Текст книги "Золотой воскресник"
Автор книги: Марина Москвина
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
* * *
Офтальмолог Алла Михайловна, получив от меня в подарок мой новый роман, заметила, что это особенно интересно – читать книгу пациента, которому ты заглянул в глазное дно…
* * *
От писателя не должно пахнуть писателем.
Александр Грин
* * *
Дина Рубина устроила “Гения безответной любви” в издательство “Мезера” переводить на чешский язык.
А у меня там сплошь идиоматические обороты, чуть ли не каждый пришлось объяснять переводчице. Полтора года длилась эта канитель. Наконец, все готово, а книга не выходит. Оказывается, издательство прекратило свое существование.
“Что с тобой делать? – ответила на мое отчаянное письмо Дина. – Стоит мне отлучиться поссать, как все наши дела останавливаются”.
* * *
– Знаешь, как сказано в Писании, – говорил маленькому Серёже его репетитор по математике Андрей Игоревич Лотов, – ищите, и обрящете, стучите, и откроется вам. Так это – о математике. Четыре в кубе?
– Тридцать два, – отвечает Серёжа.
– Четыре в кубе, Сергей? Боюсь показаться навязчивым! Четыре в кубе – раз, четыре в кубе – два…
– Шестьдесят четыре!!!
– Продано.
* * *
Сергей после двух репетиторов за день:
– Вы что, из меня ученого хотите сделать?
– А ты что, хочешь стать грузчиком?
– Зачем быть грузчиком? – он отвечал меланхолично. – Зачем быть ученым?
* * *
По нашей рекомендации Андрея Лотова пригласил к своему сыну литературовед Владимир Иосифович Глоцер. После первой же встречи Глоцер звонит и спрашивает:
– У вас что, Марина Львовна, репетитор по математике – антисемит?
– Да, – говорю, – но какое это имеет отношение к математике?
* * *
Меня привели в гости к чуть ли не столетней художнице Наталье Ушаковой в огромную коммуналку, я думала, таких уж и нет в Москве.
– Писатель Зайцев здесь бывал, – она говорила, – Булгаков читал здесь свои рассказы. Вы Чуванова знаете?
– Нет, я Чугунова знаю.
– А я Чугунова не знаю, а знаю Чуванова, ему 95 лет – белый старик с белой бородой, весь в белом. Открываю дверь, а он – с огромным букетом жасмина… Разбогател на “Диафильме”… Все это было более или менее сейчас. Что-то в последние годы много поумирало. А я человек радостный, хоть и голодов три штуки пережила. Тут упала на улице, руку сломала, встала – радуюсь, что рука-то левая, а не правая!.. Нет-нет-нет, ничего не просите, у меня в двадцатые годы Кандинский и Шагал взяли мастихин и штангенциркуль и уехали, не отдали. Я с тех пор ничего без расписки не выдаю…
* * *
Показывала свои книжки – очень старые, как сама иллюстратор. У меня в детстве была картонная коробка-восьмигранник, на ней были изображены Мойдодыр с грязнулей и надпись: “Надо, надо умываться по утрам и вечерам!” Там лежал зубной порошок, мыло, маленький тюбик с пастой, зубная щетка… Так это она, оказывается, коробку с Мойдодыром нарисовала!
– Чуковский увидел и говорит: “Стишки-то я написал…” Все-таки он любил, – сказала Ушакова, – чтобы ему за все платили… А тут Глоцер ко мне приходил – с бородой. Не знаю, по-моему, ему нехорошо, как разбойник. Вот Немировичу-Данченко, помню, было хорошо, а Глоцеру – нет…
* * *
– Вы можете получить десять экземпляров голландских изданий с вашим рассказом, – сообщил Глоцер.
– Зачем мне столько? – я удивилась. – У меня только один-единственный знакомый голландец – это вы.
* * *
Архив Владимира Иосифовича Глоцера был настолько всеобъемлющим, что, когда он переезжал на другую квартиру, я слышала, семь грузовиков вывозили его открыточки, автографы, записки и вырезки из газет. Свой кабинет, где хранились эти сокровища, Глоцер запирал на ключ и никого туда не допускал.
