Текст книги "Фантазии господина Фрейда"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Значит, я жду от вас письмо и фотографию Хофмана, – напомнила я ему.

– Пожалуй, я сейчас же вернусь на работу и все вам отправлю – не стоит откладывать такие дела в долгий ящик, – заверил он меня. – И очень прошу вас тоже держать меня в курсе всего. По крайней мере, того, что связано с Хофманом – он все еще служит у меня.

Положив трубку, я задумалась – что-то в этой истории очень сильно не сходилось, но сил на то, чтобы сидеть и анализировать все это, у меня уже не осталось. Тут мой взгляд упал на гадальные кости, и я решила спросить у них – чего мне еще ждать, чтобы быть готовой ко всему. Выпало «8+18+27», то есть кости подсказали мне, что существует опасность обмануться в своих ожиданиях. Черт побери! Неужели целых три дня пролетели впустую?

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ
Четверг, когда была раскрыта тайна клада, который оказался совсем ни при чем, и выяснился истинный мотив преступлений

Первое, что я сделала утром сразу после того, как заварила кофе, – это в накинутом поверх ночной рубашки халате села к компьютеру. Мне не терпелось узнать, что это за Хофман такой. В сопроводительном письме Штерна повторялась настоятельная просьба – держать его в курсе событий, а в приложении были фотография и текст. Я решила начать с фотографии и открыла ее. И тут… Кофе встал у меня поперек горла, и я с трудом его проглотила – с экрана монитора на меня смотрел тот самый русский охранник с заброшенной фабрики! Несколько минут я таращилась на экран и ничегошеньки не понимала, но потом встряхнулась и начала рассуждать.

Итак, это – Карл Хофман! Предположим, он, будучи женатым на дочери весьма уважаемого в Гамбурге и, скорее всего, очень состоятельного человека, так сильно заинтересовался богатым приданым Лариски, что сорвался сюда? Какова вероятность этого? Нулевая! Он только-только устроился в Германии, и ему нет смысла разрывать там все отношения, чтобы вернуться в Россию и жениться на Лариске – не того она типа женщина, чтобы ради нее все бросить. Кроме того, будь так, он жил бы в гостинице, где и встречался бы с ней, а не на фабрике бомжевал. Значит, цель его приезда сюда – другая. Какая же?

Но он и не наследник Кузнецова, так что же ему на фабрике сейчас делать? Обследовать ее еще раз, втайне от Андреева? Зачем? К тому же он переехал в Германию всего два года тому назад, значит, окажись он потомком Афанасия Кузьмича, в России у него была бы прорва времени, чтобы забрать с фабрики клад. Мог он, в конце концов, переехать в Тарасов, устроиться на доживавшую последние дни фабрику хоть сторожем, хоть разнорабочим – и спокойненько прибрать сокровище к рукам. Но он этого не сделал! Значит, ничего о кладе не знал! А теперь вдруг он приехал сюда и почему-то одобрил выбор Андреева – открыть супермаркет в совершенно неподходящем для этих целей помещении. Он что, идиот и очевидных вещей не понимает? Да нет, на идиота он не похож…

Стоп! А сам ли Андреев решил на этой фабрике остановиться? Не приложила ли тут руку Лариска? А что? Вполне возможно! Если Хофман не дурак – а дурака Штерн к себе на работу ни за что не взял бы, ни по какой угодно рекомендации, ему честь фирмы дороже, – то Карлушка вполне мог, поняв, что хвост вертит собакой, то есть Лариска – Андреевым, стать, предположим, ее любовником. Хофман как-то подтолкнул ее к тому, чтобы она уговорила Андреева выбрать именно это здание. Только почему как-то? Ясно как! Изобразил влюбленность, пообещал жениться и увезти Лару в Германию. Правда, их переписка о большой взаимной любви отнюдь не свидетельствовала, но, может быть, это у них только в эпистолярном плане такое сдержанное проявление чувств?.. Итак: с их подачи Андреев выбрал фабрику. Но тут возникли конкуренты в лице питерцев, которые могли испортить всю обедню. Хофман намекнул на это Лариске, та, как заинтересованное лицо, подсуетилась, и Валерий разобрался с питерским представителем в свойственной ему манере. Ну вот, наконец-то, кажется, все стыкуется!

