Текст книги "Фонарь Диогена"

Автор книги: Мария Брикер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Меня из агентства прислали, – кокетливо заявила дама в горошек. – Ты, что ль, у нас олигарх Верховцев будешь?

Никита нервно кивнул, но скорее это был не кивок, а судорога.

– Тогда поцелуй уже свою дорогую супругу, Никитушка, и проводи меня в кухню, времени маловато, припозднилась я малость, ужин надо успеть состряпать. Ты, это, извиняй, что я сразу на «ты» перешла. Это я так тебя адаптирую, нам ведь привыкать друг к другу времени нет, а теплоту отношений продемонстрировать гостю надо…

– Вы Вика? – пролепетал Никита Андреевич, с ужасом глядя на чудовище в платье.

– Какая тебе разница – Вика, не Вика? Лилей меня зови, как свою супругу. А то запутаешься еще в именах, грешным делом. И на «ты» ко мне обращайся, дурень! Я же жена твоя, – ласково попросила женщина, потрепала Никиту по щеке и, отстранив его с порога крутым бедром, протиснулась в прихожую, а потом, без всяких церемоний, в гостиную-столовую, и замерла посреди комнаты. – Шикарные хоромки! – присвистнула женщина, придирчиво озираясь по сторонам. – Размером с нашу свиноферму. Стол, стало быть, тут накрывать будем? – полюбопытствовала она.

– У вас платье желтое, – радостно заметил Никита, невежливо ткнув пальцем в сторону дамы, хмыкнул и истерически захохотал, трясясь всем телом. – Платье желтое! – ржал он, свалившись на пол и катаясь по ковру в истерике. – А стол будем накрывать здесь. Да, милая! Здесь! Прямо здесь и накроем. Сейчас же! Платье желтое! Желтое платье, бл… Оно желтое! С большими титьками! Титьки в желтом платье! Викочка, то есть Лилечка, я тебя люблю, солнышко ты мое желтоперое! Шахновский! В каком агентстве ты ее заказал? Я убью тебя, лодочник!!! – дикий крик разнесся эхом по гостиной и внезапно стих. Верховцев вскочил, не понимая, что произошло. Лицо его было мокрым, вода неприятно залилась за шиворот.

– Извини, – женщина осторожно поставила на стол пустой графин.

– Ничего, вы тоже, это самое, – крякнул Никита, уселся на диван и уронил голову на руки.

– Мне уйти? – поинтересовалась дама, постояла минутку, вопросительно глядя на Верховцева большими коровьими глазами, и, так и не дождавшись ответа, неторопливо пошла к двери.

– Постой! – окликнул ее Верховцев, женщина обернулась. – Жены ведь необязательно должны походить на топ-моделей?

– Необязательно, – подмигнула ему дама.

– Может, я женщин в теле люблю, чтобы – коня на скаку и в горящую избу!.. И необязательно должны быть блондинками!

– Угу. Среди жен случаются брюнетки, рыжие, русые, шатенки и пернатые.

– Пернатые, это которые в разные цвета локоны красят? – хихикнул Никита: на душе отчего-то стало полегче.

– Ну, они самые, – улыбнулась в ответ женщина, на ее щеке появилась ямочка, карие глаза залучились теплым светом.

А она милая, безнадежно отметил Никита, жаль, что такая толстая, и говорит, как деревня беспробудная.

– Но готовить все жены обязаны вкусно! – капризно заявил он.

– Само собой! Так где, говоришь, у тебя кухня? Не сиди пнем, веди, показывай! Не переживай, Никита Андреевич, все сделаем в лучшем виде, гость твой от моей стряпни не издохнет, доволен останется. Остальное, как говорится, неважно. Мало ли у кого какие предпочтения вкусовые имеются? Главное, чтобы ты свою симпатию ко мне не стеснялся при госте выражать, лучись ко мне светом, и я лаской откликнусь, чтобы видимость образцово-показательной пары создать.

Странная женщина, подумал Верховцев, ее энтузиазм и оптимизм магическим образом ему передались, даже желтое платье перестало его смущать, хотя «лучиться к ней светом» пока не получалось. И, как ни корячься, вряд ли получится к такому светом лучиться, но терять-то в любом случае нечего.

