Текст книги "За кулисами любви"

Автор книги: Марина Полетика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Мысли, периодически одолевавшие ее с момента Сашкиного отъезда, не поделенные на две головы, опять беспрепятственно овладели одной-единственной Лериной. С тех пор как они попрощались с Валерием возле арки дома на Лиговке, прошло уже семь… нет, восемь дней. От этого странного знакомства не осталось ничего – даже номера телефона. Да что номера – она даже фамилии его не знает. Да и зачем? Подать объявление в передачу «Жди меня»? Обещал, мол, жениться, с родственниками познакомил, а сам пропал, помогите, если кто знает… До сих пор Лера никогда не сожалела о мимолетных интрижках, не мечтала о продолжении, спокойно перелистывая страницу и ни к кому не привязываясь душевно. У нее были работа, дом, Сашка. Странно, но как-то получилось в будничной суматохе, ни на что не оставлявшей времени, что и подруг у нее не осталось – так, приятельницы. И вот – прошло восемь дней, а прошлым так и не стало. Вспоминается, всплывает неожиданно картинками, запахами, словами. Она сама виновата: зачем-то подпустила этого странного неулыбчивого мужика слишком близко. Она познакомила его с тем, что было ей дорого, что было только ее собственным – с любимым городом и с сыном.

Чем он ее зацепил? Этого Лера не могла объяснить даже сама себе. Не Ален Делон. И даже не этот – как его? – Андрей Жданов, если кто еще помнит. Непонятный. То ли сдержанный, то ли зажатый. Без улыбки, без лишних эмоций, без флирта и обязательного в таких случаях легкого вранья – и почему-то у них сразу стало все… по правде. Не роман, не секс – отношения. Слово какое дурацкое – отношения. Еще говорят – серьезные отношения. У них, интересно, серьезные или нет? И почему он тогда так сказал: «Дед, это та женщина, на которой я хотел бы жениться»? Лера дернулась от комариного укуса – углубившись в самоанализ, она забыла, что надо работать веткой, как пропеллером. И заметила, что солнце уже почти село, мальчишки куда-то подевались, а она сидит на берегу в гордом одиночестве. И, стало быть, именно к ней мчится от корпусов по дорожке женщина в белом халате. Она размахивала руками и на бегу что-то кричала. Лера удивилась – от сидевшей за стойкой дамы, плавной и величественной, трудно было ожидать такой прыти. Дама-администратор, смешно перепрыгивая через кочки, подбежала к Лериной скамейке и, с трудом затормозив, сбивчиво объяснила, что «вас там ждут!». Ее вытаращенные глаза и почтительное придыхание пробудили Лерино любопытство: кто это мог ее ждать здесь, в этой дыре, куда она попала по недоразумению?

На небольшой площадке перед главным корпусом с табличкой «Администрация», куда машинам въезд был строго-настрого запрещен, стояли сразу две машины: милицейский «уазик» с мигалкой и похожий на него очертаниями черный короткий джип «Вранглер», возле которого курили двое мужчин: один что-то рассказывал, другой смеялся. Издалека услышав пыхтенье дамы-администратора, измотанной непосильной пробежкой, мужчины повернулись к ним. Лера от изумления споткнулась и непременно бы позорно плюхнулась, если бы Валерий, отбросив сигарету, не шагнул вперед и не поддержал ее под локоть. Мэр Горноуральска, с которым Лера познакомилась сегодня утром, улыбнулся и принялся рассматривать верхушки пушистых сосен – ничего, мол, такого особенного не происходит. А дама-администратор, наоборот, смотрела на них во все глаза и даже пыхтеть перестала.

– Я приглашаю тебя на день рождения, – по-прежнему совершенно серьезно сказал Валерий, как будто это не он только что рассказывал мэру что-то очень смешное.

– На чей? – глупо спросила Лера, глядя на него снизу вверх.

– На мой, – наслаждаясь ее замешательством, ответил Валерий. – У меня сегодня день рождения. Сорок лет. А ты пропала.