* * *
– Вчера я ходил на кладбище, – рассказывал мне Владимир Иосифович, – и потерял на могиле у мамы ключ от своего кабинета. А он тяжелый, старинный, там такая болванка, никто уже таких не делает, я в разных городах пробовал копии сделать, даже в тех, где еще процветают старинные ремесла. Пришел домой и вечером обнаружил пропажу. Сегодня я снова пришел на кладбище, все обыскал и пошел к контейнеру. Контейнер переполнен. А когда я выбрасывал мусор – он был почти пустой. Я перебрал весь контейнер. Сначала переложил его содержимое справа налево. А это специфический контейнер – кладбищенский, венки, ветки, сухие цветы, листья, иголки, бутылки. Потом – слева направо. И там, в самом низу, в дальнем углу, увидел свой ключ!
* * *
По просьбе Глоцера Лёня рисовал конверт для виниловой пластинки Хармса. Ему позвонил редактор “Мелодии” Дудаков и продиктовал, что должно быть написано на конверте:
– “Дани-ил”, – диктовал Дудаков, – два “и”.
И добавил:
– Давайте побыстрей рисуйте, вы ведь не из благотворительности это делаете?
– Из благотворительности, – сказал Тишков.
* * *
Владимир Иосифович имел юридическое образование, бойцовский нрав и постоянно с кем-нибудь судился. Он сам признавался:
– Я живу на компенсацию морального ущерба.
* * *
Какими-то правдами и неправдами Глоцер стал обладателем прав на тврческое наследие чуть ли не всех поэтов-обэриутов. Кроме Даниила Хармса. Однажды Лёня Тишков ездил с выставкой в Венесуэлу и познакомился там с женой Хармса, Мариной Малич-Дурново. Лёня отрекомендовал ей Глоцера как великого знатока и обожателя Хармса. И тот кинулся к ней через моря и океаны, горы и долины, прожил в ее доме чуть не месяц, это был его звездный миг.
* * *
– Она до того интеллигентна, – рассказывал Глоцер, – что даже не посмела меня спросить, на сколько я приехал. А я ведь – на пятнадцать дней – и поселился у нее. Она, наверно, думала – на три, поэтому выкладывалась по полной. Она вставала и готовила с утра то, что мне нельзя, – она выжимала мне апельсины! Там же тридцать три градуса, я ходил вареный и все время хотел спать!
Глоцер ей читал Хармса, в том числе и посвященные ей “Случаи”, она хохотала до слез, потому что все давно забыла и слушала как в первый раз.
Вернувшись, он выпустил книгу “Мой муж Хармс” – по записям, которые сделал, общаясь с девяностолетней Мариной. Крупно – имя Дурново, маленькими буковками – В.И. Глоцер, в предисловии – теплые слова благодарности Л. Тишкову…
Через неделю после отъезда Глоцера Марина Малич-Дурново покинула Венесуэлу навсегда.
* * *
К столетию Хармса Андрей Бильжо решил проиллюстрировать его книгу. Работал с большим подъемом, закончил, звонит мне и – упавшим голосом:
– Я нарисовал Хармса…
По тону я поняла, что речь пойдет о Глоцере. И точно.
– Владимир Иосифович был все время рядом, поддерживал, подбадривал меня. Но, видимо, я уже “психиатр на пенсии”, – говорит Бильжо, – думал, что это милый интеллигентный человек, а он оказался страшный спрут. Высчитал себе громадный процент, предупредил, что будет лично контролировать накладные. Я говорю: “Вы так любите Хармса, давайте издадим его бесплатно? Ведь я же ничего не беру!” А он такой подкованный, стал мне угрожать… Мы его чуть ли уже не хотели… Поверь! – воскликнул Андрей. – Все худшее, что есть в еврейском народе, – это Владимир Иосифович Глоцер! Кстати, вышло второе издание Марины Малич-Дурново. На этот раз ее имя – мелко, его – крупно, а про Лёню вообще почти не упоминается!
* * *
Тогда Андрей сам решил ему заплатить эту кучу денег – только чтобы книга вышла и его работа не пропала даром. Или надо ждать одиннадцать лет. Из-за Глоцера, например, одиннадцать лет нельзя было издавать Введенского. Потому что раньше было – пятьдесят лет со смерти автора нельзя издавать, а сейчас – семьдесят…
– Я к Паше Астахову, в его адвокатскую контору, – рассказывает Бильжо. – Какие юристы головы ломали, ничего не могли придумать. И вдруг кто-то обнаруживает маленькую строчку: если пятьдесят лет прошло со смерти автора до введения закона о семидесяти, то его можно печатать по закону о пятидесяти. “Все, – сказал Астахов, – выкидывай его предисловие, ничего ему не авай, ничего не говори, неси в типографию!” …Наверняка Глоцер знал, что он не в своем праве! – сказал Бильжо, и я услышала в его голосе нотки восхищения. – Но блефовал. Да как артистично! Так что – приглашаю вас с Лёней на презентацию! – радостно заключил Андрей.