И вот Хофман получил беспрепятственный доступ на фабрику – Андреев ведь говорил, что Карлушка там все от подвала до чердака облазил. Но ничего Хофман там, по-видимому, не нашел. Минуточку! Уточняем – тогдане нашел! Будь иначе, он не сказал бы (рискуя работой) Штерну, что фабрика подойдет под супермаркет, он явно готовил веский повод для своего возвращения в Тарасов – раз он здесь уже побывал, то ему и вести этот проект. Логично! Но никакого одобрения со стороны фрау Шонберг не последовало, причем не из-за здания, а из-за самого Андреева, и Хофман решил вновь приехать сюда, причем втайне от Андреева, но не от Лариски. Потому что иначе она бы написала ему как минимум еще одно письмо, а письма не было. Да и не попал бы он без ее помощи в охранники на фабрику. Итак: Хофман тайно находится в Тарасове, постоянно общается с Лариской по телефону, неизвестно на кого оформленному – видимо, на какую-то женщину, потому что мужских имен в распечатке нет, – скрывается на фабрике и… А что «и»? А ждет он чего-то! Чего? А не знаю я – чего! Пока не знаю!

Хорошо, подойдем с другого конца. Хофман жил в России и ничего о кладе не знал, а приехал в Германию – и сразу же все узнал. Вопрос: от кого? Кто вообще такими сведениями с посторонними людьми делится? Кретины? Допускаю, что они и в Германии тоже есть. Но тут опять нестыковка – почему же хранитель этой тайны именно сейчас поделился ею, и именно с Хофманом? Он ему что, родной?

И тут у меня в голове что-то щелкнуло, а в ушах прозвучал голос Горбунова: «Самая распространенная в мире фамилия – в России Кузнецовы или Ковалевы, от «коваль», по-украински «кузнец», в Англии – Смиты, в Германии – Шмидты». Ну конечно! Кузнецовы вполне могли по каким-то причинам просто перевести свою фамилию на немецкий язык – и стали Шмидтами! А тесть у Хофмана – некий герр Шмидт! Господи-и-и! Ну какая же я дура! Ведь на поверхности все лежало! Даже застонав от осознания собственной тупости, я быстро открыла второе приложение с автобиографией Хофмана, но нашла там только упоминание о том, что его жена – урожденная Шмидт. Но мне и этого было достаточно.

Вот теперь все окончательно встало на свои места: предки Шмидта были из Кузнецовых, и еще они из староверов. В этой семье, конечно же, из поколения в поколение передавалось предание не только об оставшемся в Тарасове Афанасии Кузьмиче, но и о золоте. Так что был клад, точно был! Но, если бы его нашли, Горбунов об этом наверняка знал бы. Значит, его до сих пор не нашли! Лежит он себе преспокойненько где-то на фабрике!

Итак, с большой долей уверенности можно предположить, что тесть Хофмана, узнав о том, что его зятя направляют в наш город… Хотя, может быть, Хофман сам рассказал тестю о возможном тарасовском проекте… Да какая разница! Как бы там ни было, Шмидт рассказал зятю об оставленном здесь его предком кладе и о тайнике. Ну а дальше все, что Хофман творил у нас в городе, и так понятно. Но клада, видимо, на месте не оказалось. Хофман уехал в Германию, но, судя по его докладу Штерну, собирался вернуться, что и сделал. Будь иначе, он не выдал бы ложное заключение о пригодности бывшей фабрики для супермаркета. Но зачем же возвращаться в Тарасов, если тайник пуст? А если он не пуст? Если там, предположим, было понятное только для своих указание, куда клад перепрятали? Тогда все ясно: Хофман отвез это указание тестю, тот выяснил место нового тайника и отправил зятя обратно в Тарасов. Но Хофман-то у нас уже неделю! За это время можно уйму дел переделать, а не то что новый тайник осмотреть. Предположим, и второй тоже оказался пуст. Так что же там – указание на адрес третьего, которое теперь Шмидт расшифровывает? Афанасий-то Кузьмич Кузнецов был не мальчик резвый, молоденький, чтобы с чем-то тяжелым по городу таскаться, да и скрывался он от чекистов. Так чего же Хофман ждет на фабрике? И почему именно там? Ну, почему там, это понятно – не привлекает к себе внимания, а вот чего он ждет?

