Текст книги "Навозный жук летает в сумерках…"

Автор книги: Мария Грипе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ПРИЗНАНИЕ

– Да, о статуе знали все! Что же теперь будет?

Юнас развел руками:

– Да что угодно…

– Наверное, пока рано что-либо предполагать, – задумчиво сказал Давид.

– Но в деревне, конечно, может начаться страшный переполох, – ответила Анника.

Они стояли в комнате Юнаса, склонившись над мокрой газетой, которую только что принес Давид. По дороге сюда он попал под ливень и сейчас вытирал волосы махровым полотенцем.

– Хотя, наверное, все зависит от того, насколько рингарюдцы интересуются египетскими статуями, – предположила Анника.

Вряд ли им это особенно интересно, считал Давид. Главное, что про Рингарюд написали в газете – каждый раз, когда их деревню почему-нибудь упоминали в «Смоландском курьере», это вызывало всеобщее оживление.

– Похоже, они думают, будто в смоландских деревнях везде куда ни плюнь – древние статуи. Только боюсь, они скоро разочаруются.

Конечно, Анника была права. А кстати, как в Британском музее узнали о статуе?

– Давай газету! – Юнас взял газету и начал читать. Но там говорилось только, что из Британского музея поступил запрос, и что начат «совместный проект с Краеведческим музеем». Все очень расплывчато.

Мог ли кто-нибудь, кроме них самих, знать про шкатулку и письма?

Нет! Юнас заверил их, что это невозможно. Каждый раз, уходя из летней комнаты, он клал между половицами «салмиак», а когда возвращался, конфетка была на месте. Он, конечно, не мог гарантировать, что в дом никто не входил, но готов был голову дать на отсечение, что к шкатулке уж точно никто не прикасался.

Анника взяла газету.

– Чушь, пустая болтовня! Вообще ничего не понятно.

Юнас сочувственно посмотрел на нее.

– А тут нечего понимать. Это журналистика! Это же написал Харальд Йерпе, лучший репортер в мире!

– Да он даже не понимает, о чем говорит! – фыркнула Анника и отшвырнула газету.

– Уж кто-кто, а Харальд Йерпе понимает, – многозначительно сказал Юнас. Он знал, что Йерпе пишет так специально, чтобы ввести читателей в заблуждение – на случай, если в деле замешаны международные преступные группировки. – Ты только вспомни того типа на чердаке! Нечего говорить гадости про Йерпе, уж кто-кто, а он знает свое дело!

Зазвонил телефон, и Юнас побежал отвечать. Это был пастор Линдрот – он получил массу интересных документов из государственного архива в Вадстене и хотел, чтобы Анника как можно скорее пришла к нему. Он был очень взволнован.

– Надеюсь, ты ему ничего не сказала про письма? – спросил Юнас.

Нет, про письма Анника ничего не говорила. Но ей было как-то не по себе. Она не раз думала о том, что они одни владеют такой большой тайной. И если уж кому-то рассказывать, то Линдроту в первую очередь.

– Он священник и давал обет молчания, – сказала она.

– Вы только послушайте ее, придет же такое в голову! – возмутился Юнас.

Но Давид был с ним не согласен. Кто знает, может, они только выиграют, если расскажут Линдроту про шкатулку и письма.

– Он находчивый, – сказал Давид, – и на него можно положиться.

– Мы же пообещали друг другу никому не говорить о письмах! – Юнас был в ужасе.

– Да, да, – ответил Давид. – Но сейчас, когда подключилась пресса, ситуация изменилась. Наверное, что-то случилось! И если мы собираемся действовать самостоятельно, то берем на себя огромную ответственность.

Стало тихо. Юнас и Анника раздумывали над тем, что сказал Давид.

– А ему можно доверять? Ты действительно можешь за него поручиться? – спросил Юнас, а Давид ответил:

– Да, полностью! Отец работает с ним, и я хорошо его знаю.

– Ладно, договорились. Но только в самом крайнем случае, Анника! Поняла?

Анника кивнула и поспешила в пасторскую контору, где ее ждал Линдрот. Ей нравилось бывать там. Анника всегда обожала пастора, любила просто сидеть с ним, смотреть на него.