* * *
Марина Бородицкая:
– Я тут ходила в поликлинику на УЗИ малого таза. А там же пить надо много перед этим – все напились воды дистиллированной, сидят, маются, и на столике лежат какие-то книжки, журналы, а сверху – что я вижу? “Моя собака любит джаз”! Потрепанная, зачитанная. Поверишь ли?! – воскликнула Маринка. – Я встретилась с ней как со старым другом среди всего этого враждебного и жестокого мира!..
* * *
– В 90-е годы в доме отдыха в Звенигороде на Восьмое марта в подарок от мэрии был организован мужской стриптиз, – рассказывает Ольга Теслер. – Красивые накачанные мужчины сначала танцевали в кожаных трусах, потом трусы скинули, но осталась шелковая завеса. Все было сдержанно, без пошлости, среди белых танцоров – один негр. Потом они спустились в зал и разошлись по столикам. Их можно было обнимать, погладить, но ко мне никто не подошел: я сидела – такая цветущая – с двумя мужиками.
– А они пошли к старым женщинам и одиноким вдовам? – спросил Лёня.
* * *
– Марина Львовна? Это всего лишь Глоцер. Простите, я вас, наверно, отрываю от работы?
– Ну что вы! – говорю. – Какая может быть работа? Конец весны, начало лета…
– Да, за мартом идет апрель, за апрелем май, а за маем, Марина Львовна, следует июнь. Может быть, вы мне сообщите, что за понедельником сразу наступает вторник? Получится весьма содержательный разговор. Но поскольку я дружу не с вами, а с вашим мужем, позовите его, пожалуйста, к телефону…
* * *
На круглом столе в Нижнем Новгороде обсуждался вопрос: чем отличаются “креаклы” от остального народа.
– Тем, что мы люди избранные, – сказал поэт Ефим Бершин.
– Фима, тут не все евреи… – кто-то деликатно заметил.
* * *
Писательница Лена Черникова:
– Марин, ваши рассказы источают свет! Приходите ко мне в “Библиоглобус” – “Клуб Елены Черниковой” – выступить: ну там стишок прочитать, небольшой, не больше шестидесяти секунд. Только никаких авторских речей… Придете двадцать шестого?
* * *
Художники Шабуров и Мизин явились на выставку и принесли свои головы в банках.
– Как они это сделали? – я спрашиваю изумленно.
– Отрезали себе головы, положили в банки и принесли, – ответил Лёня. – Им лишь бы впечатление произвести.
* * *
Режиссер Михаил Левитин позвал к себе в театр Якова Акима на пьесу “Леокадия и десять бесстыдных сцен”.
– Весь спектакль я сидел как в воду опущенный, – пожаловался мне Яков Лазаревич. – Хотя рядом со мной сидел Жванецкий. Казалось бы!..
* * *
– В Норвегии, – рассказывает наш Серёжа, – повсюду чисто, безлюдно. За все время только одного мужика в городе встретили. Потом смотрим – еще один идет. А это он же!
* * *
Отец мой Лев простудился и стал бояться открывать холодильник.
Я туда заглянула: ну мало ли? Холодильник отечественный – меры не знает, может, такой там ударил мороз – русская зимушка-зима. Откроешь – оттуда метет метель, ветер с Арктики ледяной, завыванье вьюги… В общем, на всякий случай велела Льву, прежде чем котлеты доставать, – надевать шапку с шубой и теплые варежки.
* * *
– В Норвегии, – рассказывает Серёжа, – очень красивые, пустые лютеранские церкви: без крестов, предельно простые современные линии. Никто ничего не бубнит, абсолютная тишина, и свечи горят. Наконец Люся не выдержала, вошла в церковь и очень громко сказала: “Господи! Дай здоровья моей Мариночке! Пусть мой Серёженька…” Несколько людей в испуге оглянулись. А она: “Пошли моим детям…”
* * *
Глоцера вызвали в школу на педсовет.
– Я вам на съедение своего сына не отдам! – сразу сказал Владимир Иосифович, войдя в учительскую.
– У него очень плохие способности по географии! – пошла в наступление преподавательница.
