Текст книги "Небесные тихоходы"

Автор книги: Марина Москвина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В полном молчании уже в непроглядной тьме минут за сорок нас добросили до Алморы.

В гостинице, почти засыпая, я спрашиваю у Лёни:

– А что, действительно у того типа была фальшивая купюра?

– Не фальшивая, а отмененная, – отвечает Лёня. – Это старые деньги. Он старую тысячу сохранил после денежной реформы. Она другого цвета и другого формата. Если бы я был американец или немец, я бы купился. А я-то русский, я сразу смекнул, что это просто дореформенные деньги. Не на того напал, усатый! Хотел у меня тыщу рупий старых разменять и зажить, как падишах.

– Зачем же ты сказал, что он фальшивомонетчик?

– Это был дзэнский ход! – царственно произнес Лёня. – Я решил его потрясти этим обвинением. Чтоб он понял, как низко он пал… И просветлился.

– Вряд ли он просветлился, – говорю я.

– Просто он еще не готов, – отвечает Лёня. – Или я не слишком категоричен. Надо было, знаешь, что сделать? Взять его тысячу рупий, порвать на кусочки, вернуть и сказать: «Вот, я разменял на мелкие купюры». Но боюсь, тут бы наше путешествие и окончилось. Даже крылья бы не помогли.

Глава 11. Дождь в Алморе

Ночью мы проснулись от страшного грохота. Это был такой силы гром, о каком мы, жители умеренного климата, даже не имели понятия. Только новые громовые удары, бабахнувшие под окном, заглушали рокот и отголоски отдаленных раскатов. Вспышки молний, вдребезги раскалывающих небеса, ежеминутно превращали непроглядную ночь в ослепительный день.

Сверкнув, на мгновение возникали в разрывах туч цепи дальних северных гор, среди которых высилась сказочная гора Меру – центр всего мироздания, а чуть выше по звездной дороге (столь ярок был молний свет!), внезапно обозначился, в принципе, неразличимый для глаз грешника – райский тысячевратный град царя небесной тверди Индры.

Сам Индра-громовержец, восседая на огромном божествнном слоне, затеял в ту ночь сражение с демонами тьмы – ракшасами. На помощь ему в сияющей колеснице, запряженной сотней фиолетовых коней, с неслыханным шумом и громыханьем скакал повелитель ветров, бог бури Вайю. Следом поспешали их вестники и воины Маруты, раздающие дождь, ибо жуткий ливень обрушился на Алмору.

Мы сели на кровати, протерли глаза – не веря, что такое вообще возможно.

– Дождь, конечно, тут выразительный, – c уважением сказал Лёня.

И отправился в туалет.

А в нашем туалете жил таракан. Мы когда его увидели в первый раз, то хотели отправить к праотцам. Но потом передумали. Лёня сказал, что тут, в Индии, он проникся местной философией и предлагает к этому таракану, единственному в своем роде, отнестись с пониманием. Мы к нему по-доброму, и он к нам – по-доброму, сказал Лёня.

Он был совершенно один, этот таракан, мы его узнавали в лицо. Он не имел привычки шататься без всякого смысла, делать резкие движения, внезапно появляться и разбегаться в разные стороны. Наоборот, его всегда можно было застать в одном месте – под потолком на трубе. Сутками напролет он сидел, не шелохнувшись, иногда чуть-чуть шевеля усами, видимо, еще не окончательно плюнул на этот суетный мир и не ушел в нирвану. Мы нарекли его Модестом, что в переводе с греческого значит «скромный», и начали выказывать ему всяческое дружелюбие.

– Слушай, этот ураган столь сокрушителен, – рассказывал Лёня, вернувшись из туалета, – что даже Модест разволновался и, обеспокоенный, туда-сюда прошелся по трубе!..

Утром мы увидели громадные дождевые тучи, идущие с востока, темные, отягощенные влагой, именуемые в этих краях небесные коровы. Холмы заволокло, дождь лил как из ведра, до блеска отмывая утёсы и разбросанные по холмам валуны. В сером граните, нависшем у нас над окном, виднелась черная прожилка, а темная базальтовая скала от дождя становилась чернее и чернее.