Хлопнула входная дверь, в гостиной появилась взмыленная, испуганная Глашка с двумя объемными пакетами.

– Я, это, с продуктами в пробку попала! Таксист еще, м… такой тормоз, я его м… чуть не загрызла, – доложила горничная, заметила даму и замерла.

– Глафира, познакомься, это моя новая жена! – торжественно провозгласил Верховцев. – Тоже – Лиля. С этого момента ты поступаешь в ее полное распоряжение, – дал он указание и ласково обратился к супруге: – Лилечка, познакомься, родная, это Глаша, наша горничная.

– Здрасьте, – проблеяла горничная и выронила пакеты из рук.

Глава 7
Суета сует

– Над седой равниной моря ветер тучи разгоняет. Между тучами и морем гордо реет буревестник! – шептал себе под нос Верховцев, глядя в окно гостиной.

Погодка под вечер испортилась. Небо нахмурилось, вспенилось тучами, придавило землю и прохудилось. Дождь пузырил почерневшую воду пруда, бил по стеклу и листьям декоративных кустарников, ронял крупные капли на цветы лилейника, высаженные по всему саду. Когда начался ливень, Никита решил проявить человеколюбие, навестить сволочь Шахновского и укрыть его бесчувственное тело плащ-палаткой, но Ильи на месте «парковки» не оказалось. Куда он испарился, для Верховцева осталось загадкой, но заморочиваться по этому поводу он не стал: Илюша не маленький, в конце концов. Хотя где-то в глубине души всколыхнулась тревога – от пьяного Илюши можно было всего, что угодно, ожидать. Однажды Никите пришлось снимать друга с дерева на Воробьевых горах, сам Шахновский слезать отказывался, заявив, что он – птица феникс, сейчас совьет себе гнездо и спалит его вместе со своим бренным телом, чтобы вновь возродиться из пепла обновленным. Для убедительности Илюша продемонстрировал Никите зажигалку «Зиппо» и стянул свитер и рубашку. К счастью, служба спасения прибыла прежде, чем Шахновский свил себе гнездо. Сходили на пикничок, называется! И выпили-то вроде немного, всего два ящика пива. С какого, спрашивается, перепугу Илюшу до состояния феникса развезло? Спасибо, что его в «дурку» тогда не упекли, обошлось: морду только набили для профилактики и домой отвезли.

Никита взглянул на часы: время приближалось к семи, к встрече важного гостя все было готово, стол сервирован на три персоны, из кухни тянулись чарующие ароматы. Что там стряпала его фальшивая супруга, Никите было неведомо, да и неинтересно. Плевать ему было на все с высокой колокольни! Апатия навалилась на него из-за всех последних событий, и ясно вдруг стало, что никакое меню уже не спасет положения. Но отменять ужин Никита из принципа не желал, ведь именно об этом и мечтал его недоброжелатель, положивший труп в его постель.

Глашку Никита в последний момент передумал превращать в англичанку, позвонил стилисту и отменил вызов. Старичка стало жалко: две кошмарно красивые женщины на нескольких квадратных метрах площади – это уже явный перебор. Глафира от этой новости расцвела, тут же напялила красные туфли на каблуках, короткое платьице в клеточку а-ля школьница и белоснежный передник с кружевами. Рыжие, по вине стилиста, волосы скрутила козюлькой, воткнула в них живую алую розу, губы яркой помадой намалевала и глазки с накладными ресницами потупила в пол. В образ вошла, типа, вся из себя такая последняя девственница Америки. Жуткое зрелище! Верховцев хотел было сделать ей замечание, но передумал, пусть радуется, дура набитая. На физиономии прямо написано, что она мечтает понравиться старику, а потом захомутать его. Ничего удивительного, не он первый, не он последний: Глашка всегда гостей Верховцева, среди которых встречались преимущественно люди довольно обеспеченные, принимала с трепетной заботой и нежной улыбкой на лице. Прямо само благочестие и непорочность в зачатии! А потом в деловых кругах все обсуждали, какая у него горничная шлюха. Шлюха она и есть, даже Илюше отдалась, не побрезговала. Впрочем, Шахновскому не гнушались отдаться многие женщины, девки липли к нему, как мухи к варенью. Неказистый внешне, он обладал феноменальным обаянием и магической притягательностью. Вероятно, эти качества Илья впитал вместе с грудным молоком от своей обворожительной матери, на которую внешне был катастрофически не похож, разве что брюнетистым колером.

