Текст книги "В плену у травмы. Как подружиться со своим тяжелым прошлым и обрести счастливую жизнь"

Автор книги: Марина Сойта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

3. Вернуться в настоящий момент – и вовлечься в то, что вы делаете. Ведь переживание эмоции – это не единственное, что происходит с вами прямо сейчас. Где вы находились и что вы делали в тот момент, когда вас настиг эмоциональный шторм?

“Прямо сейчас я… (читаю книгу, ощущаю плотность ее страниц, слышу шум машин за окном, сижу на мягком диване, чувствую запах своих духов, ощущаю на коже мягкость своей пижамы)”. Опишите с помощью этой конструкции как можно более подробно свою деятельность в данный момент.

Что я слышу прямо сейчас? Что я вижу? Какие запахи я чувствую? Что я тактильно ощущаю?

Вы здесь и сейчас, в этом моменте, даете пространство своим эмоциям, мыслям и воспоминаниям, но не даете им себя поглощать.

Наши тела смоделированы испытывать эмоции. И как бы мы ни пытались избавиться от них – этого не произойдет. Поэтому единственное возможное и реалистичное “справляться” – это учиться жить с этими эмоциями. И это “справляться” начинается с признания, продолжается любопытством к эмоциям и заканчивается их принятием».

Мне очень понравилась метафора, которую предложил Расс Хэррис на курсе TF-ACT: метафора фильма ужасов.

Представьте, что вы находитесь в маленьком домике, затерянном в лесу, и вы совсем одни. Сейчас ночь, вокруг ни души, только подозрительные шорохи и шелесты, которые приносит с собой темнота. Вы лежите в постели перед большим экраном, который показывает самый страшный фильм из всех, которые вы видели. Ваш взгляд прикован к нему, вы парализованы страхом, и рядом нет никого, кто мог бы помочь вам. Я добавлю от себя: если вы переживаете активацию имплицитных воспоминаний, то вам начинает казаться, что этот фильм становится реальностью, и вы не можете понять, что реально, а что нет. Зомби с экрана стучатся к вам в окно, вокруг слышны душераздирающие крики, и все выглядит до ужаса настоящим.

Когда мы сталкиваемся с флешбэками, мы переживаем нечто подобное. Если же мы учимся быть наблюдателем для своих реакций, учимся бросать якорь во время шторма, то постепенно эта картинка превращается в следующий сценарий: вы в большой и светлой квартире, окружены людьми, которых вы любите, и делаете то, что вам нравится. На маленьком черно-белом телевизоре где-то в углу все еще идет этот страшный фильм, но он вас не сильно интересует.

Мы не можем стереть травму из нашей жизни полностью – ведь мы не можем переписать наше прошлое. Но мы можем научиться жить с ней так, чтобы она не играла в ней главную роль.

Мне нравится этот терапевтический подход. Но работа с разными частями «Я» способна охватить еще одну область: вопрос о том, для чего же мы поехали в этот домик в лесу, – и принять наше стремление попасть туда, увидев в этом работу защищающей нас части.

Почему может быть полезно использовать язык частей? Потому что редко когда формулировка «Я чувствую, что моя префронтальная кора интересуется отрицательным состоянием сознания, связанным с правыми подкорковыми областями моего мозга» (17, с. 79) вызывает такой же отклик, как «Мне любопытно, от чего моей избегающей части потребовалось меня защищать прямо сейчас?».

Ведь способность отличать реакцию на триггер и реакцию на реальную угрозу ключевая (17, с. 84). Увидеть настоящее, в котором мы живем, – и действительно понять, что оно не опасно. Что мы уже справились. Что мы уже выжили. Что нам больше не нужно защищаться. Что мы можем поблагодарить всех своих защитников – и позаботиться о них. Что мы можем выбрать другие копинг-стратегии, чтобы закрывать свои потребности. Что мы можем выбирать другое поведение.

Напоминаю: многие современные подходы к работе с травмой фокусируются не на причинах появления имплицитных воспоминаний, а на формировании других отношений с ними. Если видеть в особенностях их активации проявления разных частей, то, возможно, сформировать теплые и дружеские отношения со своими реакциями станет проще. Конечно, существование разных частей и их коммуникации не является научным фактом. Это, скорее, способ понять спровоцированные триггером состояния или имплицитные воспоминания осознанным, сострадательным и непатологизирующим способом (17, с. 100).