Он увидел ее глаза, в которых плескалась радость, смешанная с таким детским изумлением, что хотелось улыбнуться, – и успокоился. Он сделал все правильно. И приехал не зря. Не зря разогнал с утра всех поздравителей, объявив, что сорок лет праздновать не полагается, наспех провел совещание, не разобрав и половины совершенно неотложных дел. Не зря, как дурак, закрылся в кабинете, приказав секретарше «не беспокоить», и полдня обзванивал фитнес-клубы, задавая один и тот же глупейший вопрос: «А Лера у вас работает? Ну, такая рыженькая…» В шестом или седьмом ему ответили, что да, работает, но до сентября она в отпуске, звоните в фирму «Агентство нестандартных решений», и дали телефон. В фирме пояснили, что Лера Крылова уехала, кажется, в Горноуральск и вернется только через две недели. Верно говорят – не мир тесен, а слой тонок – с мэром Горноуральска они пару лет назад оказались в одной туристической группе в Таиланде и, помнится, оч-чень славно провели время. Согретый воспоминаниями мэр, узнав о цели визита, не поленился вызвать машину для сопровождения и, усевшись рядом с Валерием, поехал «лично проследить». Они навели шороху, как два слона в посудной лавке, хорошо еще, что водитель «уазика» догадался не включать мигалку.

Но объяснять все это Лере прямо тут, в присутствии дамы, превратившейся в одно большое ухо, не было никакой возможности.

– Я тебе потом расскажу. Собирай свои вещи, я тут подожду, – он почему-то был уверен, что Лера безропотно отправится за вещами. И она, пару раз открыв рот, но так и не произнеся ни звука, пошла к себе в номер и вернулась через десять минут, волоча сумку на колесиках, небольшую сумочку, перекинутую через плечо куртку и кое-как завязанную папку с листками бумаги, которые поминутно грозили рассыпаться.

– Куда мы поедем? – спросила Лера, поддергивая повыше папку и роняя куртку.

– Мы не поедем, мы пойдем, – ответил Валерий, за руку попрощался с мэром и, ловко подхватив все ее барахло, пошел по направлению к озеру.

Лере ничего не оставалось, как последовать за ним. Слава богу, хоть администратор осталась почтительно провожать мэра и оставила их в покое. Они подошли к коттеджу, стоявшему на берегу, совсем близко от воды. Валерий поколдовал с ключами, дверь распахнулась – и Лера уперлась в огромный, почти с нее ростом, букет: многоэтажный, из неизвестных цветов и очень дорогой. Пока Валерий, чертыхаясь, собирал в очередной раз выскользнувшие из папки листки, Лера со всех сторон обошла сооружение, больше похожее на клумбу, и еще раз удивилась масштабам фитодизайнерской мысли.

– Это тебе. А то я тебе тогда назначил свидание и явился с пустыми руками, – сообщил Валерий, протискиваясь вслед за Лерой.

– Ты с ума сошел, – совершенно искренне сказала Лера. – Он же стоит сумасшедших денег!

– Ладно, не переживай, – утешил ее именинник. – Это мне на работе подарили. Любят, значит.

Лера опять не поняла, шутит он или нет, но уточнять не стала, занявшись ориентированием на местности. Судя по всему, это было что-то вроде местного президентского номера, потому что ее люкс моментально превратился в халупу рядом с этим простором и великолепием, о котором и подозревать было невозможно, гуляя по чистенькому и бедноватому провинциальному санаторию с льготными путевками. Два этажа, кондиционер, окна от пола до потолка, тяжелые гобеленовые портьеры, светлая финская мебель, мягкие ковры, огромный телевизор, за резной деревянной дверкой – сауна с крошечным бассейном, в спальне на широченной кровати разлеглись махровые халаты, как два белых медведя. Красота! И только воткнутые в розетки фумигаторы напоминали о том, что это все-таки «Уральские зори», и не Рио-де-Жанейро. «А так бы один к одному», – развеселилась Лера. И подпрыгнула, пытаясь достать рукой хрустальную сосульку на чешской люстре – зазвенит или нет? Люстра откликнулась, Лера послушала, склонив голову набок, и отправилась дальше.