Софья Павловна… Сонечка… Сон его юности, дурманящий, как первый поцелуй, сладкая болезнь, от которой непросто было излечиться. Даже когда Никита оправился от любовного недуга, его продолжало временами ломать, страсть накатывала внезапно и корежила душу.

Никита с грустью улыбнулся, вспоминая свой побег с дачи друга. Бежал он, как последний трус, пылко объяснившись Софье Павловне в любви. Говоря по совести, объяснение Софья Павловна сама спровоцировала, попросив Никиту в одну из летних теплых ночей (когда Илья с бабулей отбыли по какому-то бытовому делу в Москву) прокатить ее на лодке по озеру. Для вдохновения, как она игриво объяснила, и добавила, что вздумалось ей написать стрекотание кузнечиков, слезы звезд и паркий шепот воды. Паркий шепот воды… Как странно она изъяснялась, как загадочно, как красиво…

Сиреневое небо осыпблось на землю звездами и отражалось в ее черных глазах. В ту ночь она была прекрасна, как фея: струящееся белое платье, бледное лицо, длинные темные кудри рассыпаны по плечам, венок из полевых цветов – она сплела его, пока они шли по полю до лодочной станции. Красивый вышел венок из васильков и ромашек. И пахло от нее особенно: гвоздичным маслом, медом и спелой пшеницей.

О лодке она договорилась заранее. Сторож, пропитой мужичок невнятного возраста, ожидал их на берегу, сидя на сложенном ватнике и покуривая вонючую самокрутку. Никиту он смерил насмешливым взглядом и подмигнул ему! Верховцев покраснел и разозлился, а Софья Павловна сделала вид, что ничего не заметила, любезно поблагодарила мужика и пообещала вернуть лодку через час-полтора. Час-полтора… За это время можно было умереть, и Никита почти умер.

От воды шел легкий пар, квакали на берегу лягушки, жуки-водомерки рисовали на глади озера круги.

Никита, преодолевая неловкость, засучил штаны, разулся, босые ноги увязли во влажном песке. Вода была теплой, как парное молоко. Одна штанина размоталась и намокла. Он снова ее засучил, заматывал медленно, лишь бы оттянуть момент, когда придется взять Софью Павловну за руку и помочь ей перейти в лодку. Страшно было прикоснуться к ее руке, от волнения вспотели ладони – сердце запаниковало. Пока он разбирался со своими чувствами, Софья Павловна оказалась на борту самостоятельно, элегантно присела на корме, расправила платье на коленях и поманила его к себе пальчиком.

Он отпихнул лодку от берега и, как медведь, плюхнулся на сиденье, потом долго пытался разобраться с веслами. Отплыть от берега стоило ему титанических усилий. Наверное, со стороны он выглядел как дурак, но Соня лишь улыбалась, наблюдая за его мучениями.

На середине озера Софья Павловна жестом попросила его больше не грести, откинулась на сиденье и закрыла глаза. А небо все сыпало и сыпало звездами, они падали в озеро, плескались у лодки, как хмельные русалки, тонули в теплой дымке воды.

Никита тоже тонул, камнем шел ко дну, глядя на ее красивое лицо, обласканное лунным загаром. Губы ее были чуть приоткрыты, они словно манили его к ней. Так манили, что Никита не понял, как оказался рядом. Дальнейшие события он помнил смутно, в памяти запечатлелись лишь прохладный шелк ее платья, запах гвоздики, нежное прикосновение ее пальцев и легкомысленное обещание подарить ему ночь, когда он станет мужчиной.

Теперь Никита знал это наверняка: она ждала его признания, ей нужен был допинг для творчества. Вдохновила ли Софью Павловну та ночь, неизвестно, но Никиту она, безусловно, окрылила и вдохновила на подвиги.