Если взять за основную идею исцеления работу с разными частями своей личности, то цель этой работы будет заключаться в формировании надежной привязанности внутри себя. Как со своими уязвимыми, детскими частями – так и с их защитниками.

Главную роль в этом будет играть наша наиболее зрелая часть – префронтальная кора. Она же Взрослый, она же «Я», она же продолжающая нормальную жизнь часть личности (он же Гоша, он же Гога) – ведь только ей доступна двойственная осознанность, связанная с наиболее высшими отделами головного мозга.

Любой переживший травму – выживший. Мы существуем благодаря нашей внутренней силе. Благодаря адаптационному потенциалу нашей психики. Любая история травмы – это история выживания.

Но то, как именно мы выживаем, зависит от индивидуальных особенностей нашего организма и от окружающих нас обстоятельств. Наши базовые реакции на стресс одинаковы, но то, как именно психика выбирает адаптироваться к особенностям конкретно нашей среды, строго индивидуально. Сиблинги (братья и сестры) даже в самых схожих условиях могут выбирать разные способы выживания.

Мы выживаем по-разному. Но есть и другая мысль, проистекающая из этой логики, – исцеляемся мы тоже по-разному. И то, сколько времени нам потребуется для этого, строго индивидуально; как и то, каким путем мы пойдем для того, чтобы сохранить себя до этого момента.

Наша жизнь – это не физическая задачка, связанная с условиями идеального вещества. Наша среда и наши особенности имеют ключевое значение для нашего развития.

У каждого из нас свой темп. Когда я смотрю на юную часть себя, я повторяю себе раз за разом: «Там и тогда ты не могла по-другому». Именно в этом проявляется мой фатализм. При этом, безусловно, я поддерживаю базовый принцип психотерапии – каждый взрослый человек несет ответственность за свою жизнь.

Я несу ответственность за все поступки, которые я совершила. Но я не виновата в этих поступках. Ни я, ни мои родители, ни кто-либо еще. Быть судьей не моя работа, и я не беру на себя роль оглашающего вердикт «виновен!». История моей семьи для меня тоже фаталистична – и, наверное, именно это помогает мне постепенно принимать ее.

Существует миллиард «если бы», которые я могу озвучить:

• А если бы моя бабушка была чуть менее гиперопекающей?

• А если бы мой дедушка был чуть более ласков со своими детьми – таким, каким он был с внуками?

• А если бы моя мама была чуть менее импульсивна?

• А если бы мой папа был чуть более стрессоустойчив и предприимчив?

• А если бы не было перестройки или она бы прошла менее разрушающе для камчатской геологии?

• А если бы мы с сестрой дружили в детстве?

• А если бы…

Фантазирование – это защитный механизм, относящийся к реакции на стресс «замри». Временами это приносит нам облегчение. Для детей, живущих в мире травмы, возможность погрузиться во Вселенную фантазии может быть единственным способом найти расслабление.

И это может быть одна и та же фантазия – своего рода антитревожный ритуал, реакция бегства и замирания в одном флаконе. Именно поэтому я, будучи ребенком, навязчиво переслушивала одну и ту же музыку, пересматривала одни и те же фильмы (во втором классе я училась во вторую смену и, когда у меня было свободное утро, смотрела фильм «Ноттинг Хилл» с Джулией Робертс и Хью Грантом – весь учебный год, снова и снова), перечитывала одни и те же книги, раз за разом, особенно «Гарри Поттера».

Но если уход в мир грез для ребенка временами единственное доступное для него лекарство, то чрезмерное бегство в мир фантазии для взрослого – это опасный ритуал, способный стереть надежду на исцеление. Способный украсть драгоценное время реальной жизни.

Это важно – сохранять трезвость.

Это важно – осознавать, что, будучи взрослым, вы живете в других условиях, и уход в фантазию – это копинг-стратегия, поддерживающая режим выживания, но не позволяющая вам переключаться на режим обучения и процветания.

Вы можете действовать иначе. У вас есть определенная степень свободы выбора. Вы можете заботиться о ребенке, который фантазирует, – вместо того, чтобы сдаваться своим детским защитам.

Амфетамин

Мои самые долгие университетские отношения были взаимно разрушительны. М. был внешне благополучен, но сильно травмирован; его семейная история вызывала крайне много горечи. Он не одобрил публикацию деталей этой истории, поэтому вам придется поверить мне на слово.