Линдроту было под шестьдесят. Высокий, очень высокий и сильный, с седой, слегка кудрявой шевелюрой, высоким лбом и большими, почти квадратными, ярко-голубыми глазами… Он выглядел «вкусно», говорила Анника в детстве.

Линдрот попросил Аннику сесть за стол напротив него. Копаясь в своих бумагах, он, как всегда, бормотал себе под нос. Найти на его столе нужную вещь было непросто.

– Ну-ка… что это такое… куда же я ее подевал… она была здесь… – бубнил Линдрот, а Анника тем временем откинулась на спинку стула, чувствуя, как ею постепенно овладевает хорошее настроение. Сама того не замечая, она улыбалась.

Но вот Линдрот нашел что искал, посмотрел на Аннику и тоже улыбнулся. Какое-то время они так и сидели, улыбаясь друг другу.

– Анника, Анника, – сказал наконец Линдрот и взял какую-то бумагу. – Приготовься слушать внимательно. Я тебе такое расскажу! Во-первых, представь себе, я разыскал свидетельство о смерти Андреаса Виика от 30 августа 1759 года. Здесь говорится, что в этот день он застрелился, а потом тело его сгорело.

– Да, я знаю, я слышала об этом, – с готовностью ответила Анника.

Линдрот уставился на нее своими голубыми глазами.

– Знаешь?

Анника покраснела. Она проговорилась.

– Да, кажется. Можно, я вам потом расскажу? – слегка смутившись, произнесла она.

Линдрот кивнул и, взяв следующий документ, помахал им в воздухе.

– Ну а это? Об этом ты тоже знаешь? Просто уму непостижимо, как такое могло произойти. Здесь написано, представляешь, милая Анника, что 2 июня 1764 года свидетельство о смерти Андреаса Виика было изъято. То есть он не умер! Он остался в живых и скончался только в 1785 году. Ну как такое возможно?

– Не может быть! – ужаснулась Анника.

– Этого ты не знала, да? – Линдрот казался довольным. – И это еще не все, вот послушай… Это письмо, представляешь себе, написано Петрусом Вииком, то есть почтенным отцом Андреаса. Он пережил своего сына и составил очень примечательный документ, милая Анника. Очень интересный. Начинаешь понимать, разбираться, как одно связано с другим… Ты только подумай, это письмо долгие годы лежало в архиве в Вадстене – оно, вероятно, затерялось, ведь там у них столько бумаг – но надо же ему было всплыть на свет именно сегодня! Так вот, это же просто удивительно… что это, совпадение или… Но вот само письмо, Анника, слушай!

Линдрот снова внимательно посмотрел на Аннику. Вдруг он заметил, что окно, выходившее во двор, открыто. Пастор встал и прикрыл его.

– Давай закроемся, чтобы нам никто не мешал, – сказал он и снова сел. Глаза его сверкали, вид у него был очень загадочный.

– Письмо от Петруса Виика? – переспросила Анника. – Скажите, а когда оно написано?

– Оно датировано 19 сентября 1785 года. Андреаса похоронили за день до этого, и тут еще помечено, что письмо нельзя вскрывать до тех пор, пока некоторые из ныне здравствующих членов семейств Виик, Селандер и Браксе не скончаются и с тех пор не пройдет по крайней мере пятьдесят лет. Смотри, он писал пером, как было принято в те времена. Да, и тут он переходит к своему признанию, потому что перед нами, Анника, не что иное, как признание. Тут говорится… итак, тут говорится следующее:

«То, что я в эту минуту намерен написать на этом листке бумаги – тайна. Однажды я свято поклялся, что о ней не будет известно ни одной живой душе».

– Видишь, речь идет о чем-то серьезном. Вот что он пишет дальше:

«Всемогущий на небесах, благослови мою душу. Дни мои сочтены, и совесть моя торопит меня сделать это признание».

Линдрот вздохнул и потряс седыми прядями.

– Да-а, он чувствует, что ему недолго осталось, его что-то мучает… бедный человек. Слушай, что он хочет поведать:

«16 июня 1763 года в четверть седьмого вечера меня позвали в Селандерское поместье. Эмилия Браксе, урожденная Селандер, приняла меня в своей летней комнате на чердаке. Кроме нас никого не было. Эмилия сказала мне, что чувствует близкую смерть».

