Текст книги "То, что сильнее (сборник)"

Автор книги: Мария Метлицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Симка-Симона

Эта безумная Симка появилась в нашем доме года три спустя после всеобщего заселения. Кооператив наш считался блатным и престижным, в хорошем тихом месте, у большого старинного и, естественно, заброшенного парка – бывшей графской усадьбы. Контингент в основном был достаточно однороден – молодые ребята с маленькими детьми из обеспеченных и приличных семей. Квартиры были построены нашими родителями, по горло насытившимися житьем с молодыми и их народившимися детьми. Трем поколениям вместе было уже трудновато. Да и дело это было вполне доступное и несложное в те годы – не чета времени нынешнему, когда отделить уже взрослых детей для основной массы обычного люда стало чем-то недоступным и даже фантастическим.

Мы были молодыми и счастливыми, слегка одуревшими от свалившегося на нас счастья – просторные кухни, собственные спальни, отдельные детские, а главное – полная самостийность и свобода. Часов до трех ночи хлопали двери – мы бегали в гости друг к другу. По любому поводу – посмотреть обои, новую детскую кушетку, только что купленные шторы. Хотя и повод особенно не был нужен – просто расслабиться, потрепаться, перекурить очередную сплетню – сил на все это тогда еще было предостаточно. Дружили все и со всеми, это потом, спустя некоторое время, начались интриги и сплетни, кто-то с кем-то переругался, кто-то перестал общаться, поняв, что бывают просто чужие тебе люди. В общем, после дрязг и распрей все постепенно встало на свои места, и уже образовались прочные дружеские союзы по интересам и общности духа. Словом, те, что, скорее всего, до конца жизни.

Итак, Симка возникла в нашем «курятнике» на детской площадке, где в песочнице копошились наши дети, а мы чуть поодаль тренировались в остроумии и делились основательным, как нам казалось тогда, багажом жизненного опыта.

Она чуть притормозила, цепко оглядев нашу компанию, и уверенно направилась к нам – тощая, слегка пучеглазая, с небрежным хвостом на затылке, в затертых джинсах и какой-то невнятной старой куртешке. За руку она держала маленькую девочку лет трех, а за ней шествовали два подростка лет по четырнадцать, оба красавца – брюнет и блондин. Решительно подрулила к нам и представилась.

Мы приняли ее настороженно и, пожалуй, не слишком дружелюбно. Но через несколько минут уже молчали все – говорила одна Симка. Солировала она без остановки минут сорок. За это время она нам рассказала, по-моему, все про всю свою жизнь. Про то, что воспитывал ее отец, а позже – недобрая мачеха, поскольку родная мать бросила ее еще в раннем детстве, про три своих не очень удачных брака, про своих детей – старшего сына от первого брака, с чьим отцом она разошлась по причине его мужской слабости, про второго мужа – вдовца с ребенком, выпивоху и гуляку, и про то, как после их развода сын ее второго мужа отказался жить с родным отцом, а она, Симка, усыновила и полюбила его накрепко, сразу всем сердцем, и считает своим вторым сыном. И также про третьего мужа, Пузана, как неуважительно назвала его она. Сказав еще пренебрежительно, что мужичок он так себе, херовенький, но жить-то надо, на шее-то два подростка, да вот еще и девочку родила. От него, от Пузана, да нет, не от любви, но не аборт же делать – грех-то какой.

Трещала она как пулемет с нескончаемой лентой, громко смеялась, закидывая голову назад и показывая крупные, ровные, белые зубы. Мы были слегка обескуражены: во-первых, такая решительно никому не нужная откровенность, во-вторых, какие уж там манеры – абсолютная, даже слегка шокирующая простота. Да и вообще чудная какая-то, малость чокнутая тетка, которая к тому же была старше нас лет на десять.

Промоноложив и совсем не интересуясь нашей реакцией, она посмотрела на часы и вытряхнула из песочницы свою расплакавшуюся дочку. А потом махнула рукой, подзывая своих мальчишек, мирно трепавшихся на лавочке недалеко от детской площадки. Небрежно кивнула нам и гордо удалилась с высоко поднятой головой. Мы молча переглянулись, переваривая этот громкий визит, пока одна из нас кратко не прокомментировала:

– Ку-ку. Ну полное ку-ку.