Нас влекло друг к другу. Травма была мощнейшим магнитом, который притягивал нас, и в этих отношениях все последствия моего детского опыта расцвели самыми печальными красками наркотической зависимости. Два потерянных человека, мы были связаны небезопасной, тревожно-избегающей привязанностью. Мы были словно околдованы деструкцией наших отношений. Мы жили в его квартире с наполовину снятыми обоями, не в силах закончить начатый ремонт; прогуливали пары; не спали ночами, принимая фен и называя это «праздником» – я даже наряжалась для таких вечеров.

Употребление амфетамина было моим единственным способом поговорить с ним.

Какое-то время после окончания этих отношений мне казалось, что это он был главным злом, главным зачинщиком принятия наркотиков, главным отрицательным персонажем, но, конечно, я была не права. В тот момент я уже была совершеннолетней – а значит, главным действующим лицом в своей жизни. И это я выбирала то, что приносило мне утешение – на том языке, на котором я могла его понять.

Я выбирала эту копинг-стратегию, я выбирала употребление, я выбирала саморазрушение, я выбирала этого человека рядом с собой.

Я выбирала его, потому что меня притягивал этот мир.

Я выбирала его, потому что мне тоже было проще говорить о своих переживаниях, когда я была под кайфом.

Я выбирала его, потому что мне нравилось, что после ночи с феном мне сутками не хотелось есть.

Я выбирала его, потому что, в конце концов, М. был симпатичным парнем, в котором было много хорошего.

И если быть честной, я начала употреблять еще до наших отношений – я пробовала разные галлюциногены (но они мне не нравились), пробовала кокаин, пробовала экстази, пробовала гашиш и прочее, прочее, прочее.

Он однажды написал мне: «Такое ощущение, что я связал тебя в квартире, привязал к себе и беспробудно накачиваю наркотиками, говоря, что никуда не выпущу… Ты хоть раз дала мне понять, что не хочешь? По-моему, наоборот. Я всегда спрашивал у тебя, хочешь ты или нет. И ты всегда говорила “да”».

И он был прав – мое разрушение было делом моих собственных рук. Моя избегающая часть пыталась помочь мне так, как она умела. Так, как она могла. Какое-то время это и правда работало, и первое время в наших отношениях я чувствовала эйфорию и драйв – их обеспечивала мне комбинация дофамина и норадреналина (их повышенная выработка была прямым следствием влюбленности и приема амфетамина). Ведь, как ни грустно это признавать, их воздействие на наше тело практически идентично. И я до сих пор не знаю, принимала ли я результат употребления фена за свою длительную влюбленность в М.

Среда, которая нас окружала, тоже внесла свои коррективы – в Академгородке было действительно много наркотиков. Сверхинтеллектуальность этого места будто способствовала поиску нестандартных способов снятия напряжения. Однако я хочу заметить, что среда вовсе не обязывает нас употреблять – мои друзья были «чисты», кто-то из них попробовал пару раз, и на этом их эксперименты закончились, а большинство и вовсе держалось в стороне от подобных увлечений.

Но сочетание моей травмы с этой средой, приправленное привязанностью к М., привело меня к трем годам жизни, окутанной наркотическим флером. Сначала это даже выглядело романтично – все мои любимые писатели как один употребляли (кто – алкоголь, кто – наркотики), и я отождествляла себя с ними, вдохновленная ореолом загадочности, который, как мне казалось, создавался вокруг меня.

Бедная, бедная девочка, – думаю я сейчас. Это была вовсе не загадочность, это был путь в пропасть.

Постепенно реальная жизнь начала вносить коррективы в юношеское восприятие этого образа жизни. У одного из друзей М. манифестировалась шизофрения вследствие злоупотребления, другого посадили на длительный срок за изготовление тяжелого наркотика, кто-то попал в программу реабилитации… Все это казалось уже не таким невинным, не таким задорным, не таким жизнеутверждающим. Постепенно это приобретало реалистичный оттенок и стало выглядеть тем, чем это было на самом деле, – разрушительным потоком, сбивающим с ног и, возможно, еще долго (или никогда) не дающим шанса на восстановление.

Мои последние курсы университета выглядели для меня так: в основном я училась, проводила время с М., встречалась с друзьями, пару раз в месяц употребляла по ночам, потом приходила в себя. Временами делала перерывы – когда ездила к семье. Это не было той зависимостью, в которой я и дня не могла прожить без фена. Но это определенно было постоянной частью моей жизни.