Линдрот снова сделал паузу и вздохнул:

– Тут начинается самое главное, слушай внимательно, милая Анника!

«Позже тем же вечером Эмилия вынудила меня дать ей одно обещание. Это была странная и страшная просьба. После смерти тело ее следовало похоронить рядом с телом Андреаса на Лобном месте, где, как мы тогда думали, лежит мой несчастный сын. Эмилия заклинала меня сделать это».

Линдрот задумчиво провел рукой по бровям.

– Насколько я понимаю, между Эмилией Селандер и этим мальчиком, Вииком, что-то было – что-то, по всей видимости, очень серьезное. Но ведь Эмилия была замужем и… конечно, это их дело, но… вообще здесь многое непонятно.

– Я постараюсь вам объяснить позже, пожалуйста, читайте дальше, – попросила Анника.

– Да, слушай! Тут говорится такое! Это какое-то удивительное совпадение – если учесть, что сегодня утром написали в газете. Слушай внимательно!

«Эмилия также пожелала, чтобы эта злосчастная статуя, которую она до сих пор хранила у себя в сундуке, была похоронена вместе с ней…»

– На Лобном месте? – удивленно воскликнула Анника.

Значит, статуя зарыта на Лобном месте! Слышал бы это Юнас!

Линдрот продолжил:

«Однако я наотрез отказался похоронить статую рядом с Андреасом и Эмилией, так как по сей день убежден, что эта статуя, которую Андреас вынул из гробницы в Египетской земле, стала причиной его несчастий. Нельзя безнаказанно присваивать себе то, что было предано земле».

Линдрот снова остановился и задумался.

– Да, и тут Петрус Виик переходит к самому главному, – сказал он и торжественным голосом продолжил:

«1 июля 1763 года от Рождества Христова Эмилия ушла из земной жизни, и я выполнил свое обещание, в чем смиренно признаюсь. Вместе с помощником палача, Кнутом Матсоном, на следующую ночь после похорон Эмилии я забрал ее тело из семейного склепа Селандеров в рингарюдской церкви и на его место положил тяжелый предмет, а тело Эмилии – в простой сосновый гроб, который мы потом похоронили на Лобном месте. Со статуей, однако, я поступил иначе».

– Ну и ну! – Линдрот посмотрел на Аннику широко открытыми глазами.

– Какой ужас! – прошептала Анника.

– Да уж. Но это еще не все. Послушай, что было дальше, Анника! Бедняга, нелегко ему пришлось. Дальше он пишет… но, наверное, тут слишком много… короче говоря, милая Анника, Андреас вовсе не был похоронен на Лобном месте, он не умер, вместо него в его доме сгорел другой человек, которого потом похоронили на Лобном месте. Но об этом никто не знал, ведь Андреаса не было дома – по заданию Линнея он уехал в свое долгое путешествие в Южную Америку. Бедный мальчик, он узнал об этом ужасе только вернувшись домой, но Эмилии уже не было в живых.

Линдрот задумался. Анника молча ждала.

– Да, могу себе представить, каково было старику, Петрусу Виику, – он хранил эту жуткую тайну, видя, как страдает Андреас и как он ходит к гробу Эмилии, даже не подозревая, что ее там нет. Это было… да, кошмар. В конце концов он не выдержал, и его можно понять. Он рассказал Андреасу про Эмилию: будто она думала, что Андреас покончил с собой и похоронен на Лобном месте, и что она хотела, чтобы ее похоронили там же… И теперь она лежала там, рядом с чужим человеком… а не в церкви. Андреас, разумеется, пришел в негодование, накинулся на бедного отца и умолял, когда придет его черед, похоронить его рядом с Эмилией. По словам Петруса, Андреас думал, что долго не протянет: в тропиках он подхватил лихорадку, а в то время от таких болезней редко излечивались, это было очень, очень сложно. Но Андреас прожил до 1785 года, чего никак не мог предположить, когда вернулся домой, больной и несчастный. Он надеялся вскорости воссоединиться со своей возлюбленной. Да-а… и вот что пишет в своем признании Петрус Виик, на чью долю выпало такое несчастье:

«Мне пришлось принести эту ужасную клятву во второй раз».