– Даже хуже, – добавила другая.

– Отмороженная на всю голову, – согласилась третья.

– Без чердака, – подтвердила четвертая.

И мы все дружно с этим согласились. Но постепенно к Симке привыкли, и нас уже не так коробило от ее откровенностей. Правда, нас все же слегка шокировали ненужные подробности ее семейной жизни. И когда я встречала их на улице с Пузаном, мне даже казалось, что он мой старый знакомый, даже слегка родственник, про которого я знаю почти все – про привычку храпеть перед телевизором, закрыв лицо газетой, про пачку макарон с маслом на ужин, про брошенные в ванной грязные носки на полу и даже про неохотное исполнение супружеского долга – редко, коротко и скучно. При встрече с ним я почему-то опускала глаза – как-то было неловко. Думаю, такие чувства испытывала не одна я.

Однажды Симка позвала нас на день рождения – муж был в отъезде. Квартира оказалась ужасно захламленной, в неразобранных тюках и коробках: ни уюта, ни чистоты – ни боже мой. На столе стояли разноцветные невпопад тарелки. Салат был порезан, скорее порублен, на скорую руку: картошка – на четыре части, помидоры-огурцы – пополам. Тут же было выставлено и горячее, ставшее уже холодным, – котлеты величиной с ладонь. Симка опять бесконечно солировала – ведь это был ее официальный бенефис. Мы выпили вина, и нам почему-то стало очень весело – расслабились на полную катушку, перекрикивали друг друга, громко пели песни и даже танцевали. У Симки был звонкий и сильный голос, пела она чисто и правильно – еще бы, дирижер-хоровик.

Спустя пару лет пошли в первый класс наши дети, и мой сын и Симкина дочь оказались в одном классе. После уроков мы встречали их у школы. Симка была какая-то потухшая, грустная, тихая, совсем не похожая на себя.

– Хреново у меня все, – сказала она.

И пояснила: с Пузаном хреново, мальчишки его на дух не переносят, и это у них взаимно. У мальчишек возраст сейчас – не приведи господи, а он, болван, ничего знать не хочет. Да и сама Симка его уже еле терпит – все раздражает, и все противно. Вот тебе и брак по разуму, грустно заключила она. В общем, где у любимого родинка, там у нелюбимого бородавка.

– Какой же выход? – сочувственно спросила я.

– Да никакого, – грустно ответила Симка, – куда я с тремя детьми и с моей профессией? Да и возраст, сорок – это не шутка.

– Что ж теперь, до конца жизни маяться? – удивилась я, пожалев бедную Симку.

Она не ответила, а посмотрела вдаль и только пожала плечами. Я взглянула на нее и увидела усталую и неухоженную немолодую тетку с воспаленными печальными глазами и длинным унылым носом. Больше всего тогда (как, впрочем, и сейчас) я жалела людей, живущих в отсутствие любви. Потом Симка грустно добавила, что печалится о том, что ушла от своего второго мужа, человека пьющего, но остроумного и веселого, пусть даже с загулами и страстишками, но там была жизнь, по крайней мере, а здесь – одно вязкое и тягучее болото.

– В общем, променяла счастье на несчастье, – грустно заключила она.

Потом мы не виделись долго – пару месяцев, кажется, сильно болел мой ребенок, а когда он вернулся в школу, Симкину девочку после уроков встречали старшие братья – по очереди. И каждый внимательно и заботливо проверял, завязаны ли шнурки на сапожках, и плотно подтягивал ей шарфик.

Симку я встретила случайно в центре, абсолютно не узнав и почти пройдя мимо – это она окликнула. Передо мной была прежняя бодрая Симка, громкая и веселая. Хотя нет, какая там прежняя! Передо мной стояла роскошная и стройная красавица в шикарной, до пят, норковой шубе, с дивно подведенными крупными глазами, длиннющими ресницами, тонким носом и прекрасно уложенными блестящими волосами. Передо мной стояла записная красавица.

– Ты? – растерянно пробормотала я.