Сейчас я совершенно точно могу сказать, что была зависима не от наркотика как такового, но от этого состояния. Я искала его самыми разными способами: сначала через связи с парнями, потом через наркотики, дальше через жесткие ограничения в питании и, в конце концов, через трудоголизм. В этом многообразии деструктивных копинг-стратегий мы можем четко увидеть почерк комплексной травмы. Так сказать, беда не приходит одна. Всеми этими способами я настойчиво искала состояние, которое позволило бы мне почувствовать себя в безопасности – а быть в безопасности означало повышать уровень контроля.

В моем мире травмы действовало правило «ты спокоен не тогда, когда ты расслаблен; ты спокоен тогда, когда ты гипербдителен». Поэтому долгое время сохранение высокого уровня возбуждения любой ценой было моим способом успокоения себя. Мне нравилось, как я себя чувствую, если мой рацион за неделю составлял пару тысяч калорий – к таким экспериментам в питании я пришла после университета. Мне нравилось не только то, как я выглядела, – мне нравилось то, как я себя чувствовала.

Ограничение приема пищи при анорексии приводит к заглушению эмоций и чувств одновременно с подъемом энергии и улучшением самочувствия, вызванных состоянием кетоза (17, с. 192). Ограничения в питании давали мне чувство облегчения и энергичности, так же как и прием амфетамина. Пациенты со страхом расслабления употребляют подобные вещества для усиления ощущения контроля, силы или сохранения высокого возбуждения (17, с. 192).

Настороженность давала мне ощущение безопасности, и, когда я поняла, что могу усиливать это ощущение гипербдительности, я будто обрела чувство контроля, которое так искала. Но это был маятник, качающий меня из состояния гипервозбуждения в гиповозбуждение, – от фена я переходила к виски, частенько смешивая их, от недоедания – к перееданию, неосознанно помогая себе расслабиться.

Сейчас мне так жаль свой организм. Какое-то время назад я страшно на себя злилась: как ты могла так поступать по отношению к себе? Как ты могла допускать такое влияние на свое тело? Как ты могла? Почему ты не могла бросить этого парня и этот мир вместе с ним и бежать со всех ног в здоровую трезвую жизнь? Почему ты вообще в это пошла? Почему нельзя было быть нормальной? Просто учиться и наслаждаться университетскими годами, студенчеством, дружбой, учебой, легкостью этого времени?

Я до сих пор злюсь – но уже не на себя. Я чувствую злость, горечь, печаль. Эти чувства являются следствием принятия неизбежности происходящего.

И я знаю, что там и тогда я делала все, что могла, – с тем, что у меня было.

Я просто пыталась выжить. И это было нормальным поведением – нормальной реакцией на ненормальную ситуацию. И в этом никто не виноват.

Жизнь просто шла своим чередом, и в этой жизни я шла рука об руку с травмой и ее последствиями.

Интерпретации разных частей

Мы можем определять защищающие нас части как более древние (поскольку за них отвечают эволюционно более древние структуры ГМ), то есть старшие, – либо же, например, смотреть на них, основываясь на взгляде «снизу вверх», – как на более низкие по сравнению с префронтальной корой отделы. Важно: конечно, части мозга, отвечающие за наше защитное поведение, тоже являются зрелыми. Напоминаю: это лишь интерпретация, помогающая создать метафоры для работы с разными нашими состояниями и ускорить процесс исцеления.

Из этого выбора могут родиться две языковые конструкции:

• Историческая метафора, которая позволяет смотреть на свой выживающий мозг как на древнего воителя. Один из моих клиентов называет его Викингом – он, как и я, любитель сериала «Викинги» и персонажа Рагнара и идентифицирует своего главного защитника с ним, основываясь на доверии к моему тезису об исключительном интеллекте выживающего мозга (если вы смотрели этот сериал, вряд ли вам придут в голову такие описания Рагнара, как «глупый» или «дремучий»). На свой обучающийся мозг он смотрит как на современного человека, помогающего викингу в адаптации к современному миру.

• Или же метафора, связанная с возрастом, в которой наша префронтальная кора отражает все же нашу взрослую часть, а нижние отделы являются подростками и детьми.