Как ни ломала я голову, но ничего стоящего так и не надумала. Решив дать отдых мозгам, я приняла душ. Когда я готовила завтрак, меня вдруг осенило. Обругав себя последними словами, я, как удав, даже не разжевывая, кусками заглотала яичницу и, скинув фотографию на флешку, пулей вылетела из дома. В ближайшем фотоателье мне распечатали фотографию Хофмана, и я поехала дальше, по пути продолжая, правда мысленно, крайне нелицеприятно высказываться в свой же адрес. А ведь все просто, как дважды два! Кузнецов был старостой общины староверов, скрываться ему помогали староверы, и хоронили его тоже староверы! Так куда же он мог перепрятать клад? А только у кого-то из них укрыть! Причин, побудивших его к этому, уже никто и никогда не узнает, да и неважны они сейчас, а важно то, что некий мужчина недавно побывал у отца Леонтия и своими криками «вор» довел батюшку до сердечного приступа. Так что теперь мой путь лежал именно на кладбище староверов, где в церкви я надеялась найти ту женщину, с которой уже разговаривала, и показать ей фото Хофмана. Если она его узнает, сразу станет ясно, чего он ждет на фабрике, – когда отец Леонтий оправится от болезни и выйдет на, так сказать, работу, чтобы снова отправиться к нему. Карл явно считает, что их разговор не окончен.

В этот раз я не стала утруждаться и покрывать голову – все равно не сойду за «свою», да я к этому и не стремилась. К сожалению, я не знала имя этой женщины, так что пришлось мне на пальцах объяснять ее знакомым единоверцам, кто мне нужен, зато я попутно выяснила, что батюшке стало лучше. Наконец женщина нашлась – она ходила где-то в глубине кладбища, и я показала ей фотографию Хофмана.

– Он это, тот супостат! – уверенно сказала женщина и с подозрением уставилась на меня: – А откуда она у тебя?

– Не поверите – случайно нашла, – ответила я.

Быстрым шагом, почти бегом, я направилась к выходу с кладбища и пошла к дому священника. На мой стук в калитку появилась молодая симпатичная девушка в невзрачном платье и с серым платком на голове. Узнав, что я к отцу Леонтию, она без раздумий и колебаний пригласила меня войти и повела к лавочке, где спиной ко мне сидел какой-то старик.

– Батюшка, к тебе пришли, – сказала она и скрылась в доме.

Я же, обойдя лавочку и увидев худое, почти аскетичное лицо священника, встретив его суровый взгляд, замялась, потому что впервые в жизни не знала, как начать разговор. Он же, видимо поняв это, сказал, указывая на стул, стоявший напротив лавочки и явно предназначенный для посетителей:

– Садись и рассказывай, что тебя ко мне привело.

Решив, что лучше не врать, я начала, словно в холодную воду шагнула:

– Отец Леонтий, я – частный детектив, и зовут меня Татьяна Иванова.

– Слушаю тебя, Татиана, – священник совершенно спокойно отреагировал на мой род занятий – наверное, ему еще и не такое видеть и выслушивать приходилось.

– Скажите, пожалуйста, вы знаете человека по имени Алексей Алексеевич Горбунов? Или, может, слышали о нем?

– Ведаю, – кратко ответил он.

– Он мне кое-что рассказал о староверах, но очень кратко, поэтому я не знаю ваших традиций, нравов и обычаев и прошу вас заранее простить меня, если я невольно что-то не так скажу или сделаю.

– Не волнуйся, Татиана. Говори, – сказал он.