– А кто же? – довольная произведенным эффектом, громко рассмеялась Симка, дожевывая пончик и посыпая глянцевую норку сахарной пудрой.

– Господи, да тебя не узнать, – продолжала дивиться я, – что с тобой произошло?

Теперь я понимала Симкиных мужей и поверила в несметное количество поклонников.

– Стимул! – смеялась Симка. – Просто на все нужен стимул! – коротко объяснила она чудесные метаморфозы.

– Верю! – радовалась за Симку я. И добавила: – Ты и не Симка вовсе, ты теперь ни больше ни меньше – Симона!

Симка опять смеялась и закидывала голову назад.

А очень скоро наш дом потрясло одно удивительное и странное событие. Симка исчезла. Ну, или сбежала, так будет точнее. Прихватив всех своих троих детей, разумеется. Сбежала не только от Пузана, но и из страны вовсе. Версий было множество, и все, разумеется, разные. Так бывает, когда истинную правду не знает никто. Сбежала она с детьми и вещами в два дня, когда Пузан отъехал в очередную командировку. Как уж она решила с документами на детей, до сей поры неизвестно. Известно было только, что Пузан вернулся из командировки, а дом пустой – ни Симки, ни детей, ни вещей. И еще какая-то записка – не ищи, все равно не найдешь. Он, видимо, Симку знал хорошо и сразу в это поверил.

Дня через два, ночью, мы услышали страшный, душераздирающий крик, от которого, естественно, проснулся весь дом. Я выскочила на балкон – уже светало – и увидела человека, стоявшего на бортике балкона и державшегося за оконные рамы. Кто-то тут же вызвал какие-то службы, приехали и милиция, и пожарные, быстро развернули брезентовый квадрат под окном, а он, Пузан, все дико и неистово кричал. Кто-то выломал в квартире дверь, и его наконец втащили внутрь.

Дом до утра, конечно, уже не спал, мы перезванивались и обсуждали весь этот кошмар. Коварную Симку, естественно, все осуждали. Мне тоже, конечно же, было до слез жалко бедного, нелепого Пузана, но почему-то в голове все время вертелась мысль о Симке – одна с тремя детьми, где она? Где носило эту авантюристку, в каких нездешних краях? Ходили разные слухи, и один из них – что убежала она со своим предыдущим мужем, тем самым гулякой, перед отъездом вновь сойдясь с ним.

Прошло время. Все успокоились и про Симку почти забыли, но, встречаясь у подъезда или в магазине, все же спрашивали друг у друга: ну что там о Симоне (с моей легкой руки), ничего не слышно? Не слышно было ничего. Ничегошеньки. Как испарилась или в воду канула.

А Пузана теперь видели часто – он уже нигде не работал по причине перманентного пития, ходил обрюзгший, заброшенный, беззубый, с отекшим синеватым лицом. Ходил челноком: магазин – дом, в сетке – бутылки, пустые или полные. Как-то я видела, как из черной служебной «Волги» вылезла грузная, хорошо одетая женщина, бывшая Симкина свекровь – Пузан был из номенклатурной семьи, – и водитель понес за ней в подъезд тяжелые, полные продуктов сумки. Скоро у несчастного Пузана появилась подружка – бестелесная, серая и замызганная, за километр видно – пьющая, и сильно. Теперь они ходили в винный на пару.

А потом я уехала из этого дома – произошли перемены в моей жизни. Просто кончилась одна любовь, и началась другая. И с этим надо было что-то решать. Я и решила, как мне казалось, единственно правильно. И жизнь, слава богу, показала, что я не ошиблась. Потому что самое страшное было бы – пожалеть о сделанном, а этого, к счастью, не произошло. Несмотря ни на что.

Однажды в Москву из Америки приехала бывшая соседка по старому дому, оставшаяся близкой подругой… Мы встретились, вспомнили Симку.

– Знаешь, – сказала подруга, – как слышу о какой-то многодетной матери или училке музыки, тут же спрашиваю, как ее зовут – эмигрантский круг так тесен, – но нет, опять не она. В общем, никаких следов.

– Да, может, она и вовсе не в Штатах, а в какой-нибудь Бразилии или Южной Африке? С нее станется, она же такая, с чертями, – предположила я.