Мужчиной он стал в то же лето, в конце августа. День был прохладный, мелко сыпалась на лицо влажная труха, скручивая длинные волосы в дурацкие девчачьи спиральки. Поиск кандидатки много времени не занял, к делу он подошел с холодным расчетом. Объект его интереса красотой не блистал: плоскогрудая девица с бесцветным лицом, худая и нескладная. Она носила очки, сутулилась, кусала губы и вечно краснела, когда он проходил мимо нее. Жила воздыхательница в соседнем подъезде и частенько подглядывала за ним из окна, прячась за занавеской. Никита нравился многим девушкам, но он сознательно выбрал самую непривлекательную влюбленную особь, чтобы стыдно позже не было перед женщиной, которую он любил.

Девчонку Никита поймал, когда она возвращалась из музыкальной школы. Бесформенный плащик, скрипка в футляре, торопливая походка, волосы, убранные в хвост, цветастый зонтик, испуганный взгляд.

Уболтать ее получилось легко – Никита был в ударе, нес какую-то ахинею, она слушала, открыв рот, и безропотно плыла в его ловушку.

Случилось все на потертом сальном диванчике в пропахшем сыростью гараже, куда Никита предложил ей прогуляться, чтобы показать свою коллекцию раритетных пластинок. Ключ он загодя одолжил за пачку кислой, но представительной «Герцеговины Флор» у парня из параллельного класса, пластинки позаимствовал у Шахновского. Проигрыватель у него был свой, купил у фарцовщика на кровные тугрики, заработанные по ночам разгрузкой вагонов на одной из товарных станций Москвы.

Кажется, она сама не ожидала, что так просто расстанется с невинностью, Никита особо не настаивал, не давил, просто показал ей пластинки, обнял за плечи, погладил по спине, коснулся губами щеки, поймал ее сухие горячие губы и неожиданно оказался сверху – инстинкт! Она не сопротивлялась – ею тоже двигал инстинкт, дрожала в его объятиях и откликалась на ласки, как опытная женщина, но когда все закончилось – разрыдалась. Он лежал на диване, смотрел на ее вздрагивающие плечи, но слов утешения не находил. Даже не отыскал в себе сил ее обнять, лишь помог застегнуть бюстгальтер и подал кофточку, провалившуюся в щель между спинкой и сиденьем дивана. Кофточка была влажной и пахла дешевыми приторными духами, неприятно пахла. Белье разочаровало: смешные хлопковые трусики и лифчик в мелкий цветочек. При виде этих цветочков, розового следа от тугой лямки на ее плече ему стало неловко и захотелось, чтобы девушка поскорее ушла. В последний момент в душе промелькнула жалость, Никита застегнул брюки и решился ее проводить.

До дома шли молча. Она всю дорогу хлюпала носом и теребила пуговицу на плаще, Никита хмуро курил. Простились у ее подъезда, он неуклюже чмокнул девчонку в висок, она еще раз шумно шмыгнула носом и исчезла из его жизни навсегда. Кажется, ее звали Марина… Или Алина? На имена у него всегда память была плохая. Сейчас Никита понимал, что поступил с ней подло, но до нее ли ему было! Совсем другая женщина занимала все его мысли и будоражила фантазию – взрослая, талантливая, совершенная, окутанная запахами тайны. От одной лишь мысли о ней пьяно кружилась голова, потели руки и останавливалось дыхание, но теперь он имел полное право потребовать от своей музы исполнения обещанного.

* * *

– Едут! Едут! – завопила Глафира, и Никите захотелось треснуть ее чем-то тяжелым по голове.

В данный момент она походила на дочку кузнеца из гениального фильма «Формула любви», что навевало нехорошие ассоциации с приездом самого графа Калиостро. Собственно, эти ассоциации в его голову полезли гораздо раньше, чем прозвучал вопль горничной. Никита еще при первом знакомстве отметил, что вредный старик похож на графа, точнее, на актера, который безупречно сыграл эту роль в картине. Радовало, что Лоренцо Веронезе, так звали возможного партнера, прекрасно говорил по-русски, хотя бы напрягаться по поводу переводчиков и языкового барьера не было необходимости.

А вот чему радовалась несравненная Виктория, которую заказал в агентстве Шахновский, оставалось для Никиты загадкой. С лучистой улыбкой она, как пава, продефилировала к дверям и замерла у порога в гостеприимной позе, расправив плечищи и выпятив грудь. Позади нее топталась Глашка, то одергивая передник, то поправляя прическу – истеричка.

– Мама-миа! – зажмурился Никита, хотел перекреститься, но не успел – Виктория-Лиля не стала ждать и широким жестом распахнула дверь сама.

