Текст книги "Экспонат руками не трогать"

Автор книги: Мария Очаковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

10. Визит в полицию
Подмосковье, сентябрь 20… г.

Несмотря на то что посетителей в местном отделении полиции было раз-два и обчелся, ждать пришлось долго, группа поддержки испарилась, и Катя осталась одна.

«Прекрасно! Можно подумать, я всю жизнь об этом мечтала – скоротать часишко-другой в местном околотке», – кивнув на прощание Севке, с тоской подумала она.

Первый полицейский, сидевший сразу при входе за устрашающего вида решеткой с надписью «Дежурная часть», выдал ей лист бумаги с тем, чтобы она написала все, о чем хочет заявить. Даже эта простейшая процедура заняла минут пятнадцать. Когда текст заявления был готов (это еще минут десять), дежурного надолго поглотили телефонные переговоры, а освободившись, он почему-то послал Катю в кабинет номер 6, располагавшийся дальше по коридору. Однако в нем никого не оказалось, и ей пришлось проскучать на стуле еще полчаса. Мимо нее деловито сновали люди, перенося из кабинета в кабинет какие-то бумаги, появился человек с разбитым носом в сопровождении женщины в форме, потом парень с овчаркой на поводке. Словом, жизнь вокруг кипела, а Катерина все сидела на стуле у запертой двери. Было около одиннадцати, когда она, в последний раз посмотрев на часы, собралась уже уходить, решив, что выполнение гражданского долга и так отняло у нее слишком много времени. Но тут наконец объявился хозяин кабинета – худощавый молодой человек с едва проклюнувшейся лысиной и поэтической фамилией Гумилев. Он сразу объяснил Кате, что лишь временно замещает их штатного участкового Суслова, находящегося на учебе, но все равно выслушает ее. Судя по выражению лица, это обстоятельство его не слишком радовало.

– Теперь, пожалуйста, на словах расскажите. А то тут не все ясно, – прочитав ее заявление, со вздохом произнес он.

Катерина начала рассказ, но почему-то занервничала (хотя чего удивляться, в полиции она оказалась первый раз в жизни). Напутала время, два раза назвала Кошелева Коршуновым, наплела много лишних подробностей, разозлилась на себя и еще больше занервничала. Получилось сбивчиво и нескладно. Когда она закончила, Гумилев кашлянул, оглядел свои записи и, взяв паузу, посмотрел на Катю спокойными голубыми и очень красноречивыми глазами, поэтому она легко могла угадать его мысли: Гумилев думал, что Катя дура. В сущности, она теперь и сама так думала.

– Из вашего рассказа, гражданочка, я никак не могу понять, вы это только слышали или кое-что все-таки видели?

– Что же тут непонятного! Я же вам сказала, что слышала всю сцену из-за забора, он высокий, глухой, я даже теоретически ничего не могла бы увидеть без лестницы.

– А с лестницы увидели?

– Не было никакой лестницы, – внутри у Кати закипало раздражение. – Во всяком случае, вчера. Сегодня сын взял лестницу, чтобы посмотреть, что там…

– Тогда почему же вы, гражданочка, так уверенно говорите, что соседа ударили ножом?

– Я не говорила ножом – его пырнули, и я это слы-ша-ла! Есть у людей естественная человеческая способность – слух, аудиовосприятие. И прошу вас, не обращайтесь ко мне «гражданочка», меня зовут Екатерина.

– Но вы, Екатерина, так детально описали случившееся, как будто видели все своими глазами, и в то же время утверждаете обратное. Скажите, гра… а вот этот сосед ваш, может, он кричал, звал на помощь?

– Нет, не звал, в том-то и дело. Судя по всему, убийца был ему знаком, Кошелев не ожидал, просто не успел.