– Ужин принесут в номер. Шампанское в холодильнике, – доложил Валерий. Он уже разложил как попало свое и Лерино имущество и с удовольствием наблюдал за ходом Лериной экскурсии. – Ты очень красиво двигаешься. Легко и… – он запнулся, подбирая нужное слово, – не как все, в общем. Я еще там, на площади, заметил.

Лера остановилась, обернулась, рассматривая его. Тряхнула головой, решаясь, и пообещала:

– Ну ладно. Я тебя за язык не тянула. Раз у тебя день рождения, я тебе тоже кое-что подарю. Не сейчас, позже.

Вскоре принесли ужин – ничего особенного, но Валерий уписывал за обе щеки, а уже отдавшая дань уважения местному общепиту Лера довольствовалась шампанским. «Наверное, он и не обедал сегодня, – подумала вдруг Лера. Работы много. Кем он, интересно, работает? Спросить неловко. Что за сотрудники, которые скидываются на такой букетик? И машина у него… непрактичная. Вроде джип, а без верха».

– Слушай, а если дождь пойдет, ты машину крышкой накрываешь, как банку, или тряпочкой, ну, брезентом то есть? – поинтересовалась Лера.

Валерий поперхнулся булочкой, которую запивал компотом, увлеченно отгребая ложкой в стакане мешавшие ему абрикосы. Посмотрел на Леру подозрительно – не издевается ли? Но Лера болтала ногой, рассматривая изображение на телеэкране сквозь бокал с шампанским. Вроде бы не издевается.

– Тряпочкой… Тьфу, брезентом!

– А зимой что? Промокнет же, а салон кожаный, – продолжала интересоваться Лера.

– А зимой – совершенно верно, закатываю крышкой. Как банку. Я тебе покажу обязательно, – пообещал Валерий.

– То есть ты меня до зимы не бросишь? – уточнила Лера.

– Я уже попробовал тебя, как ты выражаешься, бросить. Меня хватило на восемь дней.

Лера оторвалась от созерцания многоугольной расплывающейся физиономии ведущего новостей, посмотрела наконец на Валерия – ну, конечно же, он не улыбается. Значит, не шутит. Она тоже за восемь дней не смогла. Перебралась к нему поближе и поцеловала. Но когда он, не отрываясь от ее губ, добрался до верхней пуговицы на ее рубашке и принялся расстегивать, Лера выскользнула из его рук и на случай погони отошла подальше.

– Нет-нет, я же обещала подарок! Неловко приходить на день рождения с пустыми руками, – и рассмеялась, увидев его разочарованную гримасу. – Тебе понравится, – утешила она его, как маленького. – Только закрой глазки и не открывай, пока я не скажу. По-честному!

Откинувшись на низкую спинку, Валерий, опасаясь не удержаться и подглядеть, запрокинул лицо к потолку и «по-честному» закрыл глаза. Он слышал, как Лера легко бегала взад-вперед, сунула кассету в видеомагнитофон (диктор обиженно умолк на полуслове), потом вышла из комнаты и зашуршала чем-то в коридоре, там, где стояла ее так и не разобранная сумка. Вернулась, чем-то позвякивая, будто горсть монеток рассыпала.

– Сиди-сиди, не жульничай, я сейчас, – пообещала Лера, вытаскивая у него из-под руки телевизионный пульт.

Зазвучала приятная восточная мелодия. Опять рассыпалась горсть монеток, и наконец изнывающий от любопытства Валерий получил разрешение открыть глаза. Лера стояла посреди комнаты босая, в голубых восточных шароварах и вышитом бисером лифчике, на ноге и на руках приятно позвякивали браслеты, а бедра обнимал синий платок со множеством нашитых монеток – они-то и звенели.

– Сидишь? Ну и правильно, – похвалила его Лера. – Только глаза такие круглые не делай. Ничего особенного. В пианиста просят не стрелять, он играет, как умеет.