– Бонжорно, синьоро! Беса ми мучо. Грацио. Белиссимо, – выдала она с порога и склонилась в русском поклоне, разгребая воздух перед собой ручищей-веслом и чуть не сбив гостя с ног мощной волной «расейского» дружелюбия.

– Велком! – присоединилась к ее приветствиям Глафира, выпрыгивая из-за могучей спины фальшивой супруги.

Но гость не обратил на нее внимания, с изумлением тараща и без того лупоглазые глаза на женушку Никиты, возвышавшуюся над ним, как скала. Кончик его носа при этом слегка шевелился, ноздри раздувались. Никита снова зажмурился. Стало ясно, почему старик морщит нос: ведь, по уверению Шахновского, он терпеть не может парфюм, а от Вики-Лили за версту разило каким-то жутким клопомором. Ситуация усугублялась с каждой минутой, но сдаваться отчего-то не хотелось.

– Синьор Веронезе! Дорогой Лоренце! – Верховцев подлетел к «супруге» и, демонстрируя свою любовь, нежно обнял ее за талию, вернее, за то место, где она, по идее, должна была располагаться. – Мои девочки не знают, что вы свободно говорите по-русски. Вы уж извините их, волнуются и лепят неизвестно что… В смысле, познакомьтесь – это моя жена Ви… Лилечка. А это горничная наша, она три курса иняза закончила, но все равно дура беспробудная, – брякнул Никита и торжественно провозгласил: – Добро пожаловать в мой дом!

Лоренце снял шляпу, отвесил поклон и протиснулся в прихожую, продолжая водить носом, как голодный еж.

– Иланг-иланг, – загадочно сказал Веронезе.

Никита замер: что-то он никогда не слышал подобного приветствия, но, дабы не ударить лицом в грязь, решил гостя поддержать.

– Иланг-иланг, – радушно улыбнулся Верховцев и протянул старику ладонь. Лоренце рассеянно пожал Никите руку, продолжая принюхиваться и разглядывать его «супругу». «Ужас!» – подумал Никита Андреевич, с трудом удерживаясь на ногах.

– Бергамот, кориандр, нероли, роза, жасмин, ирис, ваниль, бобы Тонга! Неужели это – «Любимый букет императрицы»? – восхищенно воскликнул Лоренце.

– Угадали! – радостно хихикнула супруга и хлопнула итальянца по плечу своей лапищей.

Синьор Веронезе покачнулся, как стебелек на ветру, но на ногах устоял. Никита, напротив, от шока чуть не рухнул, в полуобморочном состоянии отплыл от жены, облокотился о стену и вдруг оцепенел, настороженно прислушиваясь: ему показалось, что дверь черного хода открылась и наверх проследовали легкие шаги. Сердце отчего-то глухо стукнуло о ребра, в голове мелькнула сумасшедшая мысль, что труп Саши Зимина вылез из пруда и вернулся в его кровать. Верховцев со всей силой треснулся затылком об стену, чтобы выбить из головы этот бред. Ничего не вышло: кошмар лез в голову помимо воли, и Верховцев даже стал прикидывать, какие шаги ему предпринять, чтобы уладить проблему.

– Поразительно! – вторгся в его шизофренические мысли Веронезе. – Где вы раздобыли этот раритет, милая Вилечка? Эту эксклюзивную роскошь? Я обожаю духи, но безумно скучаю по ароматам прошлого. К сожалению, в наше время таких восхитительных парфюмов уже не сыщешь.

– Я не Вилечка, а Лилечка, – смущенно поправила итальянца женщина. – Да, не сыщешь. Духи и душа неразделимы. Раньше парфюмеры с любовью работали, частичку себя делу отдавали, а сейчас высокие технологии все заменили. А духи мне эти от прабабки достались. Ох уж она дурная у меня была! Как вспомню рассказы матушки о ней, так каждый раз удивляюсь.

– Любопытно узнать о вашей прабабушке всякие разные подробности. Вы посвятите меня в ваши семейные тайны, Вилечка? – спросил Лоренце, снова окрестив Вику-Лилю гибридом из обоих имен.

– Конечно! За столом. Только я Лилечка, – вновь сделала ему замечание «супруга».