– Я многое знаю, а кое о чем просто догадываюсь. Речь пойдет о Третьей швейной фабрике, до революции принадлежавшей Афанасию Кузьмичу Кузнецову. Я знаю, что он отправил всю свою семью за границу, а сам остался здесь. Я знаю, что он потайным ходом, ведущим в Зеленый овраг, сбежал от чекистов и скрывался с помощью своих единоверцев, которые его и похоронили – видимо, тайно – в фамильном склепе Кузнецовых. А еще я с очень большой долей уверенности могу предполагать, что на фабрике имелся тайник с ценностями. Сюда за ними приехал один человек, недавно побывавший у вас. Своими криками и упреками он довел вас до сердечного приступа. Вот он, – я показала священнику фотографию, но он продолжал сидеть с непроницаемым выражением лица. – Он – гражданин Германии и зять одного из потомков Кузнецова, который и направил его сюда. По всей вероятности, тайник на фабрике оказался пустым, но там имелось указание, где искать его содержимое, и раз этот человек пришел к вам, значит, оно здесь. Хотя зачем я вам все это рассказываю, вы ведь и сами уже все знаете. Этот человек все еще в Тарасове, он ждет, когда с вами можно будет еще раз поговорить, но это – уже моя догадка.

Мне было очень трудно с ним разговаривать, с каменной стеной было бы легче, и я замолчала, не зная, что еще сказать.

– Чего ты хочешь, Татиана? – через минуту спросил священник.

– Закончить эту историю, – честно сказала я. – Человек, который к вам приходил, и так уже из-за алчности своего тестя потерял очень хорошую и высокооплачиваемую работу, а вскоре, может быть, и жену потеряет. Ему пришлось подличать и врать, чтобы добраться до фабрики.

Все так и было, но испытывал ли Хофман по этому поводу угрызения совести, я не знала, как не знала точно и о том, что он поехал сюда не по своей инициативе, не корысти ради, а токмо волею пославшего его тестя, если перефразировать известное выражение Ильфа и Петрова.

– Если вы не хотите с ним общаться, то, может быть, с его тестем согласитесь поговорить? – добавила я.

– Ведомо мне, что сей нечестивец предал и веру свою, и имя предков, – наконец сказал отец Леонтий.

– Но среди его родственников наверняка есть те, кто и фамилию, и веру сохранили? – заметила я. – Может быть, им стоит к вам приехать?

– А если и они мне тоже не поверят? – спросил священник. – Они уже от корней своих оторвались, другим богам молятся.

– Ну, вы хотя бы мне расскажите, что тогда произошло, а уж я постараюсь Хофмана убедить. Он все своему тестю передаст, а тот – остальным, – попросила я его, но, честно говоря, слабо надеясь на удачу.

– Хорошо, Татиана, – неожиданно согласился батюшка, и я не смогла удержать вздоха облегчения. – Истинно все так и было, как ты говорила. Был тайник, и золото там лежало. Но Афанасий Кузьмич вместе с отцом Никанором его сюда перевезли с помощью единоверцев и в склепе купцов Мелентьевых спрятали, потому как старший сын Афанасия Кузьмича был на Мелентьевой женат.

– Афанасий Кузьмич побоялся, что чекисты могут обыскать и осквернить его склеп, а вот о склепе Мелентьевых они вряд ли догадаются? – не удержалась я.

– Истинно так, – подтвердил отец Леонтий. – Там оно и лежало. А когда Афанасий Кузьмич понял, что смертный час его настает, он взял с отца Никанора клятву, что отдаст тот все наследникам его или потомкам их. Но если они в течение пятидесяти лет не придут, деньги эти следует потратить на богоугодные дела: на обустройство церкви и кладбища, на помощь неимущим единоверцам. Отец Никанор и преемники его, включая меня, грешного, эту клятву сдержали.

– Да и опасно было золотые червонцы в советское время продавать, даже если уже пятьдесят лет с тех пор прошло… Тем более что ко всем религиям тогда относились очень неодобрительно, – добавила я. – А потом?..

– Потом деньги эти были потрачены – именно так, как нам Афанасий Кузьмич завещал, – сказал священник. – На ремонт церкви, на монастыри; стену вокруг кладбища высокую и крепкую поставили, чтобы безбожники место последнего упокоения людей не тревожили; на паломничества по святым местам; и людям в беде помогали: у кого пожар случился, кого обокрали, кто не по своей вине работы лишился… Да мало ли горя на свете!