И под томные звуки зурны (что такое зурна, Валерий не знал, он не отличил бы трубу от флейты, но ему нравилось думать, что это именно зурна) она раскрыла руки ладонями вверх и, глядя ему в глаза, легко шевельнула бедром… Еще и еще, быстрее, звенели монетки, взлетали руки, Лера извивалась и замирала, мелко подрагивая всем телом, Валерий, как зачарованный, не мог оторвать глаз от ее смуглого плоского живота, стройных, как будто движущихся отдельно от плеч и груди, бедер. Часто переступая босыми ногами, Лера то приближалась, то отбегала прочь – ему хотелось немедленно ее схватить, вернуть, и у него буквально скулы свело от желания, когда он увидел прямо перед глазами ее длинную узкую спину с ложбинкой посредине, увидел, как по этой ложбинке стекает вниз, к соблазнительно раскачивающейся, крепкой, как яблоко, попе, капелька пота… дальше он смотреть не мог. Только импотент, по его глубокому убеждению, мог и дальше оставаться благодарным зрителем, не принимая участия в развернувшемся действе. И он, сорвавшись с дивана, пустился вокруг Леры вприсядку, на ходу изобретая странный гибрид русской плясовой и заморской ламбады с элементами летки-енки, при этом на каждый новый круг заходя так, чтобы руками прикоснуться если уж не к поразившей его воображение попке – иди-ка, поймай! – то хоть к звенящим монеткам. Этого Лера вынести не могла. Корчась от смеха, она упала на диван, скомкав задуманный финал: она должна была наклониться к нему, подергивая плечиком, как красотки в индийском кино, а он должен был одарить ее восторгами и аплодисментами.

Вместо этого Валерий схватил ее в охапку и поволок в спальню, а Лера продолжала хохотать, потому что тащить ее, упирающуюся, по винтовой лестнице на второй этаж ему было очень неудобно. Он бы и не тащил, но на ковре в гостиной Лера не соглашалась – капризничала, требовала комфорта, уединения, и еще, видите ли, в душ… «Ничего, дотащим, – сосредоточенно думал Валерий, поудобнее перехватывая свою драгоценную барахтающуюся ношу. Дотащим, и плюхнем поперек огромной, как взлетное поле, кровати, и шторы задергивать не будем – пусть все июльские звезды видят, как они любят друг друга!»

Томная музыка играла внизу еще с час, потом стихла. Лера спала, так и не удосужившись хотя бы укрыться простыней – жарко – но на всякий случай перебравшись на дальнюю от него половину кровати. Сперва он еще попытался было затеять дискуссию:

– Лера?

– М-м?

– А чего ты спишь-то?

– М-м?

– Ну ведь женщины любят поговорить, чтобы их погладили, похвалили, а ты сразу спать. Вот и в книжках пишут, и в журнальчиках ваших – не спать! Поговорить сперва, а потом уже сопеть носом к стенке.

– Ты всякие гадости читаешь… – лениво удивилась Лера. – А тебе что, правда поговорить приспичило?

– Да вообще-то нет, – удивился сам себе Валерий. – Я так-то тоже обычно сразу на боковую. А тебя хочу потрогать, погладить, спросить что-нибудь, чтобы ты на меня посмотрела… А ты спишь всегда.

– Не грейся! – посоветовала Лера. – Сейчас я проснусь и тебе сформулирую… Вот. Я тоже читала. До того как – вырабатывается этот… адреналин. А после – тесто… тестостерон. Его тем больше вырабатывается – чем мужик лучший любовник. Тестостерон все подавляет… и адреналин этот заодно. Ну не хочешь ты ничего. Короче, чем больше тестостерона – тем быстрее ты должен уснуть. А не трепаться. Понял?

– Нет, – честно ответил Валерий. – А я хороший любовник?

(«Господи, что я несу, распустил сопли, как мальчишка на первом свидании, дергаюсь, комплименты выклянчиваю…» – и посмотрел на Леру вопросительно.)

Но Лера, истратив последние силы на лекцию по химии, упала на подушку, вытянув в его сторону руку с поднятым большим пальцем. Палец, посмотрев пару секунд в потолок, спрятался за товарищей и уснул.