– О, простите великодушно! – заломил руки Лоренце. – Уж больно симпатичная оговорка у вашего мужа вышла.

– Оговорки никакой нет, Вилечка – это мое домашнее прозвище, – нашлась супруга. Никита даже зауважал ее на минутку за ум и сообразительность. – Но вы можете меня так называть, если по нраву пришлось, – разрешила супруга. – А вас как, синьор Веронезе, близкие величают?

– Мама называла меня Лориком Великим, – смущенно промолвил Лоренце.

Никита не удержался и крякнул. Супруга расплылась в улыбке.

– Как мило! – восхитилась она. – Позвольте, я тоже буду вас так называть?

– Не в силах вам это запретить, Вилечка, – игриво заметил Лоренце. – Должен заметить, вам очень к лицу это платье. У моей мамы было похожее, в горшках.

– В горошках, – заливисто расхохоталась Вилечка, – а горшки, это куда писают и цветы сажают, – добавила она и ляпнула: – Обожаю желтое!

Никита тяжко вздохнул: рухнула его надежда на то, что случится чудо и ненавидящий все желтое Лоренце не обратит внимания на колер платья супруги.

– Моя мамочка тоже любила этот цвет! А я любил маму. Теперь желтый цвет в интерьере моего дома и офиса доминирует во всем, мне так уютнее, и скорбь моя становится меньше. Я по сей день так по маме скучаю! – бесхитростно заявил Лоренце.

Верховцев скривил физиономию в сочувственной гримасе, но призадумался: как же так вышло, что Шахновский выдал ему неверную информацию аж два раза подряд? Странно. В профессионализме Ильи сомневаться ему ни разу не приходилось. Пусть ошибки друга оказались Никите на руку, но… все могло обернуться иначе! Даму странную в агентстве заказал – в желтом платье. Труп Зимина они вместе зарывали – а потом он оказался в его постели… В голову Никиты полезли нехорошие мысли, и на душе стало совсем скверно.

– Бедный Лорик! – воскликнула Вилечка, притянула Лоренце к себе, жарко обняла и прижала его к своей пышной груди.

Синьор Веронезе размяк, уткнулся носом в ее декольте и на мгновение затих. Ожил, правда, быстро, затрепыхался в ее объятиях, видно, воздуха не хватило. Вилечка милостиво его отпустила, по-матерински поправила на нем слегка помятый костюмчик. Веронезе шумно вздохнул и счастливо улыбнулся.

Никита наблюдал за разворачивающимися событиями, слушал абсурдный диалог миллиардера со своей заказной женой и тихо шизел. Одна здравая мысль украдкой посетила его воспаленный мозг: если он переживет сегодняшний день, то… бросит курить!

– Что же это мы в дверях стоим! – вдруг громыхнула супруга, Лоренце подпрыгнул от неожиданности, и Вилечка продолжила заметно тише: – Негоже в дверях беседы вести. Сквозняк – дело опасное, поясницу застудите, потом радикулитом маяться будете! Не молодой ведь уже, беречься надо.

– Лиля, ну что ты такое говоришь! – закатил глаза Никита, но Лоренце, кажется, не обиделся, шустро плащик стянул, сам на вешалку его повесил, шляпу туда же запулил, игнорируя старания Глафиры, которая крутилась рядом и пыталась ему помочь. Пока Никита соображал, что и как, его фальшивая женушка подхватила Лоренце под ручку и поплыла с ним в гостиную, комментируя по ходу движения все, на что только падал глаз синьора Веронезе. Никита поплелся следом, мечтая всем сердцем, чтобы у него отсохли уши и он не слышал бы лепета Вилечки, которая несла кошмарную ахинею, пытаясь по-своему убедить гостя, как прекрасна их семейная жизнь.

– А эту вазочку нам с Никитушкой его родители подарили на свадьбу. Они ее в ГУМе на распродаже купили, – ткнула пальцем в вазу из китайского фарфора XVI века женушка. – ГУМ – это магазин такой, на Красной площади.

– Поистине бесценный подарок! – восхитился сеньор Веронезе.

– Да, бесценный! – с жаром отозвалась супруга. – Все, что от родителей детям дается, – бесценно!