– Странно, странно… – медленно протянул Гумилев и снова нырнул глазами в блокнот. – А может, сосед ваш и этот второй, незнакомый, просто отошли от забора, вернулись, допустим, в дом. А насчет того звука, который вы так артистически описали, вам показалось, послы…

– Нет, не показалось и не послышалось, – резко оборвала его Катя. – Если я сказала, что слышала, значит, так оно и было. Понимаете, слышать – это часть моей профессии, я же актриса озвучания и довольно часто дублирую детективы. Я просто знаю, каким бывает звуковой ряд в сценах насилия, так сказать, как звучит убийство. Я на слух отличу: на шпагах фехтуют или на саблях. Когда в жертву стреляют или ее душат, в ход идет совсем другой набор шумов и звуков. А здесь, я просто уверена, соседа нашего пырнули, возможно, ножом! Удар был неожиданный, точный, старик даже вскрикнуть не успел, у него слова будто в горле застряли. Он это свое «ЧТО?» так страшно оборвал, на вдохе, как отрезал…

Полицейский с поэтической фамилией поспешил ее остановить, предложив вернуться к фактической стороне дела.

– Ясно. Стало быть, вы не верите, – устало произнесла Катерина, но все же сделала последнюю попытку: – Слушайте, отправьте туда кого-нибудь! Там ведь наверняка что-то обнаружится, какие-то улики, а может, сразу тело найдем. Ведь мы туда с сыном с утра заходили, стучали, звонили. Семена Васильевича нет как не было!

– Это еще ничего не доказывает. Он мог в магазин уйти или к родственникам уехать.

– Да нет у него никого, он один как перст. Мы, между прочим, в том месте у забора с лестницы заметили… как это у вас… следы волочения! Но заходить не стали, чтобы картину преступления не испортить, не затоптать…

– Это вы, граж… женщина, правильно сделали, не надо самодеятельности. Мы все сами обязательно проверим. Давайте так, будем считать, что сигнал ваш принят, протокольчик я составил и заявление ваше… мн-э-э, словом, спасибо вам за бдительность…

– Но как же? – возмутилась Катя. – Я думала, вы со мной пойдете смотреть, как говорится, по горячим следам? Я бы вам место показала.

– Нет, женщина, это так не делается, – тяжело вздохнув, ответил блюститель закона, протягивая ее исписанный корявым почерком бланк, – вот, лучше автограф ваш мне тут поставьте.

– А я полагала, что именно так и делается! Вам сообщают об убийстве, и вы сразу выезжаете на место преступления, – выпалила Катя на верхнем регистре.

– Успокойтесь, женщина, на ваш сигнал мы отреагируем, – тоном психотерапевта произнес Гумилев и выразительно кашлянул.

– Понятно! Воображаю себе эту реакцию, – раздраженно бросила Катя, – если вы даже на имя мое не отреагировали! Хотя я вам дважды его называла!

Полицейский промолчал, видимо, руководствуясь известной истиной, что спорят только дураки, а умные – соглашаются. Катя поняла, надо вставать и уходить. Больше от этого типа, увы, ничего не добьешься. Но номер мобильного она у него все-таки выпросила. И вечером того же дня он ей пригодился…

* * *

Гумилеву собралась звонить Таисия Федоровна. Доводов дочери она слушать не стала, и рассказ о незадавшемся визите в ОВД ее нисколько не смутил. Таисия Федоровна твердо стояла на своем и крутила телефонный диск.

– Я просто хочу рассказать то, что видела своими собственными глазами. А видела я достаточно. Они тогда на дороге едва не подрались! – Во взгляде матери чувствовалась решимость. – Ты, Катерина, человек творческий и просто не умеешь с ними разговаривать. Им нужны факты, свидетели, очевидцы. И нечему тут удивляться… ты только что-то слышала, а я видела!

– Ха-ха… Я, мам, поражаюсь твоей пионерской наивности. Свидетели им нужны! Очевидцы! Им ничего не нужно, лишь бы их оставили в покое. А мы им просто жить мешаем. Этот Гумилев смотрел на меня сегодня, как на какого-то таракана.

– Можешь говорить что угодно. Но я все равно позвоню, потому что Клим этот настоящий уголовник… В конце концов я это не для себя, а для Семена делаю. Вдруг действительно с ним что-то плохое случилось… Ой, уже семь часов, ничего, полиция работает допоздна.

– Допоздна, допоздна, мамочка… Блажен, кто верует. – Кате надоели препирательства, и она, вооружившись очками, пошла к себе читать.

Катина комната находилась в мансарде на втором этаже, как раз над спальнями Севы и мамы. Она сама ее выбрала. Ей нравилось жить на отшибе, подальше от посторонних звуков. Мамин храп за стеной, утренняя кухонная суета, собачий лай… нет уж, увольте. Так вовсе сна лишишься. А ко сну, глубокому, продолжительному, сладкому, у Кати всегда было особенное отношение. Все домочадцы, и настоящие, и бывшие, давно к этому привыкли и хорошо усвоили, что проспать Катя может долго, будить ее процедура малоприятная и с утра ее лучше не трогать.