Линдрот почесал в затылке и с чувством произнес:

– Они как будто оба сошли с ума. Не понимаю, как Петрус это выдержал. Сперва Эмилия попросила похоронить ее на Лобном месте, так как думала, что там похоронен Андреас, потом Андреас велел отцу похоронить себя там, где покоилась Эмилия. Бедный Петрус, нелегко ему пришлось. Вот как заканчивается его письмо:

«Сегодня, 19 декабря 1785 года, я выполнил и это последнее обещание и вместе с помощником палача, Кнутом Матсоном, сделал для своего сына Андреаса то же, что однажды сделал для Эмилии».

Линдрот замолчал и, не стесняясь, промокнул глаза.

– Да, удивительный старик. Ведь он был уже немолод, когда ему пришлось выполнять эти нелегкие обязательства… но он не мог отказать… он был добрым человеком. И я могу его понять. Понимаешь, милая Анника, часто на смертном одре люди просят выполнить их последнюю волю, и отказать человеку, который… который вот-вот покинет этот мир, очень сложно. А пообещав что-то, нужно непременно держать слово – и перед собой и перед Господом. По почерку видно, как дрожала его рука, он был очень взволнован, буквы стали неровными, и последние строчки почти невозможно разобрать. Но вот что тут написано:

«Я молю Господа, моего небесного Покровителя, смилуйся над моей бедной душой, во веки веков. Аминь».

– А потом слова из Библии, из книги пророка Иеремии, глава 10, стих 24: «Наказывай меня, Господи, но по правде, не во гневе Твоем, чтобы не умалить меня». Какие верные слова… бедный старик.

– Да, бедный Петрус Виик.

Они замолчали. Подумав, Анника приняла решение. Она даст Линдроту прочитать письма.

– Пастор Линдрот, я хотела кое-что…

– Да, милая Анника?..

Линдрот перегнулся через стол, чтобы лучше слышать, и Анника рассказала ему о шкатулке и письмах, кратко изложив их содержание.

– Хотите прочитать? – с готовностью предложила она. – Я могу принести!

– Да, спасибо. Милая Анника, я с удовольствием прочту…

Анника понимала, что Линдроту не терпится поскорее увидеть письма, и встала. Линдрот проводил ее до самой калитки.

– Да, Анника, какие удивительные вещи. Теперь мы знаем, где его могила – меня это всегда очень интересовало, но я даже представить себе не мог, что ученик Линнея похоронен у нас, на Горке висельников… Надо будет поставить памятную доску… Ведь это же никуда не годится – здесь лежит наш великий земляк, и никто об этом не знает… И надо же, Петрус Виик решился на такой шаг… ведь он же был пономарем. Я считаю, это очень благородно – Петрус Виик совершил отважный, самостоятельный поступок, а значит, у него было доброе сердце и здравый рассудок.

Они стояли у калитки, Анника уже вышла на дорогу.

– До скорого, пастор. Я сейчас же вернусь с письмами!

Линдрот кивнул и сказал, что сделает пока копии документов. А потом… Он понизил голос до шепота:

– Слушай, Анника, а не спуститься ли нам с тобой в крипту, в церковь – ведь мы вполне могли бы взглянуть на склеп Селандеров, ну так, проведать обстановку. У меня тут ключи…

Анника побежала домой за велосипедом. К счастью, по дороге она не встретила ни Юнаса, ни Давида. Правда, она застала их в Селандерском поместье. Анника боялась, что Юнас не захочет показывать Линдроту письма, но убедить Юнаса и Давида оказалось проще, чем она думала. Что же, это только справедливо, согласился Юнас, услышав, какие потрясающие вещи рассказал Линдрот.

Анника ни словом не обмолвилась о том, что они с Линдротом собрались спуститься в Селандерский склеп. Попробуй тогда отделайся от Юнаса, а брать его с собой, пожалуй, не стоило.

Когда Анника приехала, Линдрот стоял у двери, позвякивая связкой ключей. Сперва они спрятали шкатулку в сакристии[3]3
  Сакристия – часть католического храма, сбоку или впереди алтаря; здесь хранятся священные сосуды, облачения и т. п.


[Закрыть], а потом спустились в крипту. Наверху, на хорах, отец Давида играл на органе. Это была красивая, немного грустная мелодия, сопровождавшая Аннику и Линдрота все время, пока они спускались.

Линдрота переполняли любопытство и нетерпение, бог знает, сколько он здесь не был – наверное, с тех пор, когда старый король, объезжая страну, посетил Рингарюд.

– Должен сказать тебе, милая Анника, что я не особенно пекусь о мертвых. Живые важнее, вот мое мнение.

Он вставил ключ в старую железную дверь, и она со скрипом отворилась. Электричества внизу не было, поэтому им пришлось довольствоваться старым штормовым фонарем, который Линдрот хранил в сакристии. Пока они спускались по темной узкой лестнице, Линдрот что-то бормотал. Ступеньки были крутые, каменные. Аннику и Линдрота обдавали волны холодного, влажного воздуха, и пламя фонаря дрожало. Анника не решалась смотреть по сторонам: между колоннами и в арках она краем глаза видела бесчисленные контуры темных гробов.

– Страшно? – спросил, слегка улыбаясь, Линдрот.

– Да, немножко…

– Мы почти пришли… Где-то здесь должен быть склеп Селандеров. Кажется, тут…

Линдроту пришлось сильно пригнуться. Он остановился и посветил. Протянув руку, он постучал по крышке какого-то гроба и стук эхом разнесся по крипте.

– Вот здесь гроб Эмилии, – сказал он. – То есть, здесь она должна лежать… но не лежит… если верить признанию, которое мы только что прочитали… если только ее не перенесли сюда позже, но ни в каких документах об этом не говорится… следовательно… Как там написано в признании? Он вынул тело из гроба и на его место… положил «тяжелый предмет», кажется так, да?

Глаза Линдрота сияли, он вдруг замолчал. В свете фонаря Анника заметила, что у него озорной и немного загадочный вид.

– О чем вы подумали?

– Знаешь, Анника, знаешь… – голос Линдрота звучал немного мечтательно. – Мне кажется, я начинаю догадываться… да-да, мне кажется, я знаю, что сделал Петрус Виик…

Линдрот внимательно посмотрел на Аннику своими большими ясными глазами.

– Этот предмет, – загадочно сказал он, – а что, если… – но вдруг замолчал, будто прикусил язык, поднял фонарь и быстро отвернулся.

– Нет, ничего, – сказал он. – Пойдем, милая Анника. Пойдем назад. По крайней мере, склеп Селандеров мы осмотрели.

Когда они снова оказались наверху, Анника облегченно вздохнула. Через витражи просвечивало солнце, а папа Давида все еще играл эту удивительную мелодию.

На улице перед церковью Линдрот отдал Аннике копии писем.

– Спасибо, милая Анника, спасибо за компанию!

Анника поехала домой. Не прошло и двух часов, как снова позвонил Линдрот. Он прочел письма и был потрясен.

– Я не мог оторваться, и скажу тебе без малейшего смущения, что несколько раз чуть не заплакал…

Особенно Линдрота тронула судьба Эмилии. Так же как и Аннике, Линдроту казалось, что ее образ прорисовывается в этих письмах удивительно четко, хотя писала их не она.

– Какая замечательная девушка, сильная и одновременно нежная и любящая. В том-то и суть, – добавил Линдрот, – только по-настоящему сильные люди могут быть нежными и любящими… А ты не задумывалась об этом, Анника?

– Теперь, когда вы об этом сказали, я начинаю понимать… Если ты слабый, то все время занят только собой, и для других ничего не остается. А что вы думаете об Андреасе? Какое мнение у вас сложилось о нем?

Линдрот смущенно прокашлялся.

– Да-а, это, конечно… так сказать, великий ум… этого нельзя не признать… его мысли очень глубоки и оригинальны, хотя я и не все понял… да-да, интересная личность этот Андреас Виик, но, честно говоря, лично меня больше тронула Эмилия.

– И меня тоже! Она человечнее, – сказала Анника.

– Возможно… возможно… Да-а, большое тебе спасибо за то, что ты познакомила меня с удивительными судьбами этих людей, Анника! Должен сказать, я многому у них научился…

ТЯЖЕЛЫЙ ПРЕДМЕТ

После обеда над Рингарюдом все время кружила гроза. Один ливень сменялся другим, в промежутках светило солнце.

Настал вечер. Тучи вроде бы отступили за горы. Зато теперь начался сильный ветер.

Сегодня Юнас был в Селандерском поместье один. Давид и Анника вместе пошли на вечеринку, куда таких маленьких, как Юнас, не приглашали. Но Юнаса это не волновало, у него были дела поважнее.

Он был в комнате с цветами, где все так же тикали старые напольные часы, хрипло отбивая каждый час. Юнас сидел перед догорающей свечкой, держа в руке копию признания Петруса Виика. Он перечитал это признание столько раз, что помнил почти наизусть.

Нет ли тут какой тайны?

Юнас сделал глубокий вдох и сосредоточился. Еще немного, и разгадка у него в руках! Он уже почти вышел на след.

Все, теперь все ясно! Наконец-то он все понял!

Похоже, Петрус Виик все-таки проговорился!

Юнас больше не мог сидеть на месте. Он вскочил и стал беспокойно расхаживать взад-вперед, заглатывая одну за другой конфетки «салмиака».

Но как это проверить? Как ему поступить?

Вдруг задрожали оконные стекла. Это приближался вечерний поезд, и вещи в комнате, одна за другой, зазвенели и задребезжали, затряслись и запрыгали. Пламя свечки затрепетало.

Когда поезд проехал, Юнас уже знал, что ему делать. Он сразу же пошел к телефону и позвонил пастору Линдроту домой.

– Это Юнас Берглунд, – сказал он. – Можно с вами поговорить?

Линдрот не раздумывая пригласил его прийти.

Как только Юнас повесил трубку, свечка вспыхнула и тут же погасла. Она догорела, и Юнасу пришлось пробираться к двери на ощупь.

Выйдя на улицу, Юнас заметил, что ветер усилился, а пока он ехал к дому пастора, порывы стали еще сильнее. По небу неслись облака, деревья качались и швыряли на дорогу огромные тени. В природе сейчас были мощь и сила, которые вполне отвечали настроению Юнаса.

Наконец он добрался до дома пастора, и едва успел слезть с велосипеда, как Линдрот открыл ему дверь.

– Заходи скорей, пока тебя не унесло ветром! – сказал он, и Юнас быстро вошел в дом.

– Нам здесь никто не помешает? – спросил Юнас, оглядевшись по сторонам.

На втором этаже послышались шаги.

– Пойдем на всякий случай ко мне, – ответил Линдрот и повел его в свой кабинет.

Это была большая комната с книжными шкафами вдоль стен и камином, в котором потрескивали поленья. Линдрот подошел и пошевелил дрова.

– Хочешь что-нибудь попить? – спросил он.

– Нет, спасибо, – сказал Юнас и продолжил: – Пастор, я только что прочитал признание Петруса Виика, копию которого вы дали Аннике.

Линдрот обернулся и с интересом посмотрел на Юнаса. Они стояли лицом к лицу, изучающе глядя друг на друга. Линдрот оживленно закивал.

– И?

– Ну-у… и, кажется, я кое-что понял! – Юнас почувствовал комок в горле и сглотнул.

– Ты точно не хочешь пить? – еще раз предложил Линдрот, но Юнас покачал головой – сейчас не до этого.

– Так ты говоришь… ты что-то понял? – сказал Линдрот. Его глаза блестели. – Очень интересно…

– Это касается статуи! – проговорил Юнас тихим напряженным голосом. – Он пишет, что заменил тело в гробу…

– … каким-то тяжелым предметом! – договорил за него Линдрот, широко раскрыв глаза.

– Вот именно! – отозвался Юнас. – Тяжелый предмет…

У Юнаса запершило в горле и он достал коробочку с «салмиаком». Положил в рот одну конфетку, но потом вспомнил о Линдроте:

– Хотите «салмиак»?

Линдрот с любопытством посмотрел на коробочку.

– А что это такое? Что-то сладкое?

– Нет, скорее, острое… Помогает думать.

– Ах, вот оно что… Спасибо, Юнас, с удовольствием!

Линдрот засунул «салмиак» в рот.

– Отлично! – распробовав, сказал он. – По-моему, очень приятный вкус.

– По-моему, тоже, – ответил Юнас. – Но вообще «салмиак» никому не нравится, наверное, слишком необычно…

– Так это же самое интересное, когда необычно, – отозвался Линдрот.

– Вот именно, хотя некоторые этого не понимают, – сказал Юнас. – Но на чем мы остановились?

– Как же… на тяжелом предмете… – Линдрот смаковал каждое слово.

Юнас пытливо посмотрел на него:

– Вам это о чем-нибудь говорит?

Линдрот ответил не сразу, он отвел глаза и посмотрел на огонь.

– А тебе, Юнас? – тихо спросил он.

– Думаю, да! Жалко, меня не было с вами сегодня, когда вы с Анникой спускались в крипту!

Линдрот взглянул на Юнаса.

– Почему?

Они посмотрели друг на друга. Линдрот был сильно взволнован.

– Потому что тогда я бы попробовал немного качнуть гроб, – осторожно проговорил Юнас.

– То есть, ты хочешь сказать?.. Знаешь, Юнас, я сам еле удержался и чуть было не сделал то же самое! – воскликнул Линдрот.

– Может быть, еще не поздно? – многозначительно произнес Юнас.

Линдрот посмотрел на часы, но ничего не ответил.

– Что, если нам?.. – осторожно продолжал Юнас.

– Но… – Линдрот взглянул на часы. – Скоро десять…

– Просто чуть-чуть качнем? – предложил Юнас.

– Ага… чтобы по звуку определить… – Линдрот взял ключи от церкви. – А что, если Сванте?.. – начал было он, но не договорил.

Дорога до церкви заняла всего минуты две. Было темно, дул ветер, но Линдрот взял с собой штормовой фонарь. Он сказал, что у него везде висят штормовые фонари – ведь у них такой приятный свет.

– Могу понести! – предложил Юнас.

– Можешь взять, когда будем спускаться, внизу нет электричества. Я не раз заводил об этом речь в правлении коммуны, но там сидят такие скупердяи…

– Наверху горит свет! – сказал Юнас.

– Это Сванте Стенфельдт. Он ночами напролет возится с этой хоровой сюитой…

– А вдруг он нас увидит? – забеспокоился Юнас.

– Да нет, он сейчас вообще ничего не видит и не слышит, – заверил Юнаса Линдрот и отпер дверь в сакристию.

Навстречу им полилась музыка. Линдрот остановился и прислушался.

– Это ларго, – сказал он. – Сванте сочинил тут одну небольшую мелодию, очень трогательную… и я должен написать к ней слова, но у меня никак не получается.

– Ничего, получится, – подбодрил его Юнас.

– Думаешь? – вздохнул Линдрот. – Это совсем непросто. Эти слова, они все время прячутся от меня… понимаешь, они есть, но прячутся в музыке…

Линдрот грустно покачал головой. Из шкафа в сакристии он достал еще один штормовой фонарь и зажег его.

– Теперь у нас два фонаря. Пригодится, там внизу кромешная тьма, – Линдрот протянул Юнасу фонарь. – Ты готов, Юнас? Идем?

Юнас радостно кивнул. Линдрот открыл железную дверь.

– Смотри, не упади, спускайся осторожно!

– Не волнуйтесь! – сказал Юнас.

Линдрот пошел впереди, но посередине лестницы остановился.

– Нет ли у тебя еще такой горькой конфетки? Очень бодрит.

Юнас поспешно достал коробочку с «салмиаком»:

– Возьмите две!

– Благодарю! Большое спасибо…

Они спускались все ниже и ниже в темноту. Юнас поднял свой фонарь и посветил вокруг.

– Сколько гробов, – сказал он.

– Да, это старая церковь, – ответил Линдрот. – Пригнись! Потолок здесь не особенно высокий… Да-а, Юнас… скоро мы узнаем, верно ли наше маленькое предположение…

Прямо под ногами у Юнаса юркнула крыса. Не то чтобы он испугался, но приятного в этом было мало. Тут и там раздавался испуганный шорох. Юнас пожалел, что не взял с собой магнитофон. Какой получился бы репортаж!

– Так, посмотрим! – послышался голос Линдрота. – Вот гроб Эмилии. «Эмилия Браксе, урожденная Селандер».

– Как хорошо сохранился, – со знанием дела заметил Юнас, подошел к гробу и поставил фонарь на его крышку.

– Первоклассная древесина, – ответил Линдрот, постучав по крышке. – Ну что, приступим?

Юнас кивнул. Они отставили фонари в сторону. Линдрот потер руки.

– Придется поднатужиться, – сказал он. – Будет нелегко. Но попробовать можно…

Линдрот взялся за изголовье гроба, а Юнас обхватил другой конец. Но поднять гроб оказалось не так просто. Он был как будто из свинца и не двигался с места. Линдрот почесал затылок.

– Ты подумай, какой тяжелый!

– Не будем сдаваться, – ответил Юнас.

– Может, объединим наши усилия и попробуем вместе с одного конца? – предложил Линдрот.

Они вместе взялись за изголовье, и дело пошло на лад.

– Давай попробуем осторожно качнуть его, – сказал Линдрот. – Раз, два, три!

Они изрядно вспотели, прежде чем им, наконец, удалось немного качнуть гроб. Внутри раздался глухой стук.

– Слышите? – возбужденно прошептал Юнас. От удивления они выпустили гроб из рук. И радостно переглянулись. Глаза Линдрота сияли.

– Видишь, Юнас? Видишь? Не такие уж мы с тобой простаки! Этот звук… как бы выразиться… человеческие останки не могут издавать такой звук… потому что после стольких лет остаются только кости да труха. Поэтому можно считать, что… что…

Линдрот от возбуждения стал заикаться, и Юнас договорил за него:

– Что в этом гробу лежит статуя. Вы совершенно правы!

– Да, похоже на то… Ну надо же, Юнас!

– И как мы ее отсюда вытащим? – спросил Юнас, готовый сразу же приступить к работе.

Но Линдрот сказал, что надо подождать. Жаль, конечно, но не стоит спешить… Пастор казался обеспокоенным.

– Да, очень жаль, – повторил он. – Но надо сначала выяснить, как это делается, потом все грамотно организовать. И как можно скорее! Затягивать нельзя… и нельзя допустить никаких бумажных проволочек. Я против!

– Я тоже! – решительно заявил Юнас. – На это мы не пойдем!

– Слушай, Юнас, интересно, а как ты догадался? – спросил Линдрот.

Юнас важно ответил, что на него снизошло озарение. Ему показалось, что Петрус Виик проговорился, когда упомянул о «тяжелом предмете»! Если бы речь шла о камне, например, он бы наверняка сказал об этом прямо. Но Петрус Виик хитрил – он написал, что поступил со статуей как-то «иначе», но не рассказал как. Вот Юнас и догадался

– Ловко! – похвалил Линдрот Юнаса.

– Ну а вы? Как вы догадались?

Линдрот объяснил, что поставил себя на место Петруса Виика, попытался представить, что он чувствовал и как рассуждал. «Нельзя безнаказанно присваивать себе то, что было предано земле», – писал Виик. Вспомним, что статуя тоже однажды была предана земле. Что же получается?

– То, что пришло из могилы, пусть в нее и вернется! Вот как я подумал, – сказал Линдрот. – Видимо, так же думал бедный страдалец Петрус Виик и положил эту злосчастную находку в гроб Эмилии, чтобы статуя снова обрела покой. Вот как я рассуждал!

– Гениально! – похвалил его Юнас.

– Да, Юнас, не такие уж мы с тобой простофили. Они радостно переглянулись – оба были довольны друг другом. Юнас еще раз покосился на гроб.

– Может, качнем еще раз? – предложил он.

Они снова взялись за гроб и, приподняв, качнули. Никаких сомнений! Внутри со стуком перекатывался какой-то тяжелый предмет.

– Ну что ж! Теперь остается только договориться о вскрытии склепа! – с энтузиазмом сказал Линдрот. – А нет ли у тебя еще такой горькой конфетки? Они как-то удивительно бодрят.