– Полностью с вами согласен! – Лоренце одобрительно кивнул и уставился в потолок. – Интересная находка с подвесной балкой, – отметил он.

– Рада, что вы это оценили! Эта штука в самом деле находка – в прямом смысле этого слова. Балку Никитушка из леса принес, сам оштукатурил и морилкой по ней прошелся, потом строители ее к потолку прикандыбали. Он у меня такой молодец – на все руки мастер. Другие вон даже воды из колодца натаскать не могут, а Никитушка…

– У вас в доме нет водопровода? – изумился в очередной раз Лоренце.

– Есть! – тут же отреагировала супруга. – Но какая, скажите на милость, может быть вода в водопроводе? Ключевую надо пить воду, из источника – в ней жизнь и сила.

– Согласен! – Лоренце вновь одобрительно кивнул, прохаживаясь по гостиной и разглядывая интерьер.

Вилечка застыла статуей Свободы посреди комнаты, продолжая просвещать гостя и выдавать свои версии происхождения каждой вещи, к которой итальянец проявлял живой интерес, а проявлял он его абсолютно ко всему, и Вилечка комментировала, комментировала, комментировала… Никита равнодушно отметил, что гибридное имя, которым он случайно «жену» наградил, ей необыкновенно подходит, словно она с ним родилась, и впал в прострацию, отключившись от действительности – инстинкт самосохранения, видимо, сработал, отвечающий за нервные клетки.

– Аперитив желаете? – влезла Глафира.

Синьор Веронезе впервые обратил внимание на Глашу, скользнув по ней взглядом, словно она была неким скучным предметом интерьера.

– Пожалуй, я выпью…

– Без аперитивов обойдемся! – рявкнула Вилечка, оборвав Лоренце, тот притих и вжал голову в плечи, с легким испугом и удивлением поглядывая на женщину. – Что за мода такая – на голодный желудок алкоголь пить? – обосновала свое возражение супруга. – Так и язву недолго заработать. Закусим, а под хорошую закуску и выпить не грех. Дорогой Лорик Великий, милости просим за стол!

– Да, будьте любезны за стол, – крякнул Никита, провожая гостя в столовую, которая отделялась от гостиной лишь условно, цветом пола. – Присаживайтесь, прошу вас. Глашка, подавай! Когда доктор сыт, то и больному легче.

– Что, простите? – Лоренце уставился на Никиту с недоумением.

У Глафиры тоже случилось изменение в выражении лица, но, в отличие от итальянца, фразу она просекла, только в смысловой ряд уложить не сумела.

– Это я так… Ассоциации мучают… – озадаченно ответил Никита Андреевич и подумал, что с головой у него все-таки свершились какие-то метаморфозы.

– Бывает, у меня тоже иной раз так с голода желудок прихватит – сил нет, – усмехнулся синьор Веронезе, сосредоточился на секунду на лице Никиты, пристально его разглядывая, и снова переключился на супругу: взял ее под руку, проследовал к столу, галантно отодвинул для нее стульчик.

«Совсем обнаглел, старый развратник, – возмутился Никита Андреевич, – открыто кадрится к моей… жене и даже не смущается. Ни стыда ни совести!» Усевшись во главе стола на правах хозяина, по правую руку от гостя и левую – от жены, Верховцев нежно погладил супругу по спинке, ощутив ладонью несколько мышечных бугров, прорезанных лямкой ее внушительного бюстгальтера.

– Вилечка, что тебе положить, солнышко? – поинтересовался он, наконец-то войдя в роль заботливого мужа и оглядывая стол.

Закуска предлагалась самая обыкновенная, без изысков, но – много! Весь стол был уставлен тарелочками и блюдами со снедью. Рыба красная и белая, колбасы, сыры, солености, маринованности, кислая капуста, фаршированные рулетики ветчины, баклажаны, помидоры с сыром и чесноком, витаминные салаты, тертая морковка с яблоком, свекла с грецкими орехами, сельдь иваси с луком… С немалым удивлением Никита обнаружил на столе шпроты, красиво выложенные на блюдечке. Похоже, времена тотального дефицита оставили вечный след в голове Вилечки. Если бы его Лиля банку шпрот подала на стол, то его бизнес-партнеры выпали бы в осадок! Синьор Веронезе не выпал, напротив, заметив среди закусок деликатес эпохи расцвета социализма, обрадовался, как дитя, и смущенно придвинул блюдце к себе.