Подруга со мной согласилась.

Однажды мы с мужем оказались в Европе. Это был самый конец девяностых, преддверие нового века. В Германии встретились с близкими друзьями и решили прокатиться – Голландия, Бельгия. В общем, сказка и потрясение – что все это происходит со мной и наяву!

Заночевали еще в Германии, а утром рано ехали уже по Голландии, вылизанной и игрушечной, ни на минуту не переставая восхищаться и удивляться сказочной красоте. Изумрудным, в голубизну, лугам, стерильным кудрявым коровам, белоснежным изящным козам, словно игрушечным мельницам, стоящим по обочинам дорог, ясному, без единого облачка, небу и зеркальным, гладким дорогам.

Мы заскочили в какой-то крошечный городок выпить кофе. Была суббота, базарный день. Сам базар (в основном рыбный) расположился на маленькой круглой ратушной площади – легкие сборные металлические конструкции собирались на полдня. Над площадью витал запах свежей рыбы, огурцов и горячего хлеба. Мы объедались свежайшей селедкой – очищенной до состояния филе с маленьким оставленным хвостиком – для удобства. Есть ее надо было так: запрокидываешь голову, двумя пальцами держишь селедку за хвостик и отправляешь в рот. Божественный вкус! Тут же на решетке печется только что выловленная камбала и подается на белой горячей булке. Сверху – очищенная половинка сладчайшего огурца.

Заспанных и хмурых лиц не видно, хотя еще очень раннее утро. Мы умылись в крохотном фонтанчике, объевшиеся и осоловелые, присели на резной чугунной скамеечке и стали глазеть по сторонам.

– А вечером, – сказал наш приятель, живущий в Германии, – здесь будут танцы, гулянье и море пива, разумеется. Но никто не надерется, не набьет соседу морду, все будут веселиться, радоваться жизни и друг друга любить, – почему-то мрачно добавил он, видимо, вспоминая нашу с ним общую родину.

Мы направились к стоянке по узкой торговой улочке. И тут в витрине магазинчика, похожего на сувенирный или антикварный, я увидела роскошного фарфорового попугая – фиолетово-розового, с зеленым хохолком, на изящной деревянной веточке.

– Очень хочется птицу, – жалобно проблеяла я и заискивающе посмотрела на мужа.

– С ума сошла, как ты повезешь его в Москву? – ужаснулся он.

– Ну, просто зайду, спрошу, сколько он стоит, ну пожалуйста, – гундосила я.

Муж тяжело и глубоко вздохнул. Отказать мне ему всегда было трудно. А я уже живо представляла, как будет смотреться эта славная птичка на тумбочке рядом с телефоном. Я нырнула в мрачноватую прохладу магазинчика – внутри он оказался совсем крохотным – метров восемь-девять, не больше. За прилавком в полумраке копошилась женщина, видимо, хозяйка. Я стояла к ней спиной и рассматривала старые вещи, которые всегда завораживают, – фарфоровые часы, потемневшие бронзовые статуэтки, маленькие традиционные фруктовые голландские натюрморты в золоченых, темноватых, слишком тяжелых рамах. О своем попугае я почти забыла. Лавочка меня совершенно очаровала – сладковато пахло старой, затхлой бумагой, слегка пылью и, конечно же, временем. Я развернулась к хозяйке и обратилась к ней: «Мадам!»

Бог мой! Сколько прошло лет – десять, пятнадцать? Или больше? Передо мной стояла Симка – почти не изменившаяся, худенькая, ненакрашенная, с тем же самым хвостом на затылке.

– Боже мой, Симка, это действительно ты? – растерянно бормотала я.

Симка молчала с глазами, полными слез, и тоже ошарашенно качала головой. Она выскочила из-за своего прилавка, и мы крепко обнялись. И заревели в два голоса.

– А если бы я не запала на твоего дурацкого попугая? – без конца повторяла я.

В лавку заглянул раздраженный моим долгим отсутствием муж и увидел картину маслом: в крохотном голландском городишке, посреди замшелого антикварного магазинчика, стоит в обнимку с хозяйкой его жена, и обе рыдают в три ручья.

– Это моя соседка по… – я назвала свой прежний адрес.