– Нет, лучше скажите мне, – парировал Глоцер, – как вы, женщина, человек еврейского происхождения, заслужили прозвище Гитлер?!
* * *
Российские писатели собрались во Франкфурт на книжную ярмарку, сидят в Домодедове – восемь часов ждут самолета. Пожилые люди, можно сказать аксакалы: в зале ожидания запахло валокордином.
Анатолий Приставкин, человек трудной судьбы, председатель первой общероссийской комиссии по вопросам помилования, оплот международного движения за отмену смертной казни, звонит в оргкомитет – выяснить, в чем дело. Молодой бодрый голос ответил Анатолию Игнатьевичу:
– А что вы хотите? Писатели должны знать жизнь!
* * *
На ярмарке на стендах разных стран горят огни, повсюду иллюминация. А на российских – как-то без огонька.
– У нас другие задачи, – сказал Эдуард Успенский. – Нам главное… взлететь.
* * *
По книжной ярмарке идет Дмитрий Быков – на животе у него растянутое лицо Че Гевары. Увидел Илью Кормильцева и запел:
– Я хочу быть с тобой!!!
* * *
Писатель Алан Черчесов возвращался в отель с ярмарки – “улицей красных фонарей”. К нему приблизился очень ласковый мужчина и настойчиво звал посетить их бордель, аргументируя тем, что, если тот не пойдет, его, бедолагу, лишат премиальных.
– Я вам сочувствую, – ответил Алан, – но я очень устал.
– Так у нас есть кровать!..
– Я не сомневаюсь. Но моя кровать – там – проплачена, а ваша – тут – еще нет.
* * *
На завтраке жена – Юрию Мамлееву:
– Не хмурь брови!
* * *
На книжной ярмарке в Праге Андрей Битов участвует в круглом столе.
Вдруг какая-то суматоха, в русском павильоне появляется президент Чехии со свитой, фотокоры, вспышки, телохранители… Кто-то хватает книгу Битова, зовут Андрея Георгиевича, он выходит, его представляют президенту, просят сделать дарственную надпись. Битов берет ручку, открывает книгу и спрашивает Вацлава Клауса:
– Как вас зовут, мой друг?
Тот отвечает:
– Вацлав…
* * *
С Анатолием Приставкиным прогуливались по Франкфурту. Он много чего рассказывал, например, о том, что папа оставил ему в наследство пятьсот веников на чердаке. И быстро добавил:
– Я об этом уже, конечно, написал.
* * *
Лёня Тишков для Красноярского фестиваля придумал инсталляцию “Белые пятна памяти” – он решил завесить остров на Енисее старыми пододеяльниками и простынями. Я отдала все, что у нас было, на газетах спим, газетами укрываемся, Красноярск собирал белье целым миром, одна бабушка принесла приданое – пятьдесят лет хранила в сундуке… “Остров Татышев выставил «Белые пятна памяти» Леонида Тишкова!” – трубили СМИ.
Утром подплывают – пусто. Ни белья, ни веревок, ни прищепок.
– Может, это инопланетяне? – начали гадать.
– Может, это завистники?
– Надо позвонить в полицию и начать расследование! – решили организаторы.
– Ни в коем случае! – решил Лёня. – Просто людям больше нужны пододеяльники, чем искусство! – Взял корзинку и отправился собирать грузди.
* * *
“Дресс-код вечеринки:
самые длинные пиджаки,
самые узкие брюки,
замша на ногах и никаких причесок:
только кок, помпадур и утиная попка”.
* * *
На радио “Культура” на протяжении всего Восьмого марта собрались транслировать “Роман с Луной” в моем исполнении. Так и вижу сонмище российских женщин, прильнувших к радиоприемникам. Ни пьянства, ни одного преступления в городе, на улицах ни души – как в Лондоне, когда по телевизору пустили “Эммануэль”…
* * *
Зову подругу Таню Пономарёву на мюзикл в Дом актера.
– На мюзикл?! – она потрясенно спрашивает. – Надо сходить. А то, действительно, впереди такие мюзиклы… Слушай, как быть – у меня завтра сорок дней тетке, будут захоранивать урну. Прямо не знаю, что выбрать. То есть, конечно, никто не сравнивает, но и на мюзикл тоже хочется!