– Ностальгия, – прокомментировал он свое поведение. – В шестидесятых, когда было подписано соглашение между «Фиатом» и Волжским заводом, я был командирован в Россию на подмогу советским товарищам. Какое это было время! Нищета, заводская общага, песни под гитару, пушистый снег за окном, Новый год, скрипучий стол, мандарины и шпроты. Сейчас я словно в молодость вернулся. Прелестно, прелестно!

– Глаша, подай нам немедля водки! Под ваше настроение, Лорик, водочка отлично пойдет, а красным пойлом пусть ностальгируют французы, – распорядилась Вилечка, затолкав льняную салфетку за воротник платья, чем вызвала у гостя новую волну немотивированных восторгов. Верховцев охренел окончательно, зацепил шпроту вилкой и, капая на белоснежную скатерть маслом, засунул ее в рот. Лоренце последовал его примеру, и через минуту блюдце опустело. Глаша притащила бутылку водки и наполнила рюмки.

– За вашу замечательную семью, Никита Андреевич! – провозгласил Лоренце, опрокинул стопку, закусил огурчиком и принялся расспрашивать Вилечку о тайнах ее прабабушки и духах «Любимый букет императрицы», который после революции переименовали в банальную «Красную Москву».

– Прабабка моя, – вещала супруга, – из Рязани родом была, в Москву бежала за хорошей жизнью, в госпитале во время Гражданской войны прачкой работала, приглянулась офицеру одному раненому, заботу к нему проявила, вернулась с духами и младенца в подоле принесла, которыми наградил ее за эту заботу офицер. Дурная была! Замуж ее так никто и не взял, вроде – порченая девка, с тоски она закручинилась, камень на шею – и в реку. Бабка всю жизнь простить не могла, что бросила ее мать на произвол судьбы, но духи хранила как память, только не пользовалась, из принципа. Уж больно лихо ей после смерти матери пришлось: приютили ее дальние родственники, но батрачить на них пришлось как лошади, и обиды натерпелась она от них – не дай боженька. А мама моя в колхозе дояркой была, передовик производства. Коровки запахи посторонние не признавали, молоко не хотели давать, так флакончик и лежал непользованный. Я тоже не особо парфюм люблю, только по праздникам.

– Какая интересная история! – восхитился Лоренце.

– Жизнь еще и не такие истории выкаблучивает, – сказала Вилечка, словно в воду глядела.

– Никита Андреевич, голубчик! Что же вы ничего не кушаете? На меня не смотрите, я свое уже съел. А вы молодой и здоровый, вам силы нужны. Расслабьтесь. Решение по нашему сотрудничеству я уже принял, и ничто его не изменит. Даже труп в пруду.

– Что вы сказали?! – Верховцев закашлялся, подавившись фаршированным баклажаном, и моментально вспотел с макушки до пяток.

– Мне давеча позвонили и сообщили, что, дескать, вы убили племянника главного вашего конкурента, господина Калистратова, а труп утопили в своем пруду.

Вилечка громогласно расхохоталась, хлопнув ручищей по столу – так, что посуда зазвенела и из рюмок на скатерть выплеснулась водка. Однако ее веселья никто не поддержал. Верховцев побледнел, синьор Веронезе остался серьезным и продолжил:

– Я, как человек, ценящий логику, возразил было вашему «доброжелателю». Какой смысл вам было убивать племянника главного конкурента? Допустим, вы решились бы на подобный поступок, чтобы выбить почву из-под его ног. Но господин Калистратов – человек жесткий, на земле он стоит крепко. Переживать о смерти племянника он, несомненно, будет, но желание заключить со мной сделку не оставит его, и он продолжит свою конкурентную борьбу. Так какой вам резон совершать нечто подобное? Да и на мое решение это никак не смогло бы повлиять. Я бы понял, если бы вы захотели его подставить, под эшафот, так сказать, подвести, вину за свой проступок на него возложить. В этом случае, узнав о преступлении, я, конечно же, мгновенно порвал бы с ним всякие контакты. В таком варианте логика вашего поступка была бы понятна. Но зачем же в таком случае вам прятать труп в своем пруду? Глупо это как-то. Согласны?