На пороге комнаты хозяйку встретила Булька.

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь? – обратилась к ней Катя и, высунувшись в окно, посмотрела на соседский участок. Сквозь плотную желто-зеленую листву едва просматривалась узкая тропинка, ведущая к калитке, и небольшой пятачок земли с грядками у самого дома. Хорошо видна была лишь его крыша, большая, замысловатая, с давно облупившейся краской.

– Никаких признаков жизни… – продолжая разглядывать ее, задумчиво произнесла Катя. Как вдруг из маленького слухового окна, смотрящего прямо на нее, вылетела ворона и, пронзительно каркая, устремилась вдаль. В это же мгновение Катерина явственно, почти физически, кожей ощутила тревожные флюиды, исходившие от этого большого старого дома.

К окну подошла Булька, посмотрела на хозяйку, комично наморщила лоб и замолотила хвостом.

– Ну все, хватит. В любом случае я тут ни при чем, – произнесла Катя и, усевшись, наконец, за маленький письменный стол, углубилась в чтение. Роман из последних новомодных был объемным и до того скучным, что через короткое время Катю стало клонить в сон.

Тут снизу раздался страшный грохот, зазвенела посуда, и послышалось оханье Таисии Федоровны. Катя поспешно высунулась в лестничный проем.

– Мам, у тебя все в порядке?

– Да, в порядке, – ледяным тоном ответила Таисия Федоровна и сразу продолжила в том же подозрительном тоне: – Нельзя, Буля! Фу! Не лезь ты сюда своими лапами!

Почуяв неладное, Катя спустилась в кухню и обнаружила, что весь пол залит свежесваренными зелеными щами, которые с аппетитом лакает Булька, а Таисия Федоровна, стоя на четвереньках, пытается собрать эту зеленую жижу в ведро.

– Погоди, мам, дай я тебе помогу.

– Да что уж тут… как-нибудь сама справлюсь, – в голосе матери звенела невысказанная обида.

– Вставай, вставай, тебе нельзя наклоняться, – и, схватив швабру, Катя принялась вытирать пол.

– И не надо мне помогать, слава богу, еще сама могу себя обслуживать. От вас разве дождешься… вечно то дела, то работа… конечно, все кругом заняты, одна я свободна… и мне делать нечего.

– Да что на тебя нашло? – яростно орудуя шваброй, возмутилась Катя.

– Делать мне нечего… он мне прямо так и заявил… вот ведь как получается, МНЕ ДЕЛАТЬ НЕЧЕГО.

– Кто он-то?

– Да этот твой, поэтический, из полиции…

– Мой?

– Говорит мне, мол, сначала дочка пришла. Ее, видать, слуховые галлюцинации замучили, а потом еще мать звонит и требует, чтобы ОМОН прислали, потому что кто-то там у них возле участка ссорился… вот ведь все как представил, передернул, с ног на голову перевернул!

Ситуация прояснилась – разговор с полицейским состоялся, но бдительность Таисии Федоровны тоже была не оценена. Впрочем, выступать со словами «я же тебе говорила» Катя не стала, чтобы не обидеть и без того обиженную маму. Тактичней было поохать, посокрушаться вместе с ней, что, собственно, она и сделала.

11. Северная Персия
Май, 1916 г.

Раскаленный солнечный диск скрылся за облаком. С гор подул ветер, сухой, жаркий, колючий. По желто-бурой истрескавшейся от зноя земле, прыгая на кочках, пронесся перекати-поле. Мучимые жаждой мулы покорно плелись вслед за пешим проводником, который, казалось, совсем не чувствовал усталости. Чуть замедлив шаг, он повернулся к попутчикам, сверкнув крупными белыми зубами, и произнес:

– Ага! [18]18
  Ага– господин, уважительное обращение (перс.).


[Закрыть]Осталось совсем недолго. Деревня должна быть вон за тем холмом с сухим деревом. Там вода, течет ручей, можно напоить мулов.

– Хоб [19]19
  Хоб– хорошо, согласен (перс.).


[Закрыть], – ответил один из путников, почти все его лицо скрывал плотный холщовый плат, из-под которого смотрели яркие голубые глаза.

– Только к неверным в деревню мне идти нельзя. Белый ага должен понять. Заплати мне деньги до того, как мы придем.

– Хоб, хоб, – кивнул всадник и пришпорил мула.

Вот уже пять дней путники двигались по суровой земле провинции Яст, последнему пристанищу последователей Заратуштры. Именно здесь, в труднодоступных горных лощинах, по словам проводника, находились селения зороастрийцев, хранителей одной из самых древних и загадочных религий мира, наследников древних магов. Гонимые властью и официальным исламом, они давно покинули большие города, оберегая свою веру и традиции, уходя все дальше и дальше от людей. Не считая перса-проводника, путников было трое: первого, прекрасно владеющего фарси, звали Петр Иванович Мельгунов, он был инициатором этого путешествия и вел переговоры с проводником, второй, его соотечественник, Григорий Буров, работал в русской миссии в Тикрите, он, как и третий их спутник, французский виконт Жером де Сансир, вызвался сопровождать Мельгунова, как говорится, из любви к путешествиям и приключениям.

– Зачем тебе, белый ага, эти неверные, – возобновил беседу проводник, – они поклоняются огню, бросают умерших гнить на солнце, женятся на своей родне! И ты все равно ищешь с ними встречи. Неужели ты не боишься гнева своих богов?

– Нет, Ахмед, не боюсь. Я давно изучаю этот народ, их обычаи, у них действительно есть много того, что на первый взгляд кажется странным, даже страшным, но есть и то, чему нам с тобой можно и поучиться.

– Я понял тебя, ага, тому, кто хочет постичь истинную мудрость, одной жизни мало…

Меньше чем через час за холмом перед путешественниками открылась узкая зеленая лощина, проход в которую преграждали гигантские валуны, окруженные низкими кустами иссопа. Услышав шум ручья, путники повеселели, а усталые мулы прибавили шагу. Но по-прежнему нигде не было видно никаких следов присутствия человека.

– Так где же деревня? – спешиваясь, спросил голубоглазый.

– Белый ага рассуждает так же, как солдаты, которые по приказу паши преследуют неверных. Если здесь вода, значит, здесь и деревня. Нет… эти огнепоклонники очень хитрые и никогда не строят дома у воды. Лучше страдать от жажды, чем от плетей паши. Теперь совсем близко.

После тяжелого перехода путники решили устроить короткий привал, распрягли и напоили мулов и, усевшись на траве у ручья, достали нехитрую снедь.

– Скажи, Ахмед, ты правоверный мусульманин и знаешь, где находится деревня зороастрийцев, которых ищут слуги паши. Почему тогда ты…

– Я понимаю тебя, ага. Но доносить на них Ахмед никогда не станет. Да, я мусульманин, и я счастливый человек, у меня есть дом, есть жена, которая, слава Аллаху, родила мне четырех дочерей и одного-единственного сына. Однажды он заболел страшной болезнью – все тело его покрылось черными язвами. Мулла пришел ко мне и велел увезти сына подальше из селения, чтобы от него не заразились другие жители. «Такова воля Аллаха, – сказал он, – твой сын все равно умрет». Я послушался, запряг арбу и повез Абдуллу в горы. По дороге мне встретился незнакомец. Он посмотрел на меня, на Абдуллу, достал из мешка какую-то склянку с лекарством и смазал им тело сына, а потом велел следовать за ним. Мы долго шли, пока не прибыли в какое-то далекое селение. Там три дня и три ночи незнакомец не отходил от моего Абдуллы, прикладывал к его язвам снадобья, поил сына отварами, шептал заклинания, разводил священный огонь. На четвертый день Абдулла выздоровел, и мы вернулись домой. То была деревня магов, и незнакомец, вылечивший моего сына и не попросивший ничего взамен, поклонялся пророку Зороастре. Поэтому я никогда не донесу на них слугам паши. Аллах учит быть благодарным.

– Почему же ты, Ахмед, указываешь дорогу к деревне мне?

– Ты, белый ага, ученый человек, у тебя нет злых мыслей, неверные тебе нужны, чтобы написать о них в ученых книжках.

– Ты настоящий мудрец, Ахмед. Ответь мне, давно ли ты был в деревне огнепоклонников?

– Давно, очень давно. С тех пор мой Абдулла уже вырос.

– Скажи, знает ли об их убежище кто-нибудь еще?

– Может, и знает, но держит рот на замке. Ты ведь не первый белый ага, кто искал туда дорогу.

…Расставшись с Ахмедом, путники прошли еще полчаса, прежде чем за выступом скалы показались первые постройки. Низкие, сложенные из камня, крытые дерном дома – их было не больше дюжины – теснились на небольшом зеленом пятачке у подножия горы, ступенями спускавшейся к лощине. Чуть поодаль, на возвышении располагалась самая внушительная постройка селения, издали напоминающая башню. Стая хищных птиц кружила над ее большой плоской крышей.

– Должно быть, это их святилище. Однако… где же люди? – обратился Мельгунов к своим спутникам и, подняв посох, на конце которого было привязано два лоскута черной и белой материи, помахал им над головой. То был условный знак, по которому мидийцы опознавали тех, кто пришел к ним с миром.

Путешественники прошли еще немного и остановились у сухого дерева, лежащего у дороги, ожидая, что кто-нибудь выйдет им навстречу. Мельгунов то и дело подавал условный знак.

– Есть кто живой? – крикнул он как можно громче. Эхо подхватило его голос и унесло в даль лощины. Над деревней вновь повисла тишина, нарушаемая лишь блеянием пасущихся коз и шумом ветра.

– Они нам не доверяют, боятся, давайте подождем, – произнес Мельгунов.

– Петр Иванович, а не перебьют ли нас тут из боязни? На мой взгляд, мы сильно рискуем, – вглядываясь в безлюдные дома, сказал Буров.

– Положитесь на меня, голубчик, Григорий Сергеевич, я отнюдь не новичок в зороастрийской деревне. Первыми они никогда не нападут.

– Mon Dieu! C’est quoi ça? [20]20
  Боже мой! Что это? (фр.).


[Закрыть]– в ужасе воскликнул француз, машинально вскинув ружье, и показал на парящую над деревней гигантскую птицу, в клюве которой был зажат предмет, подозрительно напоминающий отрубленную человеческую руку.

– Это черный гриф, некоторые называют ее «птица-могильщик». Хороший знак, ничего не скажешь.

– Tu calme, Gerome [21]21
  Успокойся, Жером (фр.).


[Закрыть]. Тут, как это ни парадоксально звучит, нечему удивляться. Я уже объяснял вам, что своих покойников огнепоклонники не предают ни земле, ни воде, ни огню, который для них священен. Они выставляют их тела под палящее солнце на съедение хищным птицам. Видите, как их там много, на крыше святилища.

– Боже мой, какое варварство!

– Таков их обычай. Они нам его не навязывают. Позвольте напомнить, что это мы у них в гостях, а не наоборот. Вот что меня действительно тревожит, так это полное безлюдье.

– Петр Иванович, виконт. Попробуем обойти деревню и зайти с северной стороны, – предложил Буров, показывая на узкую тропинку, идущую по краю селения.

На тропинке им по-прежнему никто не встретился, кроме нескольких цесарок и черной козы, мирно стригущей траву. Но стоило миновать последний дом, как перед их глазами открылось такое, чего ни один из путешественников, не исключая бывалого Петра Ивановича, ожидать никак не мог. С северной стороны деревни скрытые зарослями тамариска стояли четыре парусиновые палатки. Рядом был натянут просторный навес, под которым находились столы, раскладные стулья, лавки, ящики с аккуратно сложенными лопатами, кирками, щетками, ведрами. На столах лежали скребки, кисти, пылились склянки и бутыли с реактивами.

– Есть кто живой? Any body here? Ist jemand da? [22]22
  Здесь есть кто-нибудь? (англ. и нем.)


[Закрыть]– громко спросил Мельгунов и заглянул в ближайшую палатку. Ответа не последовало.

– Никого… Что это, в самом деле? Что тут произошло? Куда все делись? – вернувшись под навес, обратился Мельгунов к спутникам. Он вытащил из рюкзака флягу с водой и устало опустился на лавку под навесом. – Прошу вас, Григорий Сергеевич, виконт, проверьте, что там в других палатках.

Жером, не расстающийся ни на минуту со своим ружьем, и Буров послушно кивнули и направились к другим палаткам. Тем временем Мельгунов осмотрел стоящий под навесом стол, заметив среди склянок какую-то тетрадь, покрытую пылью, присел и в задумчивости принялся ее листать.

– Ах, вот оно что… стало быть, англичане, тут работали английские археологи, далеко что-то они забрались… и одному богу известно, куда они исчезли и что все это значит, – тихо произнес он, но тут его прервал громкий крик Бурова:

– Петр Иванович! Сюда! Скорей!

Сунув тетрадь в дорожную сумку, Мельгунов поспешил на крик, но не успел он дойти, как двое его спутников выскочили из палатки, словно ошпаренные. Буров зажимал рукой нос, виконт надрывно кашлял.

– Что там?

– Ужас, Петр Иванович… все мертвы, какая вонь, невозможно дышать, – сморщившись, чуть слышно сказал Буров. Жером, задохнувшись от спазмов, не мог произнести ни слова.

– Их там четверо… насколько я понял… лежат вповалку, – сквозь кашель наконец выговорил виконт.

– Подождите меня, я скоро. – Смочив шарф водой из фляги и обмотав им лицо, Петр Иванович шагнул в палатку…

…Жером и Буров вернулись и присели под навесом. Потрясенные увиденным, оба молчали. Налетевший порыв ветра зашумел в ветвях кустарника. На крыше святилища, хлопая крыльями, вскрикнула птица, и вновь деревня погрузилась в безмолвие, которое пугало еще больше. Не выдержав, Буров вскочил и взволнованно заговорил:

– Боже мой, что здесь произошло? Почему они все мертвы? Их убили огнепоклонники? Я говорил Петру Ивановичу, что все это небезопасно. Кстати, где он? Нам надо отсюда уходить. Почему он не возвращается?

– Их убила болезнь, – в задумчивости произнес француз, – это какая-то ураганная эпидемия. Вы обратили внимание, как они лежали, никаких следов насильственной смерти, видимо, заболел сначала кто-то один или двое, а другие пытались за ними ухаживать, но зараза расползлась слишком стремительно…

– Вы правы, Жером, похоже, что так оно и было, – прозвучал голос Петра Ивановича, спутники не услышали, как он подошел.

– Тогда нам надо скорей уносить отсюда ноги, – почти выкрикнул Буров.

– Давайте я все-таки загляну в деревню, вдруг кто-то выжил, – сказал Мельгунов и, посмотрев на Бурова, добавил: – Я пойду один, ждите меня у поваленного дерева.

В деревне Петра Ивановича ждала та же чудовищная картина: одни дома были пусты, в других лежали трупы несчастных со следами неизвестной болезни. У святилища в неглубоком раскопе – видимо, здесь и работали археологи – он увидел еще троих умерших, среди них была молодая женщина, ветер шевелил ее распущенные светлые волосы.

– Господи, что же это… какая страшная смерть, – минуту постояв над раскопом, проговорил Мельгунов.

Он уже собрался покинуть деревню, как вдруг до его слуха донесся едва различимый человеческий голос. Мельгунов пошел на звук и повернул за угол дома. Там в небольшом сарайчике среди мешков с припасами лежал мальчик. Он стонал и что-то бормотал в бреду, но вот голос его сорвался на хрип, и обметанные губы прошептали:

– Воды… пить.

Мельгунову хватило одного взгляда, чтобы понять, что мальчуган тоже обречен. Не в силах его бросить и уйти, Мельгунов заметался по сараю, пока наконец не нашел кадку с водой и ковш. Нагнувшись, он поднес воду к губам умирающего. На короткое мгновение мальчик открыл глаза, сделал несколько глотков и, напрягая последние силы, прошептал:

– Кяси умад ва хамэро кошт… аз зире замин [23]23
  Кто-то пришел из-под земли и всех убил (перс.).


[Закрыть].

– Кто он, о ком ты говоришь?

– Аз зире замин… Зуд фарар конин [24]24
  Уходите, бегите, спасайтесь (перс.).


[Закрыть], – чуть слышно прохрипел мальчик. Короткая судорога пробежала по его телу, лицо исказила страшная гримаса, большие карие глаза сверкнули и медленно закрылись… теперь уже навсегда.