– То есть, как я поняла, от этих денег за все эти годы уже ничего не осталось, о чем вы Хофману и сказали. Но он вам не поверил, – подытожила я.

– Не поверил, ибо по себе о других судит, – подтвердил батюшка.

– Спасибо вам большое, отец Леонтий, за то, что вы все мне рассказали. Обещаю, что никто больше к вам за кузнецовским золотом не придет, никто вас не побеспокоит, – поблагодарила я священника, а потом, поколебавшись, все-таки сказала: – А ведь у меня к вам еще одно дело есть! У Горбунова, на которого я в самом начале нашего разговора сослалась, есть рукопись книги, посвященной Афанасию Кузьмичу Кузнецову.

Когда священник это услышал, его взгляд на какой-то, пусть и очень краткий, момент потеплел. Ободренная этим, я продолжала:

– Алексей Алексеевич – не только пожилой, но и очень больной человек, из дома он не выходит. У него есть мечта: увидеть свою рукопись опубликованной, но пробивать ее издание он не в силах, да и считает, что сейчас она окажется никому не нужной. А еще он боится, что после смерти его и его жены их дети просто выбросят все его рукописи на помойку. Скажите, ведь если такая книга выйдет, она будет интересна вашим прихожанам?

– Мы свято чтим память об этом необыкновенном человеке, – обтекаемо ответил отец Леонтий.

– Тогда, может быть, вы поспособствуете ее изданию? – закинула я удочку.

– Прочитать надо, – ответил он.

– Значит, я могу сказать Алексею Алексеевичу, чтобы он приготовил рукопись, а вы кого-нибудь за ней пришлете? – спросила я. – Только скажите мне прямо, потому что не хотелось бы обнадеживать этого светлого человека, чтобы разочарование не стало для него страшным ударом – ему и так несладко живется.

Священник довольно долго думал, глядя в сторону, а потом пообещал:

– Пришлю. Но если увижу в ней ложь либо поклеп на веру нашу, то тут же верну ее.

– Не думаю, что вам придется это делать, потому что Алексей Алексеевич очень трепетно относится к истории нашего края, – сказала я и поднялась. – Спасибо, что уделили мне время, отец Леонтий. Дай вам бог здоровья!

– На все божья воля, – ответил он.

К калитке я шла медленно и, стараясь делать это незаметно, осматривалась по сторонам – да, сам дом был добротный, хотя, судя по всему, выстроили его очень давно – наверное, тут все священники староверов жили. А вот богатством или хотя бы зажиточностью тут и не пахло, и сразу становилось понятно, что не в этом видят смысл населявшие его люди. Да и платье на девушке было довольно поношенное. Не знаю почему, но я сразу поверила, что деньги Кузнецова были действительно потрачены отцом Леонтием – а ведь именно он уже двадцать пять лет тут служил – на дела богоугодные, а не на себя лично.

Сев в машину, я ни на секунду не задумалась о том, куда мне ехать, – конечно же, на фабрику. Эх, как мне хотелось Хофману в глаза посмотреть! Возле ворот фабрики повторилась недавняя история: двести рублей сторожу – и они открылись, как по мановению волшебной палочки.

– Сидора позови, – потребовала я у азиата, и тот мигом убежал.

И вот он передо мной, человек, из-за которого я зря потратила столько времени, потому что ни к каким покушениям на директора рынка он не был причастен.

– Ну, здравствуй, господин Карл Хофман, – сказала я и ехидно добавила: – Или тебе больше нравится обращение Лушик?

Никак не ожидавший ничего подобного, мужчина дернулся было, но я жестко предупредила его:

– Не рыпайся, а то хуже будет. – И предложила: – А не сесть ли нам рядком да поговорить ладком?