Но если честно, метафор работы с частями может быть множество, и они могут быть основаны не на возрасте мозговых структур, а, например, на их разных функциях. Такие метафоры могут выглядеть как дирижер и его оркестр, председатель совета директоров и его участники, главный врач и специалисты разных профилей, тренер и его команда, режиссер и актеры, хореограф и танцоры, учитель и ученики и т. д… Главное – существование лидера, руководителя, того, кто принимает решения и координирует процесс.

Мне нравится метафора взрослого и детей, поэтому я сосредоточусь на ней:

 Взрослый – это часть, которая отвечает за осознанный, любопытный, сопереживающий и принимающий подход. Это обладатель доступа к левому полушарию, к медиальной префронтальной коре, к способности к двойственной осознанности, к самолидерству.

 Дети – это более юные части, которые отвечают за реакции, помогающие выживать. Они связаны с правым полушарием. Самая младшая часть хранит в себе боль покинутости, отвержения, заброшенности – словом, травмы. Старшие же отвечают за реакции борьбы, бегства, замирания и иммобилизации. У каждого из этих детей есть свои способы выживания, свои копинг-стратегии, свои методы закрыть потребности.

Реакция «бей» – это самая бойкая часть.

Реакция «беги» – это самая быстрая часть.

Реакция «замри» – это самая мечтательная часть.

Реакция «сдайся / подчинись» – это самая добрая часть.

Все эти части в режиме обучения могли бы выполнять совершенно другие функции, проявляя свои выдающиеся качества. Например, самая бойкая часть могла бы отвечать за ассертивную коммуникацию – уверенную, настойчивую, но дружелюбную, помогая нам удерживать границы и при этом ярко проявлять себя. Самая быстрая часть могла бы наполнять нас энергией, а еще признавать поражение в некоторых ситуациях и недостижимость некоторых целей, не видя в этом угрозы для нас, – иными словами, помогала бы нам отпускать. Самая мечтательная часть могла бы отвечать за наши фантазии и идеи, контролировала бы наше восстановление и перезагрузку, помогала бы нам переживать самые сложные моменты, отвлекала бы нас тогда, когда это было бы необходимо. Самая добрая часть могла бы искать компромиссы, проявляла бы человечность и помогала бы нам самоотверженно любить.

Но когда они застревают в режиме выживания, их черты становятся гротескными. Чрезмерными. Бесконтрольными. Безграничными.

Самая бойкая часть может превратиться в критика – как внутреннего, так и внешнего. Ведь если критиковать окружающих, они не посмеют причинить тебе боли (2, с. 327), а если достаточно критиковать самого себя, есть шанс уберечься от неприятностей. Она постарается сохранить нашу идентичность, и, если от нее будет требоваться очень много энергии, в конце концов она может стать осуждающей, вспыльчивой, контролирующей, требовательной, бесконечно жаждущей совершенства и унижающей других. Она может быть нарциссичной – а еще выбрать суицидальное поведение, пытаясь облегчить нам жизнь, полную боли.

Самая быстрая часть может приобрести обсессивно-компульсивные черты. Она может стать адреналинозависимой, панически настроенной, пребывающей в бесконечной спешке и беспокойстве. Она может склонить нас к трудоголизму, к вечной занятости, к погоне за материальными благами, стремясь к перфекционизму в попытке найти облегчение для нас. Или же она может предпочесть зависимое поведение, убегая в употребление, убегая в сексуальные связи, убегая в расстройство пищевого поведения, не желая брать на себя какие-либо обязательства.

Самая фантазийная часть может стремиться к изоляции. Она может стать очень осторожной, зажатой, неприметной. У нее может возникнуть агорафобия, она может склонять нас сидеть дома и не контактировать с другими людьми. Она может стремиться к отшельничеству – в попытке уберечь нас от невыносимых страданий.

Самая добрая часть может привести нас к созависимым отношениям, в которых есть насилие. Она может подчиняться, чувствовать стыд и ненависть к себе, может проявлять жертвенность и угодливость, жаждать спасения и опоры в другом человеке, теряя себя в отношениях с другими людьми^[19].

Всем этим частям нужна забота и поддержка. Все эти части помогают нам выживать, выбирая те стратегии, которые им доступны. И к сожалению, никто из них не может прервать этот замкнутый круг.

Только вы, развивая в себе навык двойственной осознанности, обучая свое тело состоянию безопасности и радикально принимая каждую из них – и себя в любом своем проявлении.

Отношений с мамой в этот период я снова не помню. Точнее, не так; если с детства я не помню почти ничего, то с университета вспоминается только хорошее. Я смутно помню, что пару раз прилетала летом на Камчатку на несколько недель; что мы с мамой путешествовали вместе на Крит и во Францию – в то время моя сестра жила и работала во Французских Альпах; что мы все общались, и в моей памяти мы делали это достаточно спокойно.

Но, открыв переписки университетских времен с разными людьми, я испытала шок. Я не помню, не помню, не помню – не помню, как на самом деле деструктивно выглядело наше общение, а еще не помню, как ненависть к себе наполняла мою жизнь. Не так давно я обсуждала со своим другом, что один из критериев КПТСР это устойчивое непринятие себя и что мне сложно согласиться с этим критерием в применении к своей жизни.

Но череда сообщений из 2011, 2012, 2013 годов бросает вызов моим представлениям о себе (из более ранних переписок сохранился лишь роман в письмах со старшим братом моей подруги из ФМШ). Как же быстро я адаптировалась к тому, чтобы воспринимать себя значимой…

Но все же даже в моей памяти есть кое-какие противоречивые моменты, которые говорят о том, что история семейных спокойных отношений, выстраиваемая в моем воображении, была слишком нереалистичная. Слишком сладкая. Слишком отредактированная.

Ведь наша психика – крайне умелый ретушер.

Исследования неизменно подтверждают, что наша память податлива. Восстановленные воспоминания – те, которые были забыты, а затем все же воспроизведены, – не обязательно надежны. Но важно понимать, что наша эксплицитная, автобиографическая, казалось бы, осознанная память тоже отнюдь не всегда может быть надежной (3, с. 65).

Я все же смутно помнила мамину реакцию на первую беременность сестры. Это был 2014 год. Детали смел поток отрицания, но какой-то эскиз все же остался. Я задала вопрос Ире о ее воспоминаниях на этот счет, а сама открыла почту, посредством которой мы с мамой общались на тот момент. Ирины воспоминания были чуть более четкими, но тоже размытыми. Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что вряд ли хоть кто-то, узнав о своей беременности, был бы готов услышать слова, которые тогда сказала моя мама.

Знаете, что меня шокировало? Что я тогда продолжила общаться с ней как ни в чем не бывало. Я попыталась объяснить, что ребенок – это здорово, что от нее никто ничего не требует и не ждет, что она не права, но… Но я не стала стоять на своем. Не перестала быть милой и доброжелательной. Я просто продолжила в этом участвовать, как будто это было нормой.

Хорошая новость в том, что за последние 10 лет я и моя сестра настолько перестроили отношения с мамой, что эта ситуация кажется мне непредставимой и нереальной. Но это и плохая новость одновременно. Нереальность прошлого в связи с обновленным настоящим вступает в конфликт с тем опытом, который я помню. Мне действительно начинает казаться, что так было всегда – у нас всегда были нормальные отношения и я всегда относилась к себе достойно.

А это вызывает массу вопросов. Если все всегда было нормально, отчего я вела себя так разрушительно? Наверное, потому что со мной что-то не так? Наверное, потому что я наркоманка и большая любительница алкоголя?

Видите, как поразительно работает травма? За границами кажущегося принятия себя по-прежнему сохраняется этот деструктивнейший механизм самоуничижения. Даже при раскладе «сегодня у меня все хорошо, я достойная личность с достойной работой и достойными отношениями» я выворачиваю свою жизнь наизнанку до тех пор, пока не найду способ сказать себе: «И все же ты омерзительно плохая». Плохая, потому что, раз ты можешь быть такой хорошей, что ж ты не вела себя соответственно в более юном возрасте.

Жаль, что забывать – это не окончательный выход.

Вы наверняка знаете знаменитый совет «просто отпусти свое прошлое и двигайся дальше». О, как бы я была рада ему следовать. О, как бы я была рада оставить прошлое в прошлом. Но боюсь, именно это я и пыталась сделать в университете – и вот к чему это привело.

Комплексная травма похожа на пружину, и если мы оставляем ее в своей первозданной форме, «просто двигаясь дальше», то мы будто растягиваем эту пружину, проверяя себя на прочность. А чем больше мы растягиваем ее, тем сильнее ее ответное действие. Это ответное действие проявляется в зависимостях. В абьюзивных отношениях. В бесконтрольной ярости к нашим собственным детям. В навязчивых мыслях. В страхе менять свою жизнь и действовать во благо себе. В поведенческих ритуалах, которые мы не в силах минимизировать. В облегчении своей боли посредством саморазрушения, у которого множество лиц.

Ведь волевое решение «оставить травму в прошлом» (то есть, по сути, не смотреть на нее) не способно изменить нейробиологические последствия травмы – те последствия, которые живут в нашем теле, в нашей нервной системе, в нашем мозге.

Не смотреть на травму значит игнорировать свои детские части. Вновь и вновь оставлять их в одиночестве. Вновь и вновь отвергать, покидать, бросать их. Вновь и вновь заставлять их переживать то, с чем они героически справлялись, дожидаясь вашего появления в их жизни. И вот вы появились – но, как и каждый значимый взрослый до этого, стали пренебрегать ими.

Игнорируя свое прошлое, мы делаем с собой то же самое, что делали с нами в детстве, – отказываем себе в утешении. А когда ребенку отказывают в заботе, ласке, принятии и поддержке, он вместо того, чтобы обучаться, играть и развиваться, начинает делать все, что требуется, для того, чтобы выжить. Он снова чувствует себя так, будто попал на невидимую войну за привязанность, и проигрывает битву за битвой, пытаясь спастись любой ценой.

И снова я скажу это: понимание своих имплицитных воспоминаний, готовность взглянуть на них и желание практиковать новое поведение – вот те действия, которые ведут к тектоническим сдвигам в нашей жизни. Которые помогают нам переключиться на режим обучения, а значит, процветания.

Иначе вся наша жизнь будет бегом на месте – бегом вокруг травмы.

Мой маршрут исцеления состоит из трех слов: доверие, принятие и сопереживание.

Помнить и принимать.

Радоваться своим ощущениям и отношениям в настоящем.

Но при этом отрезвлять себя знаниями о том, как это было в прошлом.

Проявлять к себе сочувствие.

Беречь те части себя, которые позволили добраться до настоящего момента.

Не забывать. Не забывать. Не забывать.

Погружаясь в сладкую иллюзию счастья в настоящем, мы, подверженные ловушке имплицитных воспоминаний, которые превращают настоящее в прошлое, попадаем в новый виток логики травмы – теперь уже наше счастливое настоящее атакует травмированное прошлое своими идеями о собственной значимости, таким образом разрушая нас изнутри.

Отношения со временем человека, знакомого с травмой, напоминают мне камчатские зимние бури – нулевая видимость, горизонта не видно, вокруг все ослепительно белое, и снег, лежащий на земле, сливается с небом и ледяным океаном. Земля, небо, вода – все выглядит единой сущностью, и нет никакого шанса различить их, кроме как продвигаясь на ощупь.

В мире травмы идет бесконечная война разных времен. Одно время атакует другое. Сначала наше прошлое нападает на наше настоящее (а оно утягивает за собой будущее: погибать – так вместе). Затем они меняются местами…

Возможность влиять на свое настоящее создает иллюзию всемогущества – будто мы всегда могли измениться. Будто изменения были всегда на расстоянии вытянутой руки от нас. Будто мы всегда могли изменить свое мышление и самих себя.

Работая в рамках когнитивно-поведенческой терапии, я часто наблюдала, как счастливое настоящее загоняет моих клиентов в ловушку. Я сама была в этой ловушке какое-то время. Это проявлялось в полном отчуждении от себя опыта моих юношеских лет.

Для псевдоосознанной меня это была не я. Для псевдоосознанной меня было недопустимо, что я могла так поступать с собой и своим телом. Для псевдоосознанной меня мое поведение было причиной обвинять себя, ругать себя, унижать себя. Для псевдоосознанной меня мое прошлое было врагом – и моя юная часть себя вместе с ним.

Счастливое настоящее вне принятия своего прошлого – это лишь промежуточный этап в работе с травмой. Я ярко помню одну из лекций в университете, которую нам читал Цезарь Петрович Короленко – один из основателей аддиктологии в России. Занятия с ним проходили в одной из психиатрических больниц Новосибирска. Он поделился с нами наблюдением, которое показалось мне удивительным: самым опасным этапом для людей, находящихся в тяжелом депрессивном состоянии, может быть момент, когда они начинают принимать антидепрессанты.

Меня это потрясло. Казалось бы, это должен быть момент победы над депрессией. Первым шагом к исцелению. Казалось бы, с приемом лекарств состояние должно постепенно улучшаться.