* * *
Внучка Люсиной подруги Лены Лебедевой вышла за олигарха. Квартира на Остоженке, особняк на Старой Риге, яхта… Вдруг выяснилось, что ее муж оформил в собственность участок на Луне, скупает звезды и купил комету, – есть фирма, которая наживается на таком тщеславии. Жена его поставила перед выбором: или я – или космические объекты. А развестись решила, когда он приобрел два канала на Марсе, которые при ближайшем рассмотрении оказались оптической иллюзией.
Лебедева звонит Люсе посоветоваться: разве это повод для развода с олигархом? А та ей отвечает своенравно:
– Да ладно тебе – невелика потеря!
* * *
Сто лет не вставала на коньки, тут вышла на каток – и непонятным образом сшибла мчащегося навстречу хоккеиста.
– Прости, друг, – сказала я.
А он ответил, поднимаясь, потирая ушибленную задницу:
– Ничего, бывает… мэм!
* * *
В отличие от Бориса Заходера, пересказавшего сказку Милна, автор книги “«Винни-Пух» и семантика обыденного языка“ Вадим Руднев перевел ее очень близко к тексту, снабдив бесчисленными комментариями с точки зрения психоанализа, эдипова комплекса, детских травм и навязчивых идей. На съемках передачи “Игра в бисер”, где мы встретились, он сообщил, что свой перевод стал читать внуку и они оба заснули.
– Как? – удивился ведущий Игорь Волгин. – Вы что, сами заснули, читая свой перевод “Винни-Пуха”???
– Да! – простодушно ответил Руднев.
* * *
Мой двоюродный брат окончил МИФИ, в 90-х челночил в Турцию за дубленками, потом стал элегантным банковским служащим в белой рубашке и бабочке, а когда его сократили, купил грузовик и давай возить грузы туда-сюда.
Как ни позвонит, всё “херня” да “херня”.
– Правильно, – сказал Лёня. – Теперь он водила пятитонки, и у него тезаурус соответственный.
* * *
В Дубултах в Доме творчества вечерами заглядывала к Асару Исаевичу Эппелю. Еще до театральных постановок его пьесы “Закат” по “Одесским рассказам” Бабеля, до фильма “Биндюжник и король” Асар мне напевал свои зонги для спектакля:
– Почтенье вам, о Моня, Лёва, Сеня… Летела пуля, чье-то сердце повстречала…
В яркой вязаной желтой кофте за письменным столом он сиял, как солнце. На зеркале еловая ветка с шаром. А на дверном стекле – фотография девушки в чулках на резинках, неглиже, вырезанная из какой-то иностранной газеты.
– Не думайте, что она здесь висит просто так, – серьезно объяснил Асар. – Это моя знакомая из Томска. Она теперь там… фигуристка.
* * *
На журнальном столике у него – стаканчики Russian vodka и два треснутых яйца. Асар ночами работал, на завтрак не выходил, поэтому запасался яйцами, чтобы дотянуть до обеда.
– Вы так замечаете странности жизни, – говорил он. – С таким прищуром, иронией ведь можно писать о чем угодно. Я вот пишу рассказы. Большие, больше ваших повестей. Пишу их мгновенно, сразу на машинке, потом над ними работаю. Я родился в Останкине. О, что это был за район! На месте кинотеатра “Космос” росла громадная одинокая великолепная сосна! Там жили жулики и миллионеры…
* * *
Он читал мне страницы из будущей книги “Травяная улица”. А я слушала, безжалостно поедая заготовленные им себе на утро вареные яйца. Иногда из коридора доносился тихий шелест.
– Это, – объяснял Асар Исаевич, оторвавшись от рукописи, – Толе Приставкину направление на анализы под дверь подсунули.
* * *
Сырой прибалтийской зимой в Доме творчества мы совпали с поэтом Кружковым. Гриша попросил меня пришить его варежки к резинке и продеть в рукава, чтоб не потерять, а то он очень рассеянный.
* * *
Чуть что, он мечтательно говорил:
– Сейчас ты уйдешь, и я буду писать стихи.
* * *
– А где Миша Задорнов? – я беспокоилась. – Он совсем не приходит в столовую!
– Так у него там в коттедже кухня, – отвечал Асар, – и четыре малайца – готовят, подают и убирают…
* * *
Ходили на почту в Дзинтари звонить Люсе. Люся из Москвы кричит по телефону Серёже:
– Ну скажи мне, скажи какой-нибудь комплимент!
Серёжа – после паузы:
– Ты сегодня прекрасно выглядишь…
* * *
– Знаете ли вы, Марина, – спрашивал Асар Исаевич, – хотя откуда вам знать? Что моя фамилия Эппель просто означает “яблоко”?