Муж улыбнулся и качнул головой – вот как оно бывает. И чтобы не мешать нам, вышел на улицу покурить.

Мы наконец оторвались друг от друга.

– Ну что ты, как ты, как ты здесь?

Господи, да как ответишь на все эти вопросы?

Потом, естественно, забарабанила Симка. И я услышала историю про то, как сначала она оказалась в Америке, что мальчишки совсем взрослые, они остались там – оба тьфу-тьфу, один – программист, другой – дизайнер. У одного дом в Коннектикуте, жена, двое детей, у второго – квартира на Манхэттене, свое бюро. Правда, семьи нет по причине его «голубизны», но есть чудесный бойфренд, радостно сообщила она и засмеялась, откинув голову назад. Они оба успешны и вполне счастливы – а это самое главное. А все остальное – дерьмо, добавила Симка, было бы счастье и любовь. Вот с этим я была полностью согласна. Но на всякий случай не стала уточнять, у кого из двух ее мальчишек какая судьба. Потом она рассказала, что жила с молодым индусом в Нью-Йорке, но что-то не сложилось, потом какое-то время жила одна, давала уроки музыки, а потом снова вышла замуж. Теперь уже за голландца – кто-то познакомил, что ли. И вот уже несколько лет она здесь. Сначала жили в Амстердаме, но там дороже, а потом отец ее мужа умер, оставив в наследство эту вот лавочку, и они перебрались сюда, на родину мужа. Бизнес, конечно, идет, мягко говоря, плоховато, но все-таки у нее есть дело, да и здесь остался хороший дом, тоже наследный, у мужа приличная пенсия – на скромную жизнь хватает.

– Да и вообще в моем возрасте главное – покой, – серьезно и грустно сказала Симка. – Хватило мне страстей и беготни по горло, – добавила она. – Или нет?

– Ну, с тобой я ничему не удивлюсь, – ответила я, и мы снова обнялись.

Потом она показала фотографии дочки – та училась в Гааге на адвоката. Я внимательно рассматривала уже взрослую девушку и отметила ее явное сходство с отцом. Про свою прежнюю жизнь Симка не вспоминала и про бывшего мужа не спросила ни слова. А я, естественно, ничего не сказала. Даже если бы она и спросила. Думаю, эта правда была ей вовсе ни к чему.

Потом я извинилась, сказав, что моя компания, наверное, уже озверела. И мы стали прощаться.

– Ой, а попугай! – рассмеялась я. – Скидка-то будет по старой дружбе?

– Господи, какая там скидка? – заверещала Симка.

Она схватила из витрины попугая и принялась его упаковывать в высокую и узкую коробку.

– Так ты точно довезешь, – сказала она, протянув мне коробку. – Будешь смотреть на него и вспоминать меня. Ни за что теперь не забудешь, – хлюпнула носом Симка.

– А я тебя и так никогда не забывала, – откликнулась я. – Хотя как-то неловко, ей-богу… Ну спасибо тебе.

– О чем ты, господи! – обиделась Симка и снова хлюпнула носом. Потом рассмеялась: – Слушай, а я здесь и вправду Симона. Ну помнишь?

Я кивнула. Мы расцеловались, и я пошла к выходу. Почему-то я боялась оглянуться.

– Я тоже ничего не забыла, – сказала она мне в спину тихо-тихо.

Адресами мы почему-то не обменялись – ни ей, ни мне это не пришло в голову.

Фарфоровый попугай благополучно переехал три наземные границы и одну воздушную. А вот дома, в Москве, я его все-таки грохнула – с битьем посуды у меня всегда было на «отлично», неловкие руки. Вдребезги он не разбился, но отлетел важный хохолок зеленого цвета.

Его я приклеила – почти незаметно. Зная примету, что склеенные вещи в доме держать нельзя, я выкидывать его почему-то не решаюсь. Все-таки память. О странной, яркой и до сих пор непонятной Симке. Хотя, наверное, память не в вещах, а где-то глубоко в сердце. О ком-то – хорошая, а о ком-то – не очень. Но о Симке – точно хорошая. Несмотря ни на что. Все, конец сюжета. Хотя, наверное, это и не сюжет вовсе. Но есть так, как оно есть. Ни больше ни меньше.