Неподалеку стояли пустые ящики, куда я Хофмана и отконвоировала. Мы сели, и я начала самым задушевным тоном:

– Значит, так, Лушик! Обо всех твоих художествах в Тарасове я знаю, но ничего противозаконного ты не совершил, так что сажать тебя не за что. Прибыл ты сюда по визе, а то, что на фабрике обосновался, так это каприз у тебя такой: ты решил в бомжа поиграть, а это неподсудно. Это я говорю, чтобы успокоить тебя. А вот теперь я заставлю тебя поволноваться. Я на тебя, балбеса, столько времени зря потратила, что, если ты начнешь выкручиваться и врать, я тебе трое суток в КПЗ обеспечу на «раз», да еще и в посольство телегу попрошу написать! И уедешь ты отсюда, переполненный самыми жизненными и незабываемыми впечатлениями о неприглядных реалиях твоей бывшей родины и с весьма грустными перспективами дальнейшего существования на новой матерленд. Понял?

– Понял, – ошалело кивнул он. – А… как мне к тебе обращаться?

– На «вы» и по имени-отчеству, а зовут меня Татьяна Александровна, – представилась я. – Тружусь же я частным детективом и занимаюсь расследованием покушений на Андреева, которые, при желании, можно было бы повесить на тебя. И счастье твое, что я, даже служа в прокуратуре, липовых дел никому не шила.

– Я-то здесь с какого боку? – удивился он.

– А предположим следующее: ты, влюбившись в Ларису, нанял ее брата-уголовника Валеру, чтобы тот грохнул Андреева, который твою ненаглядную шибко сильно забижал, – сказал я.

– У нее есть брат-уголовник?! – обалдел Карл.

– Наличествует, – подтвердила я. – Двенадцать лет по очень нехорошим статьям отсидел и только весной освободился, а до этого и на «малолетке» отметился.

– В первый раз о нем слышу, – сказал Хофман.

– А вот теперь – исповедуйся, чтобы лично с ним не познакомиться, причем в одной камере КПЗ, – потребовала я.

– Но вы же все знаете, – возразил он.

– Да, но кое-что я просто вычислила, вот и хочу убедиться, что я права, – объяснила я. – О своем счастливом детстве, отрочестве и юности в России ты мне можешь не рассказывать, а вот послушать, что тебе тесть о своем предке, Афанасии Кузьмиче Кузнецове, говорил, я бы не отказалась.

– Ну, во время воскресного обеда в его доме я сказал, что у нас появился новый проект, связанный с городом Тарасовом в России, куда, скорее всего, кому-то придется поехать. А потом мой тесть позвал меня в свой кабинет и рассказал, что там жил его предок, богатейший купец-старовер. Человек он был умный и предусмотрительный…

– То, что он все имущество распродал, деньги в заграничные банки перевел или в драгоценности вложил, а семью за границу отправил, я и так знаю. Скажи лучше, зачем он сам с частью состояния здесь остался, – попросила я.

– Он был русским человеком и хотел умереть на родине, а деньги оставил на тот случай, если он вдруг ошибся и революционная смута страну стороной обойдет или продлится недолго. Вот чтобы кто-то из Кузнецовых, вернувшись, и мог здесь заново дело начать, он деньги и спрятал, а все остальное на пароходе вывезли, – объяснил он. – Афанасий хоть и проводил много времени за границей, но жизнь тамошняя была ему чуждой, не принимал он ее.

– Ладно, с этим ясно. Значит, тесть отправил тебя в Тарасов, чтобы ты золото забрал, а вот как ты его вывозить собрался? – спросила я.

– Тесть сказал, что, если оно все еще там, он сам этим займется, – объяснил Хофман.

– А вот теперь давай все с самого начала! – потребовала я. – Ты прилетел в Тарасов и…

– Андреев привез меня к себе в дом и сразу попытался напоить, но я выкрутился, а вот он накушался изрядно. Лариса с нами за одним столом сидела, и его на откровенность потянуло. И стал он мне о ней в таких подробностях рассказывать, что верите – затошнило меня! Он ее прямо в глаза подстилкой называл, а она и бровью не вела! А еще он сказал, что дорого она ему обходится, но дело того стоит. Я ей в глаза посмотрел – и сразу понял, что с ней можно иметь дело. Когда Андреев прямо там, за столом, уснул, я ей откровенно сказал, что мне потребуется ее помощь – нужно, чтобы Андреев выбрал для супермаркета здание Третьей швейной фабрики. Она достала из его кейса бумаги, мы их просмотрели, и оказалось, что это здание есть в списке. Она пообещала помочь и поставила условие: ей нужен фиктивный брак в Германии, чтобы уехать из России. Она обещала хорошо за это заплатить.