А Валерий провел остаток ночи без сна, курил у распахнутого окна и думал в сотый раз одну и ту же мысль за неимением прочих: он больше без нее не сможет. Без ее смеха, ее молчания и слов, без этого легкого досадливого движения, которым она отводит волосы от лица… Он не выживет без этой поразившей его воображение ложбинки вдоль спины, по которой он всю ночь водил пальцем, боясь, что она исчезнет. Ни с кем из множества женщин, которых он хотел и которые хотели его, ни с кем ему не было так легко, так весело и просто, как с Лерой. В шесть утра, стараясь не разбудить Леру, он уехал: «Вранглер» – машина хоть и непрактичная, как Лера изволила выразиться, но на трассе устойчивая и некапризная, так что если без пробок и нудных объяснений с гаишниками, то через час с небольшим он будет в городе, и даже успеет перед работой заехать домой и сменить рубашку. Конечно, наплевать, но все же не стоит развлекать подчиненных своим видом загулявшего влюбленного кота.

Проснувшись, Лера обрадовалась открытому окну, удивительному лесному воздуху, солнечным зайчикам на стенах и тому, что на часах было семь, и значит, до завтрака можно было поспать еще часик, а то и полтора – редкое счастье! Но тут взгляд ее упал на брошенный на пол платок с монетками, Лера вспомнила свой вчерашний бенефис, и настроение стало еще более радужным, если это возможно. Вот так, уважаемый Валерий… как вас там по батюшке? Не такой уж вы, оказывается, и хладнокровный субъект, каким вам нравится казаться, теперь-то она знает это точно. Насчет фитнес-клуба она его не обманула, разве что работала там Лера не администратором, а вела группу восточных танцев. Сначала ходила туда просто для поддержания формы, у нее отлично получалось – неудивительно, в театральном осваивали и не такое. А потом девушка-инструктор спешно ушла в декрет, и Лере предложили вести группу. Она, поколебавшись, согласилась: те же два занятия в неделю, только теперь не она будет платить за абонемент, а будут платить ей, прямой резон. И кассету «Танец живота. Третий уровень», и костюм она взяла с собой в командировку, надеясь позаниматься и освоить что-то новое для занятий к осени. Но до осени еще далеко, а вот, поди ж ты, как удачно пригодилось.

Лера еще полежала, с удовольствием вспоминая некоторые подробности прошедшей ночи, о которых вряд ли смогла бы кому-нибудь рассказать. Потом спустилась вниз, поплескалась в бассейне – нет, это все-таки Рио-де-Жанейро, зря она сомневалась – и отправилась на завтрак. У порога лежала записка: «Жди меня, и я вернусь!» Так начался второй день из четырнадцати, отпущенных ей этим летом для самого красивого романа в ее жизни – в этом Лера теперь не сомневалась.

В горноуральском дворце культуры Леру ждала труппа в полном составе. В распахнутые ради спасения от духоты двери запасного выхода были видны озеро и заросшая июльскими ромашками поляна. «А ведь, наверное, у них на огороде сейчас полно работы, – подумала горожанка Лера. – И жены их, наверное, пилят. А мужья ревнуют ко всей этой затее. Ну надо же…» Выслушав отчет о проделанной работе, Лера в очередной раз удивилась: декорации рисуют две медсестры из ее санатория, костюмы уже взяли в ТЮЗе, надо только подогнать-укоротить, насчет музыкального оформления – вот, звукооператор с местной студии телевидения к вашим услугам, свет у нас хороший, как раз прошлой осенью для детского театра софиты купили. Похоже, они решили сделать все по-настоящему, поняла Лера, приказала себе перестать удивляться и начать работать.

И уже час спустя она на полном серьезе выстраивала мизансцены и прикидывала, на кого из актеров можно делать ставку, а кого лучше ограничить репликой «кушать подано», дабы не разрушать художественную целостность будущего произведения. Хороша была городничиха Анна Андреевна, и дочка тоже ничего. Неожиданно понравился Лере Хлестаков – не легкий, обаятельный и где-то несчастный врун, а неуклюжий мужик с тяжелым взглядом исподлобья, рабочими руками и хитроватой улыбкой – надо обдумать, как использовать фактуру, что-то такое вертится в голове…

Днем сделали перерыв и пообедали в местном кафе. Потом, не выдержав, отправились купаться на пляж прямо тут же, возле ДК. Лера, которая не догадалась взять купальник, маялась на берегу и завидовала тому, как плещутся в воде ее актеры, растерявшие солидность и забывшие о годах и должностях. С ними здоровались знакомые, кто-то просто кивал, кто-то подходил поговорить, спрашивали о спектакле, им показывали Леру, уважительно называя ее «режиссером из Екатеринбурга», и Лера поняла, что становится знаменитостью. Потом опять репетировали, день быстро подошел к концу, и Лера заметила в зале Валерия, с детским интересом наблюдавшего за творческим процессом. Она свернула репетицию, и вдвоем они отправились в «Уральские зори», предвкушая продолжение банкета.

…Две недели пролетели быстрее, чем обычные четырнадцать дней. Леру всегда занимал этот странный парадокс: время то летело, то тянулось, как жвачка, то опять припускалось вскачь, никогда не шло нормально и не поддавалось никакому контролю. Так вот и жизнь пройдет в суете – было, не было? Но теперь, в присутствии Валерия, философские вопросы бытия занимали Леру куда меньше. Наступил день премьеры. С утра Лера волновалась так, что с трудом держала себя в руках, ее паника передалась актерам, и ситуация грозила стать неуправляемой. А когда она увидела толпу народа перед входом в ДК (четыреста пятьдесят билетов по невиданной в Горноуральске цене в триста рублей смели в один день), она решила, что все пропало, что их осмеют, а ее проводят домой с позором. Ситуацию неожиданно спас Валерий. Он появился за кулисами, держа в обеих руках полиэтиленовые мешки с помидорами.

– Будем действовать на опережение, – пояснил он изумленной Лере. – Если зрители решат нас закидать помидорами, мы начнем первыми, и неизвестно еще, на чьей стороне будет тактическое преимущество.

Лера расхохоталась, обрадовалась тому, что он сказал «нас» и «мы» – и неожиданно успокоилась. К тому же при взгляде на ярко-красные лоснящиеся мячики с трогательными зелеными хвостиками на нее снизошла идея, впоследствии всеми признанная гениальной. За три минуты до начала спектакля помидоры были разложены на сцене в самых неожиданных местах, и Городничий по ходу действия задумчиво брал в руки помидорчик, вкусно макал в насыпанную на ладонь соль и жевал. Так же поступали и жена с дочкой, манерно оттопыривая пальчики и пользуясь спешно принесенной из кафе солонкой в виде мухомора. Помидорами угощали гостей, помидоры почтительно присовокупляли к деньгам, которые вручали Хлестакову. Все это придало действию некий неожиданный подтекст, который то ли был, то ли не было его вовсе, а зрители гадали. Но главное – актеры, заняв руки манипуляциями с помидорами, перестали паниковать и даже, как настоящие профи, позволяли себе друг друга подкалывать и по ходу дела разыгрывать.

Стопроцентным попаданием оказался Городничий, точь-в-точь по Гоголю – уже постаревший на службе и очень неглупый человек. Он понимал, что настали новые времена, и верит он Хлестакову или нет, неважно – сейчас время Хлестаковых, время молниеносно богатеющих проходимцев, которые потом наверняка станут респектабельными, а значит, им можно и дочку доверить. Или, в крайнем случае, откупиться от этого – и ждать следующего. И мужиковатый Хлестаков вышел как нельзя кстати: этот свое из глотки вырвет, ему бы не в «Ревизоре», а в «Бригаде» играть. Поэтому огрехи и просчеты, от которых Лера морщилась, как от зубной боли, были никому, кроме нее, незаметны и неинтересны. Городской бомонд в актерском амплуа был обречен на успех. И когда грянули аплодисменты после знаменитой финальной сцены, Лере показалось, что потолок непременно обрушится. Успех был оглушительным, а букеты цветов с приусадебных участков едва умещались на сцене.

Когда закрылся наконец занавес, все принялись целоваться и обнимать друг друга, как в настоящем театре, а потом на сцену просочились родственники с чадами и домочадцами, и кутерьма поднялась несусветная. Потом был, как и полагается, банкет, с домашними наливками и закусками. Слово взял мэр. Евгений Степанович сообщил присутствующим, что вырученные от продажи билетов деньги – сто тридцать пять тысяч рублей (народ удивленно охнул) он уже распорядился передать в детский дом. А на вопрос о дальнейших творческих планах поклялся, что продолжения не будет, «два раз одну шутку не шутят». И строго посмотрел на директора типографии Татьяну, которая еще не успела снять платье Марьи Антоновны – прими, мол, к сведению. Но Татьяна почему-то не испугалась, нахально отмахнувшись веером от строгого папенькиного взгляда. Потом пили за общий успех и за каждого исполнителя в отдельности, и за Леру, и за так вовремя доставившего помидоры Валерия, которого деликатный Евгений Степанович догадался представить своим другом. Словом, ближе к полуночи Лера так напоздравлялась, что стала нетранспортабельной.

Валерий, поддерживая ее за талию, чтобы сохранить пристойное вертикальное положение, довел до своей машины, усадил и пристегнул ремнем. Лера немедленно сползла по сиденью вниз, уронила голову на плечо и устроилась, судя по всему, уютно и надолго, собираясь спать до утра. Сумки она еще днем собрала и поставила в багажник своей машины, всерьез собираясь уносить ноги после мерещившегося ей непременного провала. Валерий доехал до «Уральских зорь», задумчиво посмотрел на спящую Леру, переложил ее вещи в джип и, попрощавшись с почтительной дежурной, выехал за ворота.

Он до предела вдавил в пол педаль газа, машина послушно рванулась и полетела по пустому ночному шоссе. Мотор приятно и ровно гудел, стрелка спидометра быстро добралась до отметки «130» и там замерла, чутко подрагивая. Черный агрессивный джип явно разделял пристрастие хозяина к быстрой езде: красота – ни пробок, ни светофоров, уж на трассе-то мы покажем всем, на что способны. Лера спала сном праведника.

Валерий улыбался своим мыслям: странно, он не спит нормально уже которую ночь подряд, а чувствует себя великолепно. Двести восемьдесят километров каждый день, сто сорок туда и сто сорок обратно. А между этими поездками остается ночь. Сказочная, удивительная, почти бессонная ночь. Он никогда не совершал подвигов вроде этих ради женщин. Сначала служил в армии, потом учился, потом зарабатывал деньги. Это у него хорошо получалось, и как-то быстро денег стало очень много. Деньги как таковые его интересовали меньше, чем процесс их зарабатывания, но он вскоре заметил, что женщины сами стали искать его внимания, не дожидаясь никаких подвигов с его стороны. Его это вполне устраивало, и со временем он привык к такому положению дел.

Лера застала его, можно сказать, врасплох, вне привычной среды обитания, и все пошло вразлад с привычным сценарием. Поначалу, там, в поезде, это его развлекало. Потом возбуждало непривычным ощущением: эта женщина хотела его, его самого, вне денег, положения и прочей шелухи. Это ощущение было для него неожиданно и приятно, поэтому он так и не решился рассказать Лере, чем он занимается на самом деле. Наплел что-то про фирму, торгующую иномарками, – когда-то давным-давно была у него и такая. В тот момент он не думал о перспективах, а просто побоялся, что Лерино отношение изменится. «Мужчина состоит из мужа и чина», – повторяла где-то услышанную фразу его жена Вика, желая, очевидно, сделать ему комплимент: что вот, ты самый настоящий мужчина, не то что некоторые… Зачем он на ней женился? Он же прекрасно понимал, что ей от него надо, что сам он ей, отдельно от своих денег, от своего банка, от «чина», абсолютно неинтересен? Ах да, она была сногсшибательно красива, и ему откровенно завидовали все его приятели. И еще она была беременна Темой. При мысли о сыне Валерий вздохнул, а потом все же не удержался и глупо улыбнулся от уха до уха. И сразу покосился на Леру – не заметила ли? Лера сладко спала, ни разу не поменяв положения.