Пруд с лилиями переполнился водой, обезьяны вскарабкались на деревья. Вороны так промокли, отяжелели, что не могли летать, и множество маленьких птичек нашло себе приют у нас под крышей. Квакали лягушки. Красная земля потемнела, и запах мокрой земли проникал во все углы.

Дом отсырел мгновенно: воздух, стены, пол, потолок, простыни, одеяла… Гигрометр на первом этаже показывал влажность сто процентов. С прошлого дождя мы так и не высушили ботинки, решили не выставлять их на балкон, побоялись, что украдут.

В Индии с ботинками какая-то негласная проблема. Хотя удобнее всего здесь шастать во вьетнамках, к ботинкам индийцы испытывают очень уважительное отношение. «Обутому в башмаки – вся земля кожей покрыта», – говорят индусы. Поэтому Лёня ни кроссовки, ни сандалии нигде не бросал без присмотра. Такой у него был могучий уральский страх остаться без обуви в незнакомой обстановке.

Под грохот вышедших из берегов ручьев, которые на глазах превращались в реки и водопады, мы застыли перед окном, объятые ужасом: а вдруг раньше времени начался период муссонных дождей? И теперь будет хлобыстать тут несколько месяцев? Начнутся наводнения, грязевые сели, размоет и без того не слишком крепкие на вид горные дороги, и мы никогда не сможем отсюда уехать, увидеть маму с папой, сына Серёню и нашего старого доброго английского сеттера Лакки…

Когда мы в тюрьму-то рвались, и разверзлись хляби небесные, просто был «грибной» дождик, по сравнению с этим ливнем! Он лил подряд уже часов тридцать, причем не так, как у нас, а шпарил прямыми параллельными струями, обрушивался каскадами!.. Вода из водостоков, падая с крыш домов, раскалывала тысячелетние камни.

Гималайский дождь, скажу я вам, это что-то чудовищное. Ясно, почему в индуизме боги первостатейной важности – боги ливня и бури. А все поговорки у них на эту тему – с «чёрным» юмором: «Женщина пошла топиться, да вернулась, испугавшись дождя», «Не поступил в школу, чтобы под дождь не попасть», и так далее.

В своих рассказах о ветрах, дождях, разливах рек и наводнениях древнегреческий географ Страбон так прямо и заявляет, что Александр Македонский, двинувши войска на Индию, наверняка бы ее завоевал, но вынужден был повернуть назад: ибо его воины смертельно страдали от ливней.

Под вечер мы просто одурели от этого барабанного боя, раскрыли зонты и отправились в город – попробовать позвонить домой, узнать, как там наши, хотя казалось уже недостижимым счастьем расслышать сквозь гром и дожди Алморы далекие родные голоса.

Телефонист весь вспотел, пока набирал московский номер, столь многозначный, что ему, видимо, чудилось, он звонит на Луну. И все равно чего-то не хватило, соединиться с Москвой не удалось. Мы целый час напрасно проторчали на почте.

– Этот дождь кончится когда-нибудь? – спросил Лёня у телефониста в чалме.

Вполне философски настроенный, тот ответил:

– Может быть, да. А может, нет.

С потолка на него давно капала вода. И несколько прозрачных струй с журчаньем падали на стол, подмачивая толстый, потрепанный жизнью справочник с телефонными номерами нашей планеты.

На улице неподвижно стояла стена дождя, такая плотная – за несколько шагов ничего не видать. Хорошо, мы знали уже этот город наизусть – до тупиков, до закоулков, до мельчайших солярных свастик на деревянных орнаментах старых домов и до отвесных скалистых окраин. Мы и сейчас могли бы с Лёней Тишковым по памяти нарисовать и написать подробный путеводитель по Алморе. Почти как в той истории, которую рассказал индийский просветленный Учитель Бхагван Шри Раджнеш.

Однажды царь попросил художника изобразить на стенах дворца Гималайские горы. Художник ответил:

– Мне нужно три года – пожить в Гималаях и ощутить Гималаи. Пока я не стану частицей гор – не смогу их нарисовать. Я должен раствориться в Гималаях.

Прошло три года, художник возвратился и расписал стену за три дня. Царь ахнул. Натуральные Гималайские горы меркли в сравнении с тем, что там было нарисовано.

– Я вижу тропинку, огибающую гору! – воскликнул восхищенный царь. – Куда она ведет?..

– Минуточку! – сказал художник. – Пойду посмотрю.

Он исчез в своем горном пейзаже и больше не вернулся.

Вот и нам тоже Алмора стала как родная, мы погрузились в ее средневековую атмосферу, ходили уже – со всеми здоровались и спрашивали: «How are you?» Мы прожили здесь счастливейшие минуты. Но в тот день, как говорят герои Киплинга, я не был человеком талисмана.

В кошмарном унынии, повесив нос, я шлепала по щиколотку в воде, вдруг остановилась и подняла голову. Из-за стеклянной двери со смехом смотрело родное и знакомое лицо, которое дома в Москве – с самым разным выражением – глядит на меня со стен моей комнаты.

У нас в семье у каждого свои кумиры. Сын Серёня развешивает повсюду Шварценеггера с выпученным глазом и металлической рукой из фильма «Терминатор». У Лёни нет кумиров, он против любых форм идолопоклонничества. А у меня – Бхагван Шри Раджнеш.

Да, сам Раджнеш возник передо мной за стеклом фотомагазинчика, «человек, наполненный божественностью», Ошо – «благословенный», «океанический», просветленный профессор философии, чьи книги я всегда читаю в трудную минуту и пою с благодарностью:

 
Раджнеш всегда живой,
Раджнеш всегда со мной, —
В горе, надежде и радости…
 

Ведь это к нему я всю жизнь рвалась в Индию, в его ашрам – город Пуну, где еще совсем недавно можно было увидеть его и услышать. Долго думала да гадала, как лучше добираться – на самолете или на корабле. Ой, я себя знаю, любые бы преодолела преграды, языковые барьеры, неодолимые пространства – горы, реки, овраги, долины и моря. Пешком бы с котомкой дошла…

Но я уже прочитала его историю о том, как один человек, десятки лет посвятивший поиску смысла жизни, решил отправиться к мудрецу. Тот жил в отдаленном и недоступном районе Гималаев и, поговаривали, знает, в чем кроется потаенная суть жизни. С нечеловеческим трудом, жуткими опасностями и приключениями паломник достиг высокогорной обители, вошел в хижину и увидел отшельника – тот пил чай в абсолютном покое и безмятежности.

Странник пал к ногам мудреца и задал свой наболевший вопрос:

– В чем смысл жизни?

Мудрец молчал, а его гость ждал, затаив дыхание.

– Жизнь, – проговорил наконец старик, – это текущая река.

– Что??? – вскричал наш калика перехожий в ужасном гневе. – Вы хотите сказать: годы напряженного духовного поиска, путь в Гималаи, который я преодолел исключительно благодаря моей безграничной вере в вашу мудрость, – и все это только для того, чтобы мне сказали, что жизнь – это текущая река???

Мудрец взглянул на него с величайшим удивлением и спросил:

– Вы считаете, что это не так?

…И все-таки надо было тогда тронуться в путь, не медлить, потому что теперь его больше нет с нами на Земле. Эх, посидеть бы с ним рядышком, посмотреть – как он двигается, как дышит, как улыбается, как говорит расположившимся у его ног ученикам:

– Посвятите жизнь прекрасному, не посвящайте ее отвратительному. У вас не так много времени, не так много энергии, чтобы растрачивать впустую такую маленькую жизнь. Столь малый источник энергии просто глупо тратить на злость, грусть, ненависть, ревность. Используйте его для любви, используйте его в творчестве, для дружбы, молитвы, для медитации. Чем выше вы идете, тем больше источников энергии станут доступны вам…

– Жизнь, – он им говорил, – это что-то невозможное. Ее не должно быть, но она есть. Это чудо, что есть мы, что существуют деревья, птицы. Миллионы и миллионы звезд – мертвы, миллионы и миллионы солнечных систем – мертвы. Только на планете Земля – такой маленькой, размером с пылинку, случилась жизнь. Теперь это самое счастливое место во всем мироздании…

– Не нужно никакого поклонения, никакой молитвы, – он говорил. – Но превратите обыденное в священное. Истинная молитва одна: все время чувствовать благодарность Существованию. Ведь оно предоставило вам такую возможность, о которой вы никогда не просили, ничем не заслужили, и все-таки получили ее…

– Празднование, – говорил Ошо, – вот моя жизненная позиция, и она не зависит от того, что приносит жизнь…

Жизнь принесла ему напоследок кучу разных невзгод. Ведь многие этих просветленных просто на дух не переносят. Человек просветленный, во-первых, непредсказуем. Он, как говорится, слишком много знает. Его нельзя подкупить или запугать. Он по-настоящему свободен и своей потрясающей свободой щедро одаривает всех, кого ни попадя.

– Когда кто-то готов стать учеником, – говорил Ошо, – это означает, что он готов начать великий поиск. Как я могу ему отказать?..

В Америке, в штате Орегон, фактически в пустыне, он открывает второй Международный медитационный центр, куда съезжаются тысячи учеников со всего мира. Они посадили там деревья, в пустыне расцвели розы. И каждый день, расположившись в своем знаменитом кресле, Раджнеш часами разговаривал с этими счастливцами о том о сём.

Благодаренье богу, они все записывали. Около семисот книг наговорил Ошо, одни названия чего стоят: «Жизнь. Любовь. Смех», «Медитация – искусство экстаза», «Книга тайн», «За пределами просветления», «От секса – к сверхсознанию»… Беседы о Гаутаме Будде, «Дхаммападе» и «Алмазной сутре»; о Бодхидхарме, Иисусе, Сократе… Пять томов об увлекательнейшей практике любви Шивы и Парвати из древнего тантрического трактата Вигьяна Бхайрава Тантра; о просветленных поэтах Кабире, Калиле Джебране, Калидасе, Рабиндранате Тагоре; о древних мастерах дзэн, суфиях, хасидах…

Он говорил о творчестве как о величайшем бунте, о природе ума, о памяти и воображении, смерти и бессмертии, об Абсолюте, о красоте бесформенного, неосязаемого, непостижимого – и я не знаю текстов более вдохновенных и вдохновляющих, наполненных грацией, молчанием, любовью и лучшим в мире смехом – смехом Раджнеша.

– Жизнь – это огромная космическая шутка! – не уставал он напоминать.

Он рассказывал не только притчи, но и анекдоты, брутальные, абсурдные, утонченные – дико смешные, при этом оставаясь серьезным.

Кто-то спросил:

– Возлюбленный мастер! Почему вы никогда не смеетесь, рассказывая анекдоты?

– Я их уже слышал, – ответил Раджнеш.

– Все, что вам нужно, – он им говорил, – это молчаливое путешествие в собственное существование. Я называю это медитацией, паломничеством в свое бытие. Я не даю вам никаких идеалов. Я учу вас двигаться от известного – в неизвестное. Живите интенсивно, страстно, потому что нет иного Бога, кроме жизни…

А между тем по какому-то нелепому обвинению в нарушении иммиграционного режима Раджнеша арестовывают, судят, штрафуют, изгоняют из страны… и дальше начинается сущая фантасмагория. Не успевает его самолет приземлиться в каком-нибудь государстве, как Раджнешу, чуть ли не у трапа самолета, именем властей отказывают в гостеприимстве. Двадцать одно государство не согласилось принять Раджнеша! В Россию он и вовсе не полетел, в те времена у нас ему даже не дали бы опуститься с небес. «Человеку, наполненному божественностью», явно намекали, что подобному существу больше нечего делать на Земле.

В один момент показалось, может, Греция, родина Сократа, позволит Раджнешу остановиться. Но Афины, как двадцать пять веков назад мудрейшего Сократа, обвинили Раджнеша в том, что он «угрожает морали общества».

Пройдет немного времени, и Раджнеш будет признан одним из тысячи величайших деятелей ХХ столетия. Вместе с Буддой, Неру и Ганди это имя войдет в десятку людей, изменивших судьбу Индии. А пока – в кольце вооруженных полицейских, которые сопровождали его обратно к самолету, Раджнеш с улыбкой обратился к толпе греческих журналистов.

– Что это за культура, – спросил он, – если спустя две тысячи лет ее может разрушить один человек с двухнедельной визой?

Он, как и Сократ, подшучивал над своими гонителями.

– Вы можете, конечно, доставить мне неприятности, – говорил им. – Но сделать меня несчастным – не в ваших силах!..

Из страны в страну, из аэропорта в аэропорт, от одних вооруженных людей к другим, из одной тюрьмы в другую, от отказа к отказу продолжалась эта странная Одиссея. Один человек перепугал целый Земной шар!!!

И все-таки те, кому он был дорог, в любой стране шли к нему, старались защитить, сидели у его ног, а он говорил:

– Человек – величайший эксперимент существования. Он рождается, чтобы стать абсолютно сознательным, но может упустить эту возможность. Жизнь – мистерия потрясающей красоты. Если вы можете наполнить свою жизнь поэзией и упускаете это, ответственны лишь вы, и никто другой.

– Грех, – он говорил им во время своего вынужденного кругосветного путешествия, – это когда вы не радуетесь жизни. – Оптимист, – объяснял он, – это человек, который подходит утром к окну и говорит: «Доброе утро, Господь!» А пессимист – тот, кто подходит к окну и говорит: «О Боже, это что, утро?»

Я рассказываю о том, как я застала живого Мастера на Земле и не увидела его своими глазами. Но больше всего я жалею о том, что не связала Раджнешу шапку! Главное, он так любил красивые вязаные шапки! А я, корифей в этом деле, связавшая добрую сотню шапок людям разной степени продвинутости, абсолютно просветленному Мастеру – не связала ни одной…

Кстати, кто-то обнаружил, что просветленные – по большей части лысые, и задал Раджнешу, который был лыс (видимо, еще и поэтому он любил вязаные шапочки), такой вопрос:

– А правда, – спросили его, – все просветленные лысые?

На что остроумный Раджнеш ответил:

– Это лысые распространяют такие слухи…

…Вода ручьем сбегала по стеклу, не только не затуманивая, наоборот, проясняя знакомые мне черты. Конечно, я толкнула дверь и вошла. С зонтов у нас мгновенно натекли две лужи, мокрая одежда прилипала к телу, а я стояла, счастливая, перед фотографией, и продавец магазинчика – с длинными волосами, в сером до полу улфие (одеяние, похожее на мешок), взглянул на меня вопросительно.

– Ошо! – сказала я.

– Да! – он разулыбался. – Это я снял его, когда жил у него в ашраме в Пуне.

– Мне хочется такую фотографию, – сказала я.

– Такой у меня больше нет, – он ответил. – Но я тебе дам другую. У меня очень много его фотографий. Я – личный фотограф Ошо.

Мы поглядели с ним друг на друга, как два далеко не чужих человека. И договорились назавтра встретиться – здесь, в магазине, сразу после открытия.

Совсем в другом настроении я вышла на улицу. Стемнело. Ветра не было, только ливень. Мы хотели вернуться в гостиницу, поесть что-нибудь и лечь спать. Ясно, что в такой обстановке Апокалипсиса никаких развлечений не предвиделось.

Но тут сквозь завесу дождя вспыхнули разноцветные огни, заиграла музыка, ударили барабаны, какие-то крики раздались, индийские песнопения… И мы с Лёней пошли на эти огни, на звуки песен, не понимая, что это вдруг такое началось.

Глава 12. Живое сердце санскрита

На плоской скале над пропастью под проливным дождем человек двадцать пытались установить чей-то громадный монумент. Он был обернут в брезент, оттуда торчали короткие руки с круглыми ладонями и растопыренными пальцами.

Под навесом на главной улице Алморы полыхали факелы из коровьего навоза, облитые топленым маслом. Гремел оркестр настолько громогласный, что, казалось, он уже звучал за гранью человеческого восприятия. Особенно наяривал один индус на здоровенном барабане, «гаук» называется, – такой гремучий, что даже здесь, в горах, среди больших ценителей чудовищного шума, его не позволено пускать в дело без особого разрешения городских властей!

При этом несколько индусов что есть мочи трубили в трубы разных величин и октав. Звенели бубны и литавры. Я с завистью смотрела, как шурует на гитаре из распиленного пополам кокосового ореха аптекарь нашей аптеки, где мы с Лёней купили несколько драгоценных аюрведических флаконов для Ирины Семашко. По струнам этой гитары, ее называют «урни», поводят бамбуковой тростью, и она издает всего два звука: один, похожий на мяуканье кошки, другой – на медвежий рев. Мне очень хотелось такую штуку, жаль, я нигде не видела, чтобы она продавалась.

У нас на глазах разворачивался какой-то праздник, какой – мы пока не знали. Ведь в Индии по любому поводу закатываются всенародные карнавалы. В честь каждого божества – не важно, в индуистском оно пантеоне или это мусульманский святой, сикхский гуру, христианский подвижник, племенное божество или джайнский тиртанкара. Когда приходит время благодарения богов, люди вместе предаются веселью, не обращая внимания на религиозные и кастовые траншеи.

К Усыпальнице святого Моин-уд-дина Чисти валом валят индусы, и сикхи, и мусульмане – все в один голос просят у него покровительства. «Дургу Пуджу» распространили по Индии бродячие бенгальцы. Неописуемо разношерстная компания аккуратно является на дневную мессу перед Рождеством Христовым кушать пудинги. Не говоря уж о карнавале в Гоа, который проводится накануне Великого поста. Или праздник Холи в честь Кришны в городке Вриндаване, где вообще все кому не лень осыпают и поливают друг друга яркими разноцветными красками! Праздник колесниц в Южной Индии, бумажных змеев в облаках, праздник качелей, лунных и солнечных затмений, праздник песен и молитв странствующих менестрелей-баулов… В Индии официально празднуется три Новых года в год – по трем календарям.

Не зря здесь говорят: «Двенадцать месяцев, тринадцать праздников».

И – не без иронии: «Денег нет, а все праздники соблюдает».

Повсюду царит веселье, выбрасывают из домов рухлядь, хижины заново покрываются смесью коровьего помета и глины… Списываются безнадежные долги; чем угодно – пусть даже и ничем – завершаются старые дела… Омовения, костры, молитвы, благодарственные молебны – праздник очищает тебя от грехов. Причем немаловажную роль в очищении индийца играет жидкость пентжа-гавия – смешение пяти «даров» коровы: пресного и кислого молока, топленого масла, коровьих лепешек и мочи. Набожные индийцы верят, что эта забойная смесь исцеляет от всех грехов и недугов, поэтому употребляют ее без всякой меры – и наружно, и внутрь. Во время священнодействия жрец обращается к пентжа-гавии со смиренною молитвой:

– О бог пентжа-гавия! Прости прегрешения смертным, которые станут вкушать тебя, моля об очищении телесном и душевном. Прости и нам, свершающим тебе поклонение, наши грехи, помилуй нас и спаси!

За неимением всех пяти компонентов, индус готов просто-напросто ограничиться мочой коровы. И вот, вслед за стадом коров, кроме пастуха, терпеливо шагают несколько благочестивых стариков и старух с медными кувшинами в руках. Счастлив тот, кто первым успел запастись душеспасительной жидкостью! С полным сосудом торопится он домой и, утолив свою жажду, угостив на славу семейство, выливает остатки себе на голову в качестве благовонного масла.

Из-за спин и голов столпившихся под навесом индусов, жующих бетель, потягивающих трубочки с гашишем (гашиш называют чарас), мы с Лёней пытались разглядеть, что, собственно, происходит. Там, в глубине, на сцене сидел человек в белом одеянии и с выражением что-то декламировал.

Это была одна из тех великих старинных поэм, чтение которых обычно начинается, когда спадает жара – около восьми вечера, и продолжается до двух или трех ночи. Народ не скучает, не клюет носом, не дремлет, как мой папа Лев, когда он торжественно отправляется в театр или на концерт классической музыки. Однажды собрались в кино: моя мама Люся с Лёвой и папин брат дядя Валя с тетей Соней. Специально пошли на этот фильм – Марина Влади в главной роли – из-за Льва, он один его не смотрел, остальные смотрели.

– Только сели, вдруг слышим – какой-то храп, – рассказывает Люся. – Это Лёвочка заснул, как только погас свет и начались титры.

Индийский слушатель имеет многовековую традицию внимательного ночного слушания, хотя такие чтения длятся иногда месяцами, он ловит каждое слово, смакует, наслаждается, боится упустить какой-нибудь важный эпизод, душа его трепещет, глаза увлажняются, и так до тех пор, пока, например, «Махабхарата» с ее двумястами тысячами стихов не будет пройдена до конца.

Слушание здесь приравнивается ко встрече с живой истиной. «Кто читает и повторяет эту священную животворную «Рамаяну» (или «Махабхарату»), и слушает ее, – напоминает нам время от времени поэт и чтец, – освобождается от грехов и возносится со всеми потомками в высшие сферы небес!»

Чтец или, как его тут называют, певец – настолько благозвучны, музыкальны индийские старинные поэмы («Спой мне!.. – просил Махараджи. – Спой мне «Сундараканд» – о подвигах, которые вершил Хануман во имя божественного Рамы». Старик пел, а Махараджи слушал. Из глаз его текли слезы, как у ребенка), чтец в Индии – любимец богов, перед ним благоговеют, его осыпают подарками.

Порою бард из касты певцов пускается в дальний путь с богатым караваном, в одиночку обеспечивая безопасное продвижение по столь стремным местам, где и вооруженный до зубов отряд не спасет сокровища от разбойников. Караван безмятежно следует за проводником-поэтом, потому что всем известно: певец в Индии находится под неусыпным покровительством Шивы.

Не приведи господь, если такой караван попадет в засаду. Тогда бард во всеуслышание объявляет, что будет делать трагу. Любой злоумышленник в этом случае должен скорее уносить оттуда ноги. Ибо если угроза не подействовала, певец неумолимо приступает к ее исполнению: вонзает кинжал сначала себе в бок, но если и это не помогло – то в самое сердце.

После чего виновный в смерти певца, по верованиям индийцев, мигом попадает в лапы разъяренного Шивы, который жестоко мстит разбойнику, его касте, всей той области, где это приключилось, родные от него отвернутся, подельники не подадут руки, короче, самый закостенелый негодяй лучше сто раз ретируется, чем потом иметь такую кучу неприятностей.

Ну, мы устроились у ног артиста, сидим на корточках, в накуренной обстановке, и трепетно внимаем. А чтец прикрыл глаза, раскачивается, жестикулирует и что-то шпарит наизусть.

У них тут в Индии уникальная память.

Примерно, в пятом веке до нашей эры Валмики пропел «Рамаяну», в начале эры Вьяса выдохнул «Махабхарату», кто-то выслушал очень внимательно, шальным образом запомнил, причем не только суть и смысл, а слово в слово, до мелочей, до созвучий, где позабыл – присочинил… Не меньше тысячи лет эти практически нескончаемые поэмы брали с голоса, да и теперь передают из уст в уста… В общем, во все века этих вот носителей индийского эпоса посреди ночи разбуди, они с любого места как пойдут распевать свои преданья, только держись.

Люблю слушать разговоры, песни или чтение старинных эпических поэм на незнакомом мне языке! Просто счастье, честное слово. Люди разговаривают, волнуются, что-то пытаются доказать, а ты смотришь, слушаешь – и не понимаешь, слегка лишь улавливая глубинную вибрацию на уровне предвечного света.

Мой друг Серёга Седов мечтает совершить такое путешествие: поехать в какую-нибудь страну, не зная языка, и жить там до тех пор, пока не начнет понимать, о чем говорят местные жители. Тогда переезжаешь куда-то еще. И так странствовать по миру.

Или хотя бы по Индии!

Ибо целой жизни не хватит, чтоб изучить языки, высокопарно говоря, народов Индостана. Не будем даже упоминать о тьме диалектов и наречий, простом разговорном пракрите, о крутой смеси арабского, монголо-татарского и персидского, которую пускали в ход при дворах мусульманских владык, о мелких говорах племен, живущих на ассамо-бенгальской границе с Бирмой…

Возьмем основные, крупномасштабные! Ой, как ты долго не будешь понимать, к примеру, тамильский язык, или языки телугу, каннара, малаялам – мощные ветви дравидского древа.

Да плюс еще раскидистая крона индо-арийского ствола: хинди, урду, бенгали, маратхи, гуджарати, ория, ассамский, раджастани, пенджабский, синдхи, пушту, кашмирский – сложнейшие современные индийские языки, ведущие свое происхождение от санскрита.

Давно когда-то я услышала: в Московском университете был факультет, где изучали «мертвые» языки – латинский, древнегреческий и санскрит. И мне, вот такой балде (никаких способностей к языкам!), вдруг страстно захотелось туда поступить, особенно манил санскрит, хотя я понятия не имела, что это такое. Клянусь, меня еле отговорили!

И только сейчас, работая над повестью-странствием в Индию, я вижу, к чему так неодолимо устремилась моя душа в бесшабашной юности.

Санскрит – один из самых загадочных на свете языков. Такое ощущение, будто на санскрите между собой общались боги и просто в порыве великодушия, как в новогоднюю ночь ребенку кладут под елку подарок, они осенили санскритом человечество.

Случилось это в те далекие времена, когда связующие цепочки тянулись за пределы видимого в пространства, населенные мифологическими существами, к небесным сферам и подземным мирам. Собственно говоря, латинское слово religio означает «связь».

Недаром санскритский алфавит из пятидесяти букв, где каждая буква имеет строгое и неизменное произношение, называется «девангари», буквально «обитель богов». Такое фонетическое совершенство давало возможность точно выговорить священный слог, это очень важно: любой звук, произнесенный на санскрите (без преувеличения!), отражался на целой Вселенной.

С санскритом связана какая-то жгучая тайна, иначе непонятно, как мог он оказаться здесь, среди людей, такими трудами и муками отыскивающих слово, а и найдешь – видишь: не то! Не то!!!

И вдруг появляется он, такой многомерный, ритмический, мелодичный, санскрита, что означает «изысканный», «отточенный», «исключительно утонченный». На нем можно выразить все, причем не плоско и не одномерно, как мы немотствуем, не в силах погрузиться в глубину хоть сколько-нибудь значительных вещей. Но – в разных измерениях, сияя сотней отшлифованных граней, играя тысячью оттенков, – …если тебе есть что выразить!..

Естественно, на санскрите взялись разговаривать с богами (мы ведь тоже в своих молитвах стараемся приподняться над обыденной стилистикой: «Да будут чресла ваши перепоясаны и светильники горящи.», «Да явит тебе Господь светлое Лицо свое и помилует тебя…») Священные книги всей многоязыкой, многоплеменной Индии начертаны на санскрите. Как будто изначально в нем была заложена потребность соприкасаться с бесконечным.

Отсюда его тяготение к поэзии. Сама грамматика проникнута поэзией: один из первых санскритских словарей написан стихами.

Грамматика санскрита была оглашена лет за четыреста до нашей эры неким брамином Панини, о жизни которого, как о Валмики, о Вьясе – ничего не известно. Они – гении, звезды, полубоги, личная история в подобном случае неуместна.

Грамматика Панини состоит из четырех тысяч правил, своего рода алгебраических формул. «Знающий мою грамматику знает Бога!» – намекая на источник ее происхождения, воскликнул филолог древней Индии.

При этом разговаривать, читать и писать на санскрите считалось обязательным для более или менее культурного человека. Но только узкий круг заоблачно продвинутых людей, прошедших сложную брахманскую школу, безукоризненно владел санскритом.