– Ого! И чем? – тут же спросила я.

– Не знаю, она не сказала, – помотал головой он.

– Но ты ей, конечно, не поверил, – усмехнулась я.

– Почему же? Я таких женщин знаю, – усмехнулся и он. – Жестких, хватких, готовых на все ради достижения своей цели, но они по-своему честны и всегда платят по счетам. Сам на такой женат, но, будь я одиноким, я бы всерьез подумал над предложением Ларисы.

– Но любовниками вы стали? – уточнила я.

– Она красивая женщина, так что я бы не отказался, но в ее планы это не входило, – покачал головой он.

– А она не объяснила, почему хочет уехать из России? – поинтересовалась я.

– Нет, но я подумал и…

– Предложил ей свою кандидатуру? – укоризненно сказала я.

– Я решил, что это будет надежнее, – нимало не смутившись, подтвердил он.

– Н-да! С совестью у тебя большие проблемы, – хмыкнула я.

– Это бизнес, – просто ответил он.

– Как я понимаю, о золоте ты Лариске, конечно же, ничего не сказал, но как-то свой интерес к фабрике ты ей объяснил?

– Естественно, не говорил, – удивившись моему вопросу, ответил он. – Я ей сказал, что мой предок по матери – из Кузнецовых, а в тайнике хранятся купчие на недвижимость в Прибалтике. И сейчас, когда ее возвращают бывшим хозяевам, на этом можно очень хорошо заработать.

– И она это благополучно скушала, – кивнула я. – Но только в первый раз, а как ты ей объяснил свое повторное появление в Тарасове?

– Сказал, что в тайнике оказалась только часть бумаг, остальные тоже спрятаны где-то на фабрике, но в другом месте, – объяснил он.

– Интересно, что же ты ей вместо купчих показал? – усмехнулась я. – Как выкрутился?

– Не пришлось мне выкручиваться, потому что она была на работе, когда я ей позвонил из аэропорта, прямо перед вылетом, и сказал, что все нашел. А теперь мне нужно срочно вернуться в Гамбург, чтобы показать бумаги адвокатам, – не моргнув глазом, ответил Хофман.

– Ну ты и пройдоха! – покачала головой я. – Кстати, а кто напал на представителя питерской фирмы? Ты?

– Я?! – Он так изумленно вскинул брови, изобразил такое удивление, что мне стало ясно – он.

– Ладно, переходим к вопросу более насущному. Как я теперь точно знаю, в тайнике ты золота не увидел, а что же там было?

– Письмо, только я ничего не понял, вроде бы и по-русски написано, но до того странно… – Он пожал плечами.

– Ты отвез его тестю…

– Ох и намучился он с ним! Всю родню обзвонил, все выяснял, кто кому и кем приходится и у кого какая девичья фамилия, – вздохнул Хофман.

– Но до Мелентьевых-то он докопался? – спросила я.

– Да, но не буду же я склеп вскрывать?! – возмутился Карл. – Кроме того, в письме ясно было сказано, что нужно к священнику обратиться.

– И ты к нему пошел…

– Конечно, пошел! Все ему рассказал, все объяснил, а он мне заявил, что в соответствии с последней волей Афанасия Кузьмича все золото уже на богоугодные дела потрачено! – фыркнул он.

– А ведь зря ты ему не поверил, скандалить начал и вором обозвал, – вздохнула я. – И сидел бы ты сейчас уже дома, в цивильном виде, а не на этой фабрике бомжевал. Он действительно все потратил, и именно на эти цели.

– Да вы знаете, сколько там было?! – воскликнул Карл. – Причем в золотых царских червонцах?!

– Какая теперь разница, если денег-то больше нет, – возразила я. – Только я дом отца Леонтия видела, и как он сам одет и его дочь тоже. Так вот, не на себя он деньги тратил – характер не тот, взгляд не тот, да и вера старообрядческая грешить ему не позволяет.