* * *
По утрам он совершал оздоровительную пробежку, что нашло отражение в его поэзии:
По морю мужик с лысцой
Тихо бегает трусцой.
Себя он называл широко известным в узких кругах.
На языке поэзии это звучало так:
В ЦДЛ любая Сара
Знает Эппеля Асара.
* * *
Уезжая в Москву, на завтраке в хлебнице обнаружила стихи. С эпиграфом.
Ovo…
Из Г. Кружкова
О Вы, не съевшая яйца вкрутую,
Которое Вы есть привычны были!
Неужто же варилося впустую
Оно? Или, быть может, разлюбили
Вы это блюдо? Иль сварилось худо
Овальное питательное яство,
Скакавшее в лифляндском кипятке?
Вы ж от него в былые дни приятство
Испытывали, сидя в закутке…
Увы мне! Несъедение яйца
Есть отношений признаком конца!
Асар Эппель13 февраля 1986 г.
* * *
В творческом объединении “Экран” на телевидении снимали документальный фильм о целине по сценарию моей мамы Люси. Стали отсматривать материал, а там хлеборобы заходят в столовую, усаживаются, едят, и все до одного – в шапках.
– “За стол садятся, не молясь и шапок не снимая”, – продекламировал главный редактор Борис Хесин и укоризненно посмотрел на режиссера.
Люся мгновенно под этот видеоряд настрочила текст:
“Сильные ветры дуют в степях Казахстана. Снимут хлеборобы шапки, простудятся, кто будет хлеб давать стране?”
* * *
– Вы все время улыбаетесь, – сказал мне в своей радиопередаче Дмитрий Быков. – А ведь некоторых людей это раздражает.
– Почему? – удивилась я. – Есть такая корейская пословица: “Разве в улыбающееся лицо плюнешь?”
– Плюнешь! – сказал Быков, радостно потирая ладони. – Еще как плюнешь!
* * *
В пасхальную ночь в Питер прибыл священный огонь из Иерусалима. По телевизору шла трансляция. Батюшка, празднично облаченный, тщетно пытался вскрыть сосуд с огнем. И вдруг – в тишине – в сердцах воскликнул:
– Ч-черт!
Пауза.
Комментатор:
– …Да, дьявол – он вездесущ. Но на то мы и пришли на эту Землю…
* * *
Классик отечественного телевидения пригласил к себе поэта Калашникова, угостил коньяком и попросил пройтись по его любительским виршам рукой мастера, превратив их в шедевры. Сколько это будет стоить?
– Тридцать тысяч – не много? – приветливо спросил Гена.
– Во-от, сразу видно – интеллигентный человек, как просит мало…
– А сколько?
– Ну, пятьдесят… – предложил убеленный сединой, всклокоченный академик Российской академии телевидения.
Спустя некоторое время Гена отправил ему свод истинной поэзии – фирма веников не вяжет, явился за обещанным гонораром, позвонил из бюро пропусков. И охранник, ни слова не говоря, передал ему конверт.
– Я дома открываю, – Гена говорит, – а там – тридцать.
* * *
Тишков на книжной ярмарке в Гаване по случаю своего выступления дал такой анонс:
“Если прослышали про меня, что я могу рассказать что-то интересное, в отличие от всех остальных, – то приходите…”
* * *
– Я не хочу, чтобы ты у нас выступала в Клубе ветеранов журналистики, а то мне все буду завидовать, – сказала Люся. – Я просто не хочу, чтобы все видели, что у меня такая хорошая дочка…
* * *
– А это наша Адель! – представила Люся председательницу Клуба. – Ходячая аббревиатура: Активность, Дружба, Единение и Любовь!
* * *
В Дубулты к Асару Эппелю приехала жена Регина – балерина. Мы с маленьким Серёжкой топали за ней по берегу и балдели: какой она идет стремительной летящей походкой – пятки вместе, носки врозь. Над головой у нее кружила стая чаек, она бросала им кусочки хлеба, они ловили на лету, по морю за ней плыли лебеди.
– Вот у кого тебе надо учиться и учиться! – серьезно сказал Сергей.