Вика была для него идеальной женой – так считала она сама, так считали все, и сам он постепенно поверил в это. Она была красива, умна, отлично воспитана. Главной задачей жены она считала создание для Валерия «необходимых условий». То есть она, Вика, не должна мешать мужу жить так, как ему нравится. Даже купленную к свадьбе квартиру она спланировала так, чтобы из холла был выход в две анфилады комнат, которые расходились плавной дугой в разные стороны: у каждого из них был свой кабинет, своя комната для гостей, своя лоджия, своя комната для одежды, своя ванная и своя спальня. Общей были только кухня, на которой никто из них никогда ничего не готовил и не ел, и парадная гостиная, но ее дизайнер по личному указанию Валерия превратил в детскую. «Живем как бояре в старину, – покрутил головой Валерий, – даже встречаемся не каждый день». Интересно, заметила ли Вика, что он две недели не ночует дома?

Наверняка заметила, но молчит, именно так понимая роль образцовой жены. Она всегда ему все «прощала» – в тех случаях, когда не получалось «не замечать», – не выказывая ревности и не проявляя излишнего любопытства. Говорила, что любит, а если любишь, человеку надо доверять. Он, Валерий, жене доверял и тоже никогда не интересовался, чем она занимается в его отсутствие. Но не потому, что любил, а потому, что ему было глубоко наплевать. А еще он был уверен, что Вика ему изменять не станет до тех пор, пока ей это невыгодно. Пока ей выгодно быть образцовой женой – он надежно застрахован от супружеских измен. А что касается любви… Вика истово любила бриллианты и натуральный жемчуг. Любила отдыхать на Сейшелах и ездить на распродажи в Лондон под Рождество. Еще любила машины марки «Ауди», меняя одну на другую, – все это делало ее счастливой. К Валерию же она относилась ровно, уважительно и вроде бы влюбленно, как будто он – капризный наниматель, а она – исполнительный подчиненный, попавший на эту должность в результате большого конкурса и дорожащий хорошим окладом, а потому при любом удобном случае демонстрирующий лояльность. Да, правы его приятели – о такой жене можно только мечтать.

Но он хотел не такую! Выросший без отца и матери – его юные родители быстро разочаровались друг в друге и отправились на поиски счастья в противоположных направлениях, оставив годовалого Валерку на попечение родителей отца, – свой идеал семейных отношений он списал именно с деда и бабушки. Дед мечтал жить в Питере, бабушка не мыслила себя без московской сутолоки и суеты. Дед требовал порядка во всем, бабушка была безалаберна и забывчива. Дед считал, что внука надо воспитывать со всевозможной строгостью, и записал его в секцию рукопашного боя, а бабушка потихоньку от деда подписывала Валеркин дневник с двойками и, словно маленькому, каждый вечер подсовывала под подушку шоколадную конфету, он уплетал ее, стараясь не шуршать фантиком, и ему всегда снились сладкие сны. Ему даже в армии потом так не хватало этой бабушкиной конфеты…

Дед с бабушкой прожили вместе пятьдесят семь лет, поженившись сразу после войны («Приехал, дурак, Москву посмотреть после Победы, – ворчал дед. – Вот всю жизнь в этом содоме и кукую. Э-эх…»). Они моментально ссорились по любому поводу, шумели и кричали, неохотно мирились, каждый раз предоставляя другому право сделать первый шаг, но стоило бабушке уйти хотя бы к соседке – дед начинал тосковать, ворчать, ему отовсюду дуло, будто оказался вдруг на сквозняке, все падало у него из рук, и даже телевизор начинал раздражать. Но возвращалась бабушка – и буря утихала, и сквозняк прекращался, и они немедленно принимались спорить, какую телепрограмму включить. И продолжали спорить даже тогда, когда любимый внук подарил им второй телевизор. Когда бабушка умерла, Валерий на похоронах плакал, а дед растерянно молчал. Он не был убит горем, не рыдал и не переживал вроде – он растерялся. Его любимая Манечка была всегда – и вдруг ее не стало. Дед не верил, ждал ее прихода, разговаривал с ней. Манечка всегда была его половинкой, и вдруг эту половинку безжалостно оторвали, и он тоже стал половинкой человека, которая – странно! – зачем-то живет и что-то делает, хотя разодранное место болит невыносимо.