– Да бросьте вы! – отмахнулся Карл. – Вера! Кому она нужна? Вы думаете, почему люди в церковь ходят? В России – потому что это модно, а в Германии – потому что так давно заведено.

– Ладно, не будем богословские споры вести, – я закрыла эту тему. – Значит, Лариске ты сказал, что тебе нужно будет оставшиеся бумаги поискать, и она тебя сюда пристроила? – спросила я, и он кивнул. – А теперь ответь мне: что это за приданое такое богатое, о котором она тебе писала?

– Не знаю, – помотал головой Хофман. – Я ее несколько раз спрашивал, но она только отшучивалась.

– Выходит, зря ты работу теперь потеряешь, – без всякого сочувствия к нему сказала я и объяснила: – Штерн уже знает, что ты написал липовое обоснование о возможности создать «Немецкий дом» именно в помещении бывшей фабрики, которое для этих целей совсем не подходит. Но зачем ты это сделал, если видел, что тайник пуст?

– А если бы золото перепрятали где-то здесь же, на фабрике? – вопросом на вопрос ответил мне Хофман. – Кстати, спасибо, что предупредили. Я сейчас же позвоню тестю, и он все урегулирует. А на фирме Штерна свет клином не сошелся.

– Не понимаю! Как мне сказал Штерн, твой тесть – очень уважаемый в городе человек и, видимо, богатый, так что же вы к этому золоту так прицепились? – удивилась я.

– А денег много не бывает, – усмехнулся он. – Особенно для меня – тесть ведь половину мне обещал отдать.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь. – Езжай-ка ты домой, Карлушка! Нормальная одежда твоя, я думаю, где-то хранится, так что приводи себя в порядок и вали отсюда прямо сегодня. Учти, если я узнаю, что ты еще здесь, – ждет тогда тебя прямая дорога в казенный дом. Это я тебе твердо обещаю!

Настроение после разговора с этим законченным мерзавцем у меня было отвратительное. Во-первых, в деле о покушениях на Андреева он мне ничем не помог, не сообщив на эту тему ничего нового и интересного, я только окончательно убедилась в том, насколько крупно заблуждалась по поводу фабрики – она здесь ни при чем, и я зря потратила столько времени. Во-вторых, передо мной во весь свой немалый рост встал вопрос – а каковы же мотивы у сладкой парочки, понимай у Лариски и Валерия, для убийства Андреева? Что ими движет? Доказательств их причастности у меня не было, а мои умозаключения к делу, что называется, не подошьешь. Кроме того, возник еще один вопрос: почему Лариска собралась уехать из России и чем она собиралась заплатить за свой фиктивный брак? Она так вытрясла Андреева, что у нее хватило бы на это денег? А приданое откуда? Оттуда же? Опять одни вопросы без ответов.

Еще раз побеседовать с самим Андреевым или Сазоновым? Нет, это бесполезно, а с кем бы еще поговорить, я представления не имела. Мне нужен был мотив преступления, но как до него докопаться, я не знала, и это просто приводило меня в бешенство!

Срочно требовалась хорошая порция положительных эмоций, и я решила поехать к Горбунову – обрадовать его, да и самой за него порадоваться. Но приходить с пустыми руками в гости неприлично, и я, купив по дороге торт и букет цветов, отправилась к нему.

– Вы уже узнали? – увидев меня, воскликнул Алексей Алексеевич, и его глаза зажглись таким восторгом, какой бывает у детей при виде новогодней елки.

– Узнала, – кивнула я и невольно улыбнулась. – А еще к вам придет человек от отца Леонтия. Батюшка хочет прочитать вашу рукопись о Кузнецове, и, если она ему понравится, ее напечатают.

– Так это вы устроили?! – воскликнула Наталья Ильинична. – А мы-то гадали, кого за это благодарить! Ведь от него приходили уже!

– Не надо, мне это ничего не стоило, – поспешно сказала я, чувствуя себя очень неудобно под их восхищенными взглядами.

Букет, как ему и положено, поставили в вазу, и Наталья Ильинична заметалась между комнатой и кухней, накрывая на стол, причем каждый раз, появляясь в комнате, она жалобно просила: