Текст книги "Между двух мужей"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

* * *

Наступило утро, мое дежурство закончилось. Страшно хотелось спать, но делать этого я не собиралась. Я не могла отвязаться от чувства досады на саму себя: как я могла до такой степени отвлечься разговором с Зоей, что едва не прошляпила опасного визитера?! Черт возьми!!!

Сдерживаясь, чтобы не разогнать свою злость до запрещенных в городе двухсот километров в час, я крутанула руль своего «Фольксвагена» и выплевывала сквозь зубы такие слова, какие напечатать здесь нельзя. Но, несмотря на злость, мозг мой работал в нужном направлении, и вскоре я остановилась возле некоего здания с величественной каменной башней на фасаде и с мраморными ступенями. Не буду говорить вам, какая табличка висела над входом в это здание, замечу лишь, что люди, которые здесь работают, как правило, знают – или могут узнать – почти все.

И некоторых из этих людей я знала очень хорошо. И очень давно – еще с тех пор, как сама была боевой единицей и проходила службу в горячих точках нашей планеты.

Словом, я вошла в один из кабинетов этого чудесного здания и расцеловалась со своим бывшим сослуживцем. А потом попросила его узнать все, что сейчас известно органам следствия об обстоятельствах убийства Антонины Протасовой.

– Паш, тебе же это ничего не стоит сделать! Всего один звонок!

– Ну… ладно.

Понадобился, правда, не один, а три или четыре звонка, но зато информация была собрана детально и по кусочкам.

– Значит, так, моя дорогая, – положив трубку, начал мой бывший сослуживец. – Смерть Антонины Протасовой действительно была убийством – оперативники и эксперты убедительно это доказали. Причем убийством, совершенным с особой жестокостью: прежде, чем утопить женщину, ее травили уксусом, перерезали у нее вены на обеих руках, душили веревкой. В конце концов душегуб или душегубы своего добились – экспертиза показала, что Антонина Протасова умерла, захлебнувшись водой в собственной ванне.

– Ни черта себе! Убийца имел железные нервы!

– Или психические отклонения, – предположил Пашка, почесав свою розовую лысину.

– Или нечеловеческую жестокость. Может, ее пытали?

– Увы, может быть все, – согласился Пашка-полковник. – Следствие отрабатывает эти версии. Пока я говорю лишь об установленных фактах: ротовая полость, горло, пищевод и частично желудок убитой сильно сожжены концентрированной уксусной кислотой. И уксус в женщину вливали силой – судмедэксперт обнаружил у Антонины два сломанных передних зуба, они обломились у подгнивших корней, осколки остались в ротовой полости. Не исключено, что зубы ей выбили горлышком бутылки. Ты говорила о резком запахе в квартире?

– Да.

– На месте преступления, то есть в квартире Протасовой, нашли целых две пол-литровые бутылки из-под столового уксуса. Пустые. Содержимое одной из них частично пролилось прямо на пол – отсюда и запах. Отпечатков пальцев нет – ну, еще бы, преступник нынче грамотный пошел… Далее. Следов взлома квартиры или ее вскрытия с использованием отмычек не обнаружено. На месте преступления изъят также кухонный нож со следами крови на лезвии – по всей видимости, именно этим ножом Протасовой пытались вскрыть вены. А на веревке, которой душили жертву, раньше крепились плохонькие занавесочки, прикрывавшие кухонное окно.

– Другими словами, из всех орудий преступления преступник – или преступники – прихватили с собой заранее только уксус?

– Не факт, не факт! Кто докажет, что и кислота не хранилась у Антонины дома?

Я пожала плечами:

– Да какая хозяйка будет дома у себя сразу литр уксуса держать? В сущности, он большей частью только для домашних заготовок нужен, а какие сейчас помидоры засолишь – июнь на дворе!

– Это только твои соображения, которые вряд ли кто-либо примет в расчет. Мало ли как могли попасть в дом эти бутылки – может, Антонина их нашла или украла по случаю? Словом, картина складывается такая: женщина сама впустила убийцу в квартиру, и этот неизвестный пришел к ней безоружным. А вот дальше открывается широкое поле для всякого рода предположений. Намеревался ли преступник лишить жертву жизни сразу, или эта мысль пришла к нему внезапно, например, после каких-то слов Антонины? Нарочно ли она произнесла эти роковые слова или бросила их так, между прочим? Почему он использовал сразу так много способов умерщвления? Умышленно ли он старался, чтобы Антонина приняла столь мучительную смерть? Список подобных вопросов можно продолжить надолго…

* * *

Мне предстояло съездить еще в одно место.

Перед тем как попрощаться с Мариной, я взяла у нее адрес ее родителей («Надо поговорить с вашей сестренкой, она ведь тоже свидетель!»), попросила ее позвонить им и предупредить о моем визите, и теперь я подруливала к основательной старинной высотке со шпилем на величественной крыше.

Подъезд был мраморный, лифт – сверкающий и бесшумный, а консьержка – почти даже и не свирепой. Правда, она лязгнула на меня клыками, но с кашей есть не стала – а могла бы, очень уж сильно она смахивала на Бабу-Ягу.

На девятом этаже меня ждали (я позвонила снизу по домофону), и тяжелая полированная дверь была слегка приоткрыта. Из щели прямо на меня глядел большой голубой глаз, до краев наполненный любопытством. Потом появился не менее пытливый нос, второй глаз – и вот уже передо мной стояла малолетняя Аленка, одетая в фирменную маечку и голубые, нарочито вытертые на коленях почти до ниток основы джинсы.

– Вас я не знаю, – звонко сказала она, кивнув мне стриженой головкой. – Вы кто?

– Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, – не моргнув глазом, соврала я.

– А у нас уже был один следователь, – похвасталась Аленка.

– Высокий, сутулый, с маленькими глазенками? Курочкин?

– Ага.

– Это – так… Не следователь, а недоразумение! Он у меня в подчинении. Ученик еще.

– Такой старый – и ученик?

– Второгодник, – отрезала я.

– А-а-а…

Аленка сразу же потеряла интерес к следователю-двоечнику. Сама она, наверное, была отличницей.

– Проходите, – отошла она в сторону. – Я только что из школы пришла, у нас там шахматная секция – каникулы… А папки с Горгошей нету, папа в командировке, а она на работе.

– Папы с… кем?

– Горгошей. Это папкина жена, я ее так зову – Горгоша. Сама придумала! А она и не обижается даже вовсе.

– А почему – Горгоша? – Признаться, образ Илоны никак не сочетался в моем воображении с этим грозным именем.

– А вы про горгону Медузу слышали? Которая одним взглядом людей в камень обращала?

– Это из мифов Древней Греции? – уточнила я. – Слышала, конечно!

– Ну вот, это про нее. Почти. Как посмотрит – ух! Больше и говорить ничего не надо. И так все ясно. И папка перед нею на цыпочках ходит, если что-то натворит. И я. Строгая-я!

Аленка уже провела меня в огромную, по площади – чуть меньше стадиона, комнату, обставленную с безусловной, но не бьющей в глаза роскошью, и уселась в кресло, поджав под себя босые ноги. Мне она предложила стул с витиеватой, грациозно выгнутой спинкой.

– Аленка, – я с первой же минуты начала обращаться к девчушке так запросто, и та совсем за это не сердилась, – а почему ты говоришь про Горгошу: «папкина жена»? Разве она не твоя мама?

Аленка покрутила головой.

– Моя мама далеко. Я ее уже лет сто не видела.

– Вот как? Почему?

– А она меня бросила! Пришла со мной к папке и подбросила, как котенка. Он сначала перепугался-а! А потом признался во всем Горгоше, и она его поняла и простила. Видали? Она такая!

Можно было предположить, что речь идет о какой-то тщательно оберегаемой семейной тайне, но легкомысленная Аленка, как видно, была не слишком надежной хранительницей подобных тайн. Она как будто даже ждала, когда зададут наводящие вопросы.

За мной дело не стало.

– Расскажешь, Аленка?

Конечно, она рассказала! Но ее рассказ был обильно пересыпан таким количеством эмоций, молодежных жаргонных словечек и сдобрен выразительной мимикой, что я изложу его в своем, более спокойном пересказе.

* * *

Аленкин папа был умным приятным мужчиной и крупным удачливым руководителем – довольно редкое сочетание, если разобраться. Высокий, худощавый, русоволосый (девочка показала семейное фото – можно было сделать вывод, что старшая дочь, Марина, пошла в отца, хотя и не унаследовала его обаяния), Петр Назарович умел нравиться женщинам. Именно нравиться – потому что ни у кого из окружающих не было никаких оснований утверждать, будто Петр Ильинский пошаливает на стороне.

– Нагулялся уже, – шептались его многочисленные секретарши-референтки, собираясь попить кофе с домашней выпечкой в одном из кабинетов. – Женился-то поздно, сколько ему тогда, за тридцать уже было?

– Далеко за тридцать.

– Зато какую фифу себе отхватил, видали? Потрясающая баба, ей бы на подиум!

– Может быть, она ему долго «динамо» крутила?

– Это такому-то мужику?!

Подобные разговоры продолжались года полтора. Пишбарышни, склонив друг к другу головки с завитыми челочками, за это время всесторонне обсудили достоинства и недостатки действительно необыкновенно красивой и ухоженной жены Петра Назаровича – и замолчали. Потому что сплетничать о счастливых людях не очень-то интересно. А они были счастливы, Петр Ильинский, его Илона Прекрасная и дочка Мариночка – девочка родилась на втором году брака. Свое семейное счастье начальник тщательно оберегал, так что у сплетниц не было ни малейшего повода для злорадства.

Лет пять продолжалась эта чужая идиллия, а на шестой год этого брака, летом, в приемной появилась разбитная бабенка в цветастом сарафане и чудовищной шляпе с огромным искусственным пионом сбоку. Впрочем, шляпу она скоро сняла – и востроглазой секретарше стало ясно, что, во-первых, вытравленные пергидролем светлые волосы посетительницы вульгарно почернели у корней, а во-вторых, женщина была очень, просто до неприличия молода – лет двадцати от силы. Вздернув облупленный от загара носик, эта безвкусно одетая барышня громко спросила:

– Назарыч у себя?

– У себя. Но вам, девушка, это обстоятельство ничем не поможет. У Петра Назаровича неприемный день.

– Ну, это для другого кого-то неприемный, – почти выкрикнула незнакомка. – Меня-то он примет! Иначе я такое тут устрою!

Она выпятила бедро и поправила пальчиком с облупленным маникюром упавший ей на глаза желтый завиток волос. А затем пошарила рукой где-то у себя за спиной и выставила, почти вытолкнула перед собой маленькую девочку в ситцевом платье, с вымазанной шоколадом мордашкой. Девчушке было года два-три, и отдаленное сходство с нахальной гражданкой позволяло думать, что перед вами – мать и дочь.

– Скажи, Аленка, к кому ты пришла? – не спуская глаз с секретарши, спросила у девочки женщина и легонько подтолкнула ее в спину.

– К папе, – заученно пробормотала девочка, грязными руками размазывая по лицу шоколад.

– Слыхали? Вот сейчас же и пропустите нас к нему!

– И не подумаю!

– Слушай, лахудра, мне с тобой разговаривать некогда. Я счас на юг уезжаю, поезд через полчаса! Спрашиваю в последний раз: пустишь к Назарычу?

– Нет. Я позову охрану, и вас выставят вон! – рявкнула секретарша, обидевшись на «лахудру».

– Ладно! – прошипела бабенка. – Тогда вот что… Мне, вообще-то, Назырыч не особливо нужен – не об чем нам с ним разговоры разговаривать. Ты, значит, передай ему вот девку, дочь это евойная, он богатый – пусть сам ее обеспечивает, а мне – одна обуза. А метрики ейные – вот!

И она шлепнула на секретарский стол засаленный вязаный кошелек, набитый какими-то бумагами. А затем подхватила девчонку под мышки, посадила ее на один из стульев в приемной, быстро и равнодушно чмокнула ее в светлую макушку и тут же выскочила в коридор – только ее сабо с гулким перестуком дробно застучали по коридору.

– Стойте!!! Куда вы?! – крикнула ей вслед растерянная секретарша. Она даже выскочила из приемной и попыталась догнать посетительницу, но тщетно – пестрое платье уже скрылось между створками дверцы лифта.

На пульте зажужжал селектор.

– Что у вас там происходит? – недовольно спросил Петр Назарович. – Кто так шумит?

– Да вот, непонятное что-то… – начала было секретарша.

– Так разберитесь! – грозно приказал начальник и отключился.

Пришлось секретарше, после некоторого раздумья, брезгливо исследовать вязаный кошелечек. Поглядывая на девочку, которая сидела смирно, почесывая одной ножкой другую и осматриваясь вокруг с живым любопытством, секретарь достала из кошелька свидетельство о рождении Ильинской Алены Петровны (1989 года рождения), несколько обломанных по бокам фотографий и мятую записку.

Разумеется, записка вызвала интерес в первую очередь. На тетрадном листке в клеточку крупным полудетским почерком, с таким усилием, что красный карандаш кое-где прорывал бумагу, было начеркано:

«Петя ты оказался падлец и знать я тебя не хочу. Я встретила человека любимово уизжаю с им а дочку твою ты сам себе заберай. Она мне жизнь личную мешает налажевать а ты как хочеш так и воспитывай. Прощевай. Нина».

На фотографиях можно было разглядеть Петра Ильинского рядышком с нынешней беспардонной посетительницей – они сидели за одним столиком в каком-то кафе и попивали коктейли и шампанское. Причем, судя по количеству замороженных в ведерках бутылок, солидному Ильинскому с юной Ниной было ой как весело…

«Вот это да!!!» – подумала секретарша Петра Назаровича и даже в нетерпении засучила ножками: до обеденного перерыва оставалось еще столько времени, а новость о том, что их строгий начальник вдруг обрел незаконную дочь, уже распирала ее изнутри и грозила разорвать сплетницу на части!

То, каким именно образом Петр Назарович Ильинский сумел объясниться с женой и убедить ее, что прижитый им на стороне ребенок не должен испытать на себе участи воспитанницы детского дома или интерната, осталось для любопытных девочек из секретариата тайной за семью печатями. Но семилетняя Марина, которая уже многое научилась понимать, слышала, что родители приглушенными голосами разговаривали в своей спальне почти до утра.

– Как же так, Петя? – растерянно спрашивала мама. Марина никогда не слышала в ее голосе такой беспомощности. – Петя, ну как же так? Что же мне теперь делать? Что?! Господи, я тебе всегда так верила…

– Илоночка, прости! Мне нечего тебе больше сказать, кроме как – прости, прости, прости, я каюсь, на коленях каюсь… Бог знает, как это случилось, я тогда в командировке был, в Свирске, помнишь? Года четыре уже прошло с тех пор… Устали все, как черти. Спустились вечером в бар освежиться – жара такая стояла, даже сейчас помню. И подсела к нам эта, понимаешь, Нина. Одета бедненько так, глаза жалкие – совсем еще ребенок. Рассказала, что она сирота, в ПТУ каком-то учится… Мне сначала, веришь ли, Илоночка, просто покормить ее захотелось…

– Сначала! А потом?!

– Стыдно вспоминать. Мы, наверное, просто перебрали тогда все сильно. Первый раз со студенческих времен я пиво с шампанским мешал. Как мы вышли из бара – не помню. Как я к себе шел – не помню. Ничего не помню! А утром гляжу – эта Нина в моей кровати лежит! Перепугался я, как мальчишка… Засуетился даже. Выпроводил девчонку побыстрее. Она адрес, телефон мой спросила – я и дал, чтобы только она скорее ушла, даже не сообразил, что можно было выдумать номер или хоть одну цифру переврать! Не сообразил, понимаешь?

– Нет, Петенька, я ничего не понимаю! Не могу, не могу понять, – с отчаяньем шептала Илона.

– Милая… Я не знаю, что мне сказать в свое оправдание. Что это с каждым мужчиной случается? Нет, все это чушь. Я виноват, виноват! Но что же мне было делать?! Эта Нина позвонила мне через год (на работу, слава богу!) и сказала, что она родила. А я ведь даже не знал, что она после того раза забеременела! Если бы она хоть раньше меня предупредила, я бы приехал к ней, с больницей помог, врача бы нашел, все устроил. А тут? Испугался я, что эта проныра до вас с Мариночкой доберется, шантажировать тебя начнет. А она так спокойно говорит: если не веришь, что это твоя дочь, я, дескать, на экспертизу согласна. И ничего, мол, мне от тебя не надо, только дочку признай, чтобы в метрике в графе «Отец» прочерка не стояло, да помогай деньгами, пока она не подрастет. У меня прямо как гора с плеч свалилась. Потому что твое и Мариночкино спокойствие мне всегда было всего дороже. Веришь?

– Верю, – грустно ответила мама.

– Я перед тобой, как перед исповедником, – весь выложился. Ничего не скрыл. И как теперь решишь, так и будет. Будет только так, как ты решишь!

Родители говорили еще долго-долго, а потом Марина услышала, как мама вышла из спальни и осторожно подошла к дивану в гостиной, на который положили голубоглазую Аленку. При тусклом свете ночника женщина долго смотрела на мирно сопевшую девчушку, а потом, поправив на ней одеяло, ушла. Маринка повертелась-повертелась у себя на кровати и уснула…

Утром папа, как всегда, ушел на работу, а мама, когда Маринка вошла в кухню, уже кормила довольную Аленку завтраком. Девочка быстро освоилась в новом доме и болтала без умолку, останавливаясь только тогда, когда у нее перед лицом возникала ложка с очередной порцией каши.

– Мариночка, – сказала мама, обернувшись и положив руку на Маринкину голову, – теперь у тебя есть сестра. Ее зовут Алена.

– Ага, – только и сказала Марина. Она всегда мечтала о сестренке.

Вот таким образом живчик Аленка и стала полноправным членом семьи Ильинских. У девочки был незлой, уживчивый характер, а семейный доход позволял реализовывать прихоти обеих девочек, так что у них почти не возникало повода для ссор. Петр Назарович считался Аленкиным отцом вполне официально, а Илона оформила над девочкой опекунство. На удочерение она не согласилась.

– У тебя есть еще одна, другая мама, – говорила она Аленке. – Только та мама очень молодая. Когда-нибудь она обязательно захочет тебя увидеть, и ты должна ее помнить.

Девочка улыбалась.

– Это большой грех, Петенька, навсегда лишать мать дочери, даже такую мать, – говорила она уже мужу. – Все может случиться, и Нина эта раскается, захочет поучаствовать в Аленочкином воспитании… надо оставить ей шанс.

– Как хочешь, – пожимал плечами Ильинский. – Но записка, которую она мне написала, суд вполне может посчитать официальным отказом от родительских прав. Сама знаешь – не та мать, что родила, а та, что вырастила.

Но Илона сумела настоять на своем. Ласковая Аленка привязалась к названой матери, да и сама Ильинская, будучи строгой женщиной в основном лишь внешне, очень скоро перестала разделять в сердце обеих девочек.

Так они и жили.

* * *

– Понятно? – спросила довольная Аленка.

– Понятно-понятно… красивая история. Прямо любовный сериал, – сказала я.

– Любовный сериал? Обожаю!

– Я тоже, – соврала я. – Значит, вы с сестрой не ссорились почти никогда?

– Не-а, – протянула девочка. – Не из-за чего было.

– А вообще, у нее какие-нибудь недоброжелатели водились? Ну, завистники, там, или враги?

– Нет, – мотнула головой Аленка. – Марина замкнутая была, если не с Лешей время проводила, то больше дома сидела. А как Леху в армию забрили – так она и вовсе к нему почти переехала. Ну, к тете Тоне то есть. Вообще… Это кошмар какой-то, что с Мариной сделали! Если бы я только этого урода встретила! – она сжала кулачки.

– Может, ты хотя бы предположить можешь – кто это был?

– Да нет же!

– Ладно… А тетю Тоню ты хорошо знаешь… знала?

– Откуда? Никто ее из нашей семьи не видел, кроме Маринки. Эта тетя Тоня – «не нашего круга», как мама говорила. Поэтому она и не знакомилась с ней. И я Тоню эту в первый раз тогда и увидела, когда мы гадать собирались. Еле-еле я тогда у Горгоши на всю ночь отпросилась!

– Ага. Еще скажи-ка, деточка, раз Марина часто в Алешином доме бывала – значит, у нее и ключи были от той квартиры?

– Да-а… наверное… Но я не знаю точно.

– А надо бы знать. Это очень важный момент для следствия.

Аленка по-цыплячьи вытянула шею:

– А как это узнать?

– Надо посмотреть в ее портфеле. С которым она в тот день в институт пошла. Этот ее портфель дома сейчас?

Не ответив мне, Аленка вскочила с кресла и понеслась в глубь квартиры. Вскоре она уже прибежала обратно с большим портфелем из дорогой кожи в руках.

– Вот! – Сумка была с размаху водружена прямо на сверкающий дорогой полировкой обеденный стол. Аленка, не мешкая, отщелкнула замок и, ухватив портфель за углы, вытряхнула из него все его содержимое.

На стол шлепнулись две толстые тетрадки с конспектами, высыпались и покатились ручки-карандаши, выпали расческа, тощая косметичка с немудреным содержимым, кошелек… Ключей не было.

– А это что? – Бойкая девчонка уже цепко держала в руках белый с красными полосами фирменный конверт – в такие работники фотоателье кладут готовые фотографии. – Ой, это же фотографии с Лешкиных проводов! Ну, тот день, когда он в армию уходил, как интересно-о! Маринка все собиралась пленку отдать на проявку, да, говорит, руки не доходили! Значит, она ее отдала на днях? И фотки уже напечатали?!

Она живо растеребила конверт. В быстрых пальцах замелькали глянцевые прямоугольники:

– Вот здорово! Тут все! Тетя Тоня, и Марина, и Леша, а вот Егор с Иркой этой его – терпеть ее не могу, подлиза! Классно!

– Позволь-ка, – я бесцеремонно забрала из Аленкиных рук снимки и веером разложила их на столе. Прищурив один глаз, я долго всматривалась в фотографии.

– Боюсь, что ничего особенного тут нет. Обычные фотографии. Никакой загадки, – сказала я наконец.

– Пусть пока так полежат, – Аленка поправила один снимок, чтобы разложенные карточки смотрелись более живописно. – Пусть Горгоша посмотрит!

Затем она быстро покидала вещи сестры в портфель, унесла его обратно и вернулась в комнату.

– Ну ладно, Аленка, я пойду. Ты молодец, все мне рассказала, что знала… Спасибо! Почаще к Марине в больницу заглядывай! Ты маленькая еще, не понимаешь, какое это горе для женщины – потерять ребенка. Тем более от любимого человека…

– Но это же неправда! – вдруг сказала Аленка и даже привстала в своем кресле. Голубые глаза ее под вздернутыми полукружьями белесых бровей выражали осуждение и обиду – как будто ей вдруг надоело терпеть каждодневный обман. – Это неправда!

– Что неправда?

– Что Марина была беременна от Алеши! Вот что неправда! – с досадой выкрикнула девчонка.

Вид у нее был такой сердитый, что я невольно застыла, не дойдя до двери.

– Как не была беременна от Алеши? Да ты что говоришь-то? Почему?! – разыграла я полнейшее изумление.

– Потому что это я беременна от него, – пожала плечами девчонка. – Да! И уже на четвертом месяце!

Это был удар под дых. Мне понадобилось целых полминуты на то, чтобы осознать сказанное ею.

– Так… Замолчать. Сесть. Успокоиться. Собраться. И все рассказать! Мне! Немедленно! – приказала я, придя в себя.

– А мне и нечего скрывать! – захорохорилась Маринина сестренка.

* * *

Когда Алеша Протасов впервые появился в доме Ильинских, ему было пятнадцать, а Аленке – двенадцать с половиной лет. Вообще-то парнишка изначально учился со старшей Аленкиной сестрой в одной школе, но захаживать в этот богатый дом стал только в старших классах – может быть, до тех пор он стеснялся своей латаной одежки и растрескавшегося портфеля с перемотанной синей изолентой ручкой. Когда же Марина с Алешей вступили в юношескую пору, драные джинсы и нарочито застиранные майки стали даже модными – и парень расправил плечи.

Несмело обтирая подошвы дешевых кроссовок об их цветной половичок, он поглядывал вокруг – и вдруг наткнулся взглядом на Аленку: она выглядывала одним глазом из-за палисандрового шифоньера в прихожей. Наверное, девчонка очень забавно выглядела, или, может быть, Алешу тронула ее непосредственность – оглянувшись на Марину, он вдруг показал Аленке язык. А потом свел глаза к переносице и со свистом втянул в себя щеки – получилась такая клоунская гримаса, что Аленка прыснула в кулачок и еще немного высунулась из-за шкафа, чтобы было удобней смотреть.

– Брысь отсюда, – строго, но не зло, приказала ей сестра, беря парня за рукав. Они скрылись в Марининой комнате, оставив Аленку стоять у шкафа. Девочка надулась, но ненадолго: она вообще не умела задумываться о чем бы то ни было долго.

В общем, Маринкин друг, о котором иногда говорилось в доме с тревогой (родителей беспокоило то, что этот мальчик – из неблагополучной семьи), легкомысленной Аленке понравился. Они стали здороваться и перешучиваться при встречах, хоть встречи эти и не были слишком частыми: учителя считали Аленку необыкновенно предрасположенной к изучению языков, и она занималась в другой школе, с английским уклоном.

Алеша не занимал в Аленкиной голове слишком много места: пока еще там теснились детские прыгалки, прикольные мультики, попсовые концерты и одноклассники, которых при первой же возможности надо было во что бы то ни стало сунуть головой в сугроб – девочка росла боевой.

Так продолжалось года два. До тех самых пор, пока повзрослевшая Аленка, сидевшая напротив Алеши на Маринкином дне рождения и от нечего делать рассматривавшая Лешку прямо лоб в лоб (рядом чинно восседали папа с Горгошей), не подумала вдруг, что этот Протасов, в сущности, очень красивый парень.

«Даже очень-очень красивый, – размышляла она позже, уже лежа в кровати. – На какого-то киноартиста похож… На Брэда Питта… или на Бандероса?» Засыпая, Аленка видела перед собой это смуглое лицо в обрамлении смоляных кудрей, с прямым носом и огромными глазищами, в бездонной черноте которых как будто скрывалась какая-то тайна…

Теперь, когда ей уже исполнилось четырнадцать, она вовсю мечтала о «своем» парне – только, чур, непременно особенном, ни на кого больше не похожем! Всякие неприятности переходного возраста вроде прыщей, нервных вспышек, излишней полноты или худобы, Аленку счастливо миновали. Когда она смотрелась в зеркало, то видела перед собой вполне даже симпатичную девицу с аккуратным личиком в форме сердечка, с большими голубыми глазами, полными губками и маленьким вздернутым носиком – очень, надо сказать, видная барышня, особенно если учесть, что она еще и подрастет, и похорошеет… И эта короткая стрижка «под мальчика» ей очень-очень идет…

За этим самым занятием – разглядыванием себя в зеркале – Алеша и застал как-то раз Маринину сестричку. Он незаметно подкрался сзади и вдруг, грозно рыкнув, схватил девчонку за ноги, забросил ее себе на плечо и завертелся со своей ношей на одном месте.

Аленка сначала завизжала, затем засмеялась – очень уж это получилось неожиданно, хотя и страшновато.

– Эй, что у вас там? – крикнула из кухни Марина. Родителей не было дома, и она готовила ужин.

– В войнушку играем! – громко ответил ей Алеша, сваливая пленницу на диван. – Я Аленку в плен беру!

– Через пять минут объявляйте перемирие. У меня чайник закипает, – ответила сестра, так в комнате и не появившись.

Аленка продолжала хохотать, она просто умирала от смеха, а парень, перехватив ее руки, впервые рассматривал девочку с любопытством. С тем же выражением любопытства Алеша провел пальцем по коже на Аленкиной руке:

– Смотри-ка… А ты золотая… – сказал он удивленно.

Аленка не сразу поняла, что он имел в виду. Но, стоило парню еще раз коснуться ладонью ее предплечья и чуть приподнять руку к глазам, как она тоже увидела: белые волоски на руке, напитавшись льющимся в окна солнечным светом, действительно казались золотыми. Этот простой оптический эффект почему-то завораживал…

Хмыкнув, Аленка скатилась с дивана и резво встала на ноги – она почувствовала сильное смущение. Отчего? Непонятно. Но потом, после ужина, она просидела у себя в комнате до конца вечера, тупо уставившись в стену прямо перед собой.

…Сейчас, когда все уже случилось, Аленке трудно было вспомнить, как же они оба к этому пришли. Казалось бы, дни шагали за днями, и не такие уж они были и скучные. Но в какой-то момент девчушка вдруг поймала себя на мысли, что она давно не встречала Алешу – и что скучает по нему. «Что это я?!» – испугалась Аленка. Хотя «что это она», было уже понятно: ей вдруг стал слишком часто сниться по ночам некий высокий смуглый парень с крупными кольцами кудрей на лбу.

Алеша теперь почти не бывал у них. Они с Мариной встречались где-то в других местах; наступило лето. Наверное, они гуляли в парке или болтались по киношкам… Аленка думала об этом, и ей становилось так тоскливо…

Потом, в самом конце весны, Марина неожиданно заболела. Ее положили в больницу, девушка провела там почти три недели. За это время учебный год окончился, наступили самые длинные в году каникулы. Но все то время, пока ее сестра была на излечении, Аленка тоже провалялась на тахте у себя в комнате, равнодушно отказываясь от предложений Илоны «не терять зря лето, съездить куда-нибудь по путевке, отдохнуть…»

– За границу, а? На Кипр или в Испанию! Да и у нас в стране можно красивейшие места посмотреть, вот, например, по Золотому кольцу России проехаться, как раз сейчас детские группы формируют. А, дочка?

– Да не хочу я, ну правда, мам, – вяло отворачивалась Аленка, стараясь не подать виду, как ее обидело слово «детские».

Мама вздыхала и шла на работу, а Аленка, закинув руки за голову, продолжала разглядывать потолок. На пятый день, чувствуя, что она уже тупеет от этого бессмысленного лежания, она поднялась и нашла в Маринином столе записную книжку с телефонами ее одноклассников. Нет, она совсем не собиралась звонить Маринкиному ухажеру, тем более в ее отсутствие, право же, совсем не собиралась… Честное слово… Но…

– Нам надо поговорить, – сказала она Алеше, ощущая, как у нее перехватывает горло.

Парень молчал так долго, что она уже собиралась бросить трубку и разреветься.

– Да. Надо, – сказал он наконец и назначил встречу: в пять часов у озера в парке, там, где плавает по воде домик с лебедями.

Она пришла первая и села у края пруда, глядя на водную гладь. С воды дул легкий ветерок, было прохладно, но Аленка не обращала на это внимания – до тех пор, пока ей на плечи не лег большой, нагретый теплом чужого тела пиджак.

– Привет, – сказал Алеша, усаживаясь рядом.

– Привет, – ответила девушка, не глядя на него.

– Я все время думаю о тебе, – после паузы просто сказал парень. – Все время: утром, днем, вечером и ночью, я думаю только о тебе…

Она так и обмерла – ведь это были ее слова! Те, которые она сама приготовилась ему сказать!

– Все время – только об одной тебе, – повторил Алеша.

– Давно? – спросила Аленка.

– Скоро уже год…

Парень протянул руку и обнял ее – маленькая Аленка почти утонула в этом объятии, почувствовала, как ходят под легкой Алешиной рубашкой мускулы, – и чуть не задохнулась от счастья. Но вдруг Алеша резко, почти грубо, отстранил от себя девушку:

– Нет, Аленка… Я, наверное, подлец, что сказал тебе… Но – нет! Нам нельзя. Это будет как-то… совсем не по-людски.

– Почему? – захлопала глазами Аленка; ведь им только что было так хорошо!