Вполне счастливые женщины

Всем хороша была Настя Емельянова. Рост – метр семьдесят, не дылда по нынешним временам. Не из тех мутантов под два метра, рядом с которыми нормальный мужчина чувствует себя ущербным карликом. Под ее рост любой мужчина подойдет. Фигура – все при ней. Бедра на месте, и в лифчике без пустот. Шея длинная, запястье тонкое, ступня узкая. А про лицо и говорить нечего. Волосы светлые, легкие, глаза голубые, нос – что в фас, что в профиль. А по остальным пунктам? Тоже не придерешься. Образование высшее, работа приличная – язык, компьютер, чистый офис в центре. Квартира своя однокомнатная – родителям спасибо. Да и сама и вяжет, и печет. О ресторанах и ночных клубах не думает. С работы – домой. Бархатные брючки с маечкой, тапочки с собачьей мордой – и на диван, к телевизору – спицы, клубки. Не жена – мечта. Тихий причал. Вот только замуж никто не предлагает. Не везет просто. Ходил три года один женатик – ныл, жрал и спал. А к ночи бегом домой. На часы взглянет – и трясется от страха, как бобик. Трясся, трясся, а потом и вовсе слинял. Даже не объяснился. Если посчитать, сколько на него денег потрачено… Тут и рубашки к празднику, и одеколоны французские. А деликатесы! Икра, севрюга… Все зря! Обидно было до слез. Плакала не от горя, а от злости.

А потом появился Игорь. Все, думала, здесь повезет. Холостой, тридцать лет, фактурный, работает в солидной фирме. Не жадный. Никаких бывших жен и алиментов. Костюмы сидят как влитые, галстуки дорогие, машина приличная. Бери голыми руками. Не тут-то было. Второй год ходит. Правда, с цветами и конфетами. А толку? Она его ждет – халатик шелковый, стол под кружевной скатертью. Приборы, свечи, тихая музыка. В духовке – рыба по-польски, белое вино охлаждается, на десерт взбитые сливки с фруктами.

Он заходит, чмокает в щеку, в кресло садится, очки снимает – переносицу трет. Устал. А Настя молчит, все понимает, в душу с разговорами не лезет. Может, в душ, Игорек? Он соглашается. А она ему в ванную халат махровый голубой и тапочки в синюю клетку. Это потом уже и рыба, и вино. Все по схеме. Как мама учила. А мама у Насти – будьте любезны, авторитет! Папашу-инженера быстренько задвинула и замуж за депутата. Это в пятьдесят-то лет! Живет сейчас – говорить нечего. Сама себе сказку устроила, своими руками.

Да, так вот, Игорек после ужина уже расслабился и улыбаться начал, а она его не в койку тянет, а на диванчик к телевизору – новости эти дурацкие смотреть. Такое все мужчины любят. А сама рядом, с краешку. Спицами звяк-звяк. Ничего, мы терпеливые. Это мы вам позже покажем, на что способна умная и тонкая женщина.

А он, гад, второй год ходит, ест, нахваливает, газетки листает. А про замуж – ни-ни. Настя ждет каждый божий день, а он как воды в рот набрал. Потом Настя, конечно, от злости и обиды плачет, но он этих слез не видит. Ему одни улыбки. Ну что ему еще надо? Настя искренне не понимает. Но в руки себя берет и борьбу продолжает. Что поделаешь, вся жизнь – борьба. Так учила мама.

В мае как-то вдруг сказал: «В субботу, Настюш, на дачу поедем. Там уже сирень цветет». Какая сирень, там мамаша его живет! Так, значит, лед тронулся! Мамаша для него – первый человек. Так ей Игорь объяснял. А она его мамашу хоть и заранее терпеть не могла, но на Восьмое марта конфетки и цветочки регулярно отправляла.

Вечером Настя расстаралась: пирожков с капустой напекла, каждый с мизинец, курицу с яблоками в духовке зажарила. Все в корзиночку сложила, льняной салфеткой прикрыла. Волосы зачесала гладко, косметики никакой. Джинсы, свитерок в клеточку, белые кроссовки. В машину впорхнула – не женщина, свежий морской ветерок. Настроение замечательное. Думает, вот сейчас ситуация переломится. Конечно, в ее, Настину, пользу. Всю дорогу в машине напевала: «Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом». Тихонько так напевала, но слова-то не пустые. Пусть задумается, куда он без Насти долетит. Улыбалась – да, милый, хорошо, милый.

А в душе тревога. Какая она, его мамаша? Представляла себе ее крупной, ярко накрашенной, с сигаретой и громким голосом. В общем, вся властная такая. А оказалось, старушка – божий одуванчик. Букольки седые, синькой подкрашенные, очки на носу. Низенькая, полненькая – чистый колобок. Ну, эту мы быстро обезвредим, подумала Настя. Из машины выпорхнула – ангелица без крыльев. И здравствуйте, добрый день, и как здоровье, и какой у вас тут воздух – прямо пьешь, и сирень какая – мои любимые цветы. Бабка покивала и в дом пошла, а Настя осталась причитать у крыльца.

Время к обеду, бабка сидит, не шелохнется, сериал дурацкий смотрит. Но Настю так просто голыми руками не возьмешь. Вздохнула поглубже и корзиночку свою плетеную вытащила. И опять защебетала – где стол накрывать, Игорек? Ах, аппетит на воздухе будь здоров! Мамаша его со стула не встала, только на буфет кивнула – посуда там. Ничего, переживем. Настя волчком закрутилась. Овощи на салатные листья разложила, брынзу нарезала, базиликом присыпала. Пирожки на блюдо, курочку на куски, кружками ананасов украсила. И голоском таким мелодичным, звенящим – всех к столу! За обедом Игорь с мамашей разговаривают, вроде Насти и нет рядом. У нее комок в горле. Но на лице улыбочка – курочки еще положить? Мамаша ест, а слова доброго не скажет – ни про пирожки, ни про красоту на столе. Настя посуду собрала, в тазу моет, маникюр не жалеет, а у самой слезы из глаз от такого приема. Потом гулять пошли по поселку. Игорек оживился, про детство свое рассказывает. Здесь в футбол гоняли, здесь яблоки обрывали, здесь по ночам костры жгли. Очень интересно! А Настя идет рядом, головой кивает, а сама думает: все тебе припомню и мамаше твоей. Все до копеечки. Подожди, время придет.

Вечером в Москву засобирались – ни тебе посиделок, ни чаев вечерних, ни разговоров. Мама сыночка расцеловала, а Насте кивнула сухо, небрежно. Какое там «Была рада познакомиться» или «Приезжайте еще». Настя в машине молчала, песен уже не пела. Настроение – хуже некуда. А вот Игорек радовался – воздухом подышали, с мамой повидались, детство вспомнили. Настю от этих радостей затошнило. Так обиделась, что в первый раз его зайти не пригласила.

– Извини, дорогой, голова разболелась.

– Это у тебя от воздуха, – почему-то обрадовался он и укатил, всем вполне довольный.

Дома Настя выпила рюмку коньяку, сигарету выкурила и наревелась вдоволь. Больше всего она не любила, когда что-то шло не по плану. А потом взяла себя в руки и сказала твердо и громко, глядя в зеркало:

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого.

Следующим тактическим ходом был Настин день рождения. Все продумано до мелочей. Наряд – нежный, небесно-голубого цвета, под Настины глаза. Стол – никаких салатов с тяжелым майонезом. Руккола с помидорами и моцареллой, семга под соевым соусом, слоеный пирог с пармезаном. А главное – компания. Две семейные пары, Настины коллеги. Успешные, молодые, красивые. Настя готовила свой будущий круг.

Разговоры крутились вокруг нянь и домработниц, летнего отдыха на Сицилии или на Ибице, последних коллекций дизайнеров, новых марок машин. Женщинам этим, уже замужним и устроенным, Настя, конечно, завидовала, с удовольствием находя в них изъяны. Но сейчас ее волновало другое. Они выполняли свою функцию – своим присутствием и благополучием должны были подтолкнуть бестолкового Игоря к действиям. В подарок Игорь принес банальные бордовые розы на длинных стеблях, которые Настя не выносила, и дежурный флакон французских духов. А так хотелось увидеть маленькую бархатную коробочку с тоненьким изящным колечком! Что же, терпение и еще раз терпение. Настя загадочно улыбалась, плыла по квартире и красиво разливала кофе в изящные маленькие чашки.

После кофе решили потанцевать. Настя положила голову Игорю на плечо и обняла его за шею – легкими, невесомыми руками. В дверь раздался настойчивый, долгий звонок.

– Кто это? – удивился Игорь. – Мы еще кого-то ждем?

Настя пожала плечами, подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью стояла Лолка – соседка с пятого этажа. Дурацкая и вульгарная девица, навязчивая, как цыганка. Больше всего на свете Насте хотелось приоткрыть дверь и послать эту Лолку куда подальше. Но за спиной у нее стоял Игорь. Пришлось открыть. И изобразить нечаянную радость. Лолка стояла в красном платье с распущенными по плечам черными густыми кудрями, в босоножках на высоченных каблуках и, конечно, с сигаретой в зубах.

– Настька, я только сейчас вспомнила, что у тебя день рождения, – радовалась Лолка.

«Этого-то я и не предвидела», – с ужасом подумала Настя. Лолка сунула ошарашенной Насте в руки пакет с подарком, плечом отодвинула Настю и зашла в комнату.

– Всем приветик! – бросила она.

Все неловко замолчали.

– Чего-то у вас невесело, – удивилась Лолка. Она плюхнулась на диван и томно произнесла, обращаясь к Игорю: – Шампанского, пожалуйста!

Игорь почему-то засуетился. Настя вышла на кухню. Надо было взять себя в руки. Когда она вернулась в комнату, Игорь уже танцевал с Лолкой, плотно прижав ее к себе.

Настины гости растерянно попереглядывались и вдруг засобирались по домам. Все стояли в прихожей и благодарили Настю за чудесный вечер. В комнате Игорь с Лолкой продолжали свой бесконечный танец.

– Игорь! – хриплым голосом крикнула Настя. – Ребята уходят!

Не сразу и с некоторым усилием он оторвался от Лолки и вышел в прихожую с отрешенным лицом и отсутствующим взглядом. Проводили гостей. Вернулись в комнату. Посреди комнаты стояла Лолка и раскачивалась в такт музыке. Увидев Игоря, она протянула к нему руки, и они снова вцепились друг в друга.

Настя растерялась, она не понимала, что делать. Да нет, конечно, надо было взять эту стерву за космы и выкинуть за дверь. А выдержка, самообладание, мудрость, наконец? Устроить непотребный скандал? Нет уж, извините. Тогда все коту под хвост, все усилия. Я – тонкая и нежная. А хабалкой пусть остается Лолка. Настя стала мыть посуду. Чего ей это стоило, знал один бог. В комнате весело щебетали Игорь и Лолка.

– Лолик, – прошипела сквозь зубы Настя, – извини, мы устали.

– Да? – удивилась Лолка. – Ну я пошла. Утром приходите ко мне на кофе.

– Что?! – не смогла сдержать свое возмущение Настя. Ну не железная же она, в конце концов.

Она захлопнула дверь за Лолкой и повернулась к Игорю.

– Ну, как все прошло? – мягко спросила она.

– Отлично, малыш. А сейчас спать, я действительно жутко устал.

Настя ожидала и ночи любви, и милых семейных сплетен по поводу вечера. Ничего подобного. Игорь клюнул ее в щеку и отвернулся. Позевывая и пытаясь скрыть свое явное любопытство, спросил у Насти:

– А что, эта твоя соседка правда испанка?

– Слушай ты ее больше, цыганка наверняка. Наглая и назойливая. Парикмахерша, между прочим.

– А-а… – протянул, зевая, Игорь, никак это не прокомментировав.

Утром он уехал без завтрака. Настя целый день провалялась на диване. Ей казалось, что жизнь опять показывает ей кукиш. Игорь не появился в положенную пятницу, сказав, что у него бронхит, и старательно кашляя в трубку. А в субботу они столкнулись в подъезде. В руках у него был большой букет белых лилий.

– Ты поправился? – удивилась она.