* * *
– Регина – загадочная женщина, – сказал Асар. – Недавно я обнаружил, что она может по нотам сыграть Моцарта. А для меня человек, способный что-то сыграть по нотам, – это небожитель. Как-то она говорит: “Ося, пойдем на «Лебединое озеро»”? Регина танцевала Одетту, а эту партию получить непросто! Но я сказал: “Да ну, Региш, устал я что-то”. Потом оказалось, она танцевала в последний раз. Ее учила Галина Уланова, она знает много секретов еще тех, старинных, которых никто уже не знает! Нет, мы не будем учиться у Регины…
* * *
По радио передают ночной разговор про табуированную лексику – в эфире Владислав Отрошенко и Евгений Лапутин. Речь о Пушкине, о Бунине, Набокове (не употреблял ни при каких обстоятельствах), о Сорокине, Ерофееве…
Вдруг слышим – Отрошенко:
– А вот недавно я читаю в романе у Марины Москвиной – она очень известный среди детских писателей обладатель Международного диплома Андерсена, – так вот, читаю ее роман “Ливень священной любви”, и там действительно ливень – светлый, искрящий– ся. И в середине – не с самого начала – встречаю – ну, уместно, иначе и не скажешь! А видели бы вы, какой это чистый, возвышенный человек с голубыми глазами…
Тут все замолчали и долго почему-то не возобновляли беседу.
Наш Серёжа, в повисшей паузе:
– Эх, ведущая растерялась. А надо было сказать: “Да-а, внешность бывает обманчивой!”
* * *
Этот разговор Отрошенко завершил народным фольклором:
Не хочу тебя любить,
Дуся Николаева,
Из твоей п… собака
На меня залаяла.
– Ну? – воскликнул он. – Вы только представьте эту картину!
На что ведущая строго ответила:
– Вот еще!
* * *
На вечере в клубе “Петрович” Игорь Иртеньев прочел двустишие:
Мы с Петровым встречали рассвет.
Я встретил, а Петров уже нет.
Сергей Тюнин огляделся и сказал:
– Как много незнакомых людей! Так можно проснуться однажды и вообще не увидеть вокруг ни одного знакомого человека.
Я тоже оглянулась и увидела Асара Эппеля. Он стоял с тарелкой и рюмкой.
– Ой, Мариночка! – сказал он. – А я ем селедку с луком, запиваю водкой… Всё не для поцелуя!
* * *
Тюнин:
– Мне кажется, что в религию ударяется тот, кто боится смерти. А я не боюсь, я знаю, что я умру, и мне не нужна никакая религия. Я знаю, что стану травой, землей, это не страшит меня и вполне устраивает.
* * *
– Однажды мы с Юрой Ковалем по две пихты решили посадить, – рассказывает художник Леонид Сергеев. – Он посадил – у него нормально, а у меня засохли. Что такое? Коваль говорит: “А я бантик завязал – каким боком они раньше были к солнцу, таким и сейчас у меня. Пихта не любит позу менять”.
На что биолог Ваня Овчинников заметил:
– Это я ему посадил – вот они и принялись.
* * *
Звонит Люся 4 октября 2000 года:
– Поздравь нас! Сегодня у нас с Лёвой большой праздник – День пожилых… и День страуса. У нас он празднуется впервые. Но все попросили, чтоб он был теперь ежегодно.
* * *
Фотограф Микола Гнисюк обычно снимал портреты артистов и других деятелей культуры. Однажды его послали от журнала “Экран” сфотографировать колхозников. Микола их выстроил в несколько рядов, скомандовал: “Приготовились!” А перед тем, как нажать на кнопку, скинул штаны и показал задницу.
Снимок получился гениальный.
* * *
– Я когда выпью – хороший, не ругаюсь, не дерусь, – сказал Микола. – Я свой талант не пропил. Саша Абдулов говорил: “Микола свой талант никак не может пропить. Мы два раза пытались пропить его талант – ничего не получилось”.
* * *
Художник Владимир Буркин:
– Марин, я тебе прочитаю мой рассказ. Называется “Нога”. Я по памяти буду. Семен любил медведей за их благородство и силу. Вот он поймал медведя, привел в деревню и стал с ним бороться. Медведь не знал тонкостей борьбы и оторвал Семену ногу. Стоят они трое – медведь, Семен и нога, раздумывают, как быть дальше. Нога вроде бы самостоятельность получила, а с другой стороны – жалко: столько лет вместе. Как пошла медведя метелить! Народ в раж вошел: “Шайбу! Шайбу!..” Так она подфартила хозяину. Сейчас нога в цирке работает. Медведей дрессирует.
* * *
– У меня и другие рассказы есть, – говорит Володя. – Один особенно добрый такой, лучезарный. Я тебе сейчас прочитаю, ты плакать будешь. Какой выбираешь? Про губы или про дверь? Прямо косяком прут. Ну зачем мне это нужно?!!
* * *
К Тишкову пришли в мастерскую немцы, любители искусств. А у него в шкафу лежит каска фашистская, пробитая пулей. Он им хотел показать. Но переводчица не велела.
– Мы тоже не любим фашистов, – сухо заметила она. – И нам неприятно о них вспоминать и разговаривать.
* * *
Звоню по серьезному делу в солидную организацию ответственному лицу.
– Это Марина Москвина, вы меня помните?
– Помним, – отвечают, – такая глазастенькая…
* * *
– Я буду краток, – говорил Глоцер, пока был ко мне благорасположен. – Нет ни минуты, одной ногой на похоронах!..
* * *
Глоцер посещал все похороны без исключения. Даже тех, кто его терпеть не мог, он неумолимо провожал в последний путь. Когда Владимира Иосифовича не стало, это случилось в апреле 2009 года, мне позвонила его жена Наташа – спросить, приду ли на панихиду сказать что-нибудь на прощание.
– Куда ж я приду, – говорю, – если он со мной три года не разговаривал? А встретившись – демонстративно отворачивался. Что он подумает: от Марины Львовны нигде никакого спасу?
– Иудейская несгибаемость, – соглашалась Наташа, – только две краски, я ему так и говорила: ты – библейский человек!
Мы давай вспоминать, какой Глоцер был колоритный, элегантный… В шарфе Остапа Бендера, с шевелюрой, очки в экстравагантной оправе! А какой рассказчик! На конференции в Берлине вдруг во время своего выступления обнаружил, что у него нараспашку зиппер и оттуда торчит небесно-голубой клок рубашки… Его юмор, харизма – он был просто бесподобен, когда не склочничал! Мы всё простили ему и во всем оправдали.
Уж не знаю, как встретили на том свете поэты ОБЭРИУ своего непонятного правообладателя и попечителя, но одно могу сказать в его защиту – он их искренне любил.
* * *
Международный совет по детской и юношеской литературе опубликовал список номинантов на медаль Ганса Христиана Андерсена. От России выдвинули Сергея Махотина. Я поздравила Серёгу. Не прошло и пяти минут, как прилетел ответ:
Недолги были прения.
Я выдвинут. И вот
Вдали маячит премия,
Житуха без забот.
Вручат мне под бокал вина
И деньги, и цветы.
Мне скажет Веденяпина[2]2
М.А. Веденяпина, директор Российской государственной детской библиотеки. – Примеч. авт.
[Закрыть]:
“Серёж, давай на ты!”
Корреспондентов балуя,
Как, впрочем, и семью,
Центральному каналу я
Позволю интервью.
“А муза-то имеется
У вас? И кто она?”
Отвечу: “Разумеется,
Марина Москвина!”
* * *
– Я сегодня ходил в журнал “Трамвай”, – сказал Гриша Кружков. – Мне там очень понравился твой рассказ “Наш мокрый Иван”. Я с таким удовольствием прочитал его в папке для отказов!
* * *
– В водоемах его глаз, – про кого-то рассказывал Кружков, – мелким окунем блеснуло недоверие и скрылось под корягами бровей…
* * *
Серёжка, вернувшись из школы:
– У нас учитель по английскому рассказывал, что в какой-то сельской местности бабушка с внучкой режут людей – продают как свинину. Известны их фамилии, имена…
– Ну он хоть по-английски это рассказывает? – с надеждой спросил Лёня.
– Нет. Но когда он рассказывал – вставлял туда английские предложения. “Это, – говорит, – я вас заманиваю на интересные истории, чтобы вы запоминали слова”.
– А как его зовут-то, этого учителя?
– Не знаю, – пожал плечами Сергей. – Если мне надо позвать его, я говорю просто: “Эй!”
* * *
Встретила в буфете Радиокомитета на Качалова Люсину соратницу по творческому объединению “Экран” – Галю. Много лет не виделись, взяли по бокальчику вина.
– Дети мне, Марин, не удались, – она рассказывает, – зато у меня есть единственный друг – боксерша Берта. Это мой учитель, да-да, мой великий учитель любви и доброты. Правда, на ее счету две кошки, она их разорвала на части…
