355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марина Линдхолм » Анатомия глупости » Текст книги (страница 1)
Анатомия глупости
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 12:14

Текст книги "Анатомия глупости"


Автор книги: Марина Линдхолм



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Марина Линдхолм
Анатомия глупости

Предисловие

Эта книга, как и любая другая, имеет свою историю и свой характер. Сначала я писала ее для женщин и про женщин. Примерно к середине книги я поняла, что тема успеха и неудач – это не женская тема, вернее, не только женская. Просто мне, как женщине, особенно видны и понятны именно женские проблемы и именно женские страдания. Иногда женщины обвиняют мужчин, а мужчины – женщин в том, что жизнь сложна и тяжела, население обвиняет в этом правительства, а правительства – экономическую ситуацию.

Органы правопорядка обвиняют криминальный мир, а руководители предприятий – персонал. Больные обвиняют врачей, а врачи – патогенную микрофлору … И почти никогда и никто не обвиняет то, что является на самом деле причиной всех бед и проблем, то, что и делает нашу жизнь сложной и тяжелой, то, что заставляет людей враждовать и нарушать все возможные нормы и правила.

Имя этому – Глупость. У глупости есть лицо, есть язык, есть особые приметы, и все это я попыталась описать, сделать известным, чтобы вы могли распознавать глупость в жизни и избавиться от глупости и глупцов.

Если угодно, эта книга – своеобразный учебник, анатомия глупости, ведь есть же учебники по психопатологии, дефектологии, медицинской патологии и прочим другим патологиям.

Так и назовем.

Автор.

Один на один с этой жизнью

Один на один с этой жизнью

Когда мне было лет двадцать пять, у меня страшно чесались руки написать какую-нибудь серьезную прозу. Я тогда начала немного печататься в районной газетке «Н-ская правда». Зав. отделом по работе с читателями или что-то вроде того, передвигая сигарету из одного угла рта в другой и прищурившись от дыма, перечитывала мой первый рассказик и комментировала:

– Ты, детка, наивная дурочка. Думаешь, я не могу писать, как Чехов? Могу. Вопрос, кому это надо?

– А Вам самой?

– Сама себе я заплатить не могу.

И она элегантно стряхнула пепел себе на юбку.

Галина Циммерман, умница и неряха, учила меня, что писать надо либо честно, либо никак.

Писать честно очень страшно. А вдруг те, о ком я пишу, узнают себя? А еще страшнее, что они догадаются, что пишу я о себе. По крайней мере, из себя.

Тогда я опубликовала свой рассказ про бабушку.

Я очень любила свою бабушку и очень не любила ее сына, моего дядьку, который жил с ней, пил и не давал ей покоя. Я хотела заступиться за нее. А моя мама сказала: как я посмела такое напечатать? Теперь все узнают о семейном позоре, о том, что дядька – алкоголик. Как будто до этого никто не знал.

Очень типично для моей мамы. Как будто люди слепые. И как будто люди нуждаются в официальном заявлении со стороны моей мамы, что дядька алкоголик. Ей всегда казалось и кажется, что она может накинуть платок на чужой роток, если будет все что можно скрывать и притворяться.

Рассказик мой напечатали, и ко мне пришла слава, примерно неделю я получала на него отзывы. То есть, мои знакомые, встречая меня, говорили что-то типа: «Ну ты, блин, даешь…».

Я была счастлива.

Потом я напечатала еще несколько маленьких рассказиков, а потом вдруг поняла, что я хочу написать большую книгу. Про женщин. Не хочу писать про мужчин. Мужчины уже достаточно много написали про самих себя. Они, мужчины, очень любят сами себя, хотя всегда говорят, что любят женщин и Родину.

На самом деле женщин могут любить только женщины. Потому что женщину может понять только женщина. Вы не подумайте, что я какая-нибудь феминистка или что-нибудь похуже… Нет, просто я сама – женщина, и все.

Чтобы понять, чем же мы отличаемся от них… То есть, чем наши женщины отличаются от не наших…

Хотя, постойте, неужели наши женщины отличаются не только от мужчин, но даже и от западных женщин? Ого!

Эту книгу я задумала давно, только не знала, о чем она будет. Понимаете, книга может быть о чем угодно: о природе, о преступлениях, о разведении цветов или щенков, но все равно книга будет о том, что больше всего волнует автора. Больше всего меня волную я сама. Всю мою жизнь я пытаюсь понять, почему все так по-дурацки в моей жизни и что со мной не так. Честно-честно.

Одновременно с этим я наблюдаю жизнь других женщин. Какие-то из них выглядят вполне благополучными и успешными. Какие-то – еще более странными, чем я сама. В результате глубоких и длительных раздумий я пришла к выводу: чтобы понять себя саму, мне надо исследовать женщин как класс, или отряд, или вид, и при исследовании класса обнаружатся и мои особенности как представителя этого класса или вида…

Но одно препятствие всегда стояло на моем пути. Как можно описать класс или вид, если все его представители, точнее, представительницы – столь шокирующе разные?

Однажды я проснулась с гениальной идеей – просто надо класс женщин разделить на подклассы. Например, на наших, советских, и не наших, импортных. При сравнении обнаружится общее и противоположное.

Ладно, там увидим, что обнаружится. Давайте начнем с наших.

С кого бы начать? Может, с бабушки? Эту женщину я, кажется, изучила достаточно хорошо. Или с мамы? Нет, все это как-то нетипично. Хотя много раз, когда мои приятельницы пересказывали мне очередные разборки с мамами, я невольно переспрашивала:

– Это ты про мою маму рассказываешь или про свою?

Так они похожи, так они банальны. Перечислю некоторые фразы, которые мне кажутся особенно смешными:

– А мне, думаешь, было легко?

– Ничего, жили с твоим отцом не хуже других, не пил, не бил.

– Что люди скажут…

– Принесешь в подоле…

– Опять посуду не помыла?

– Как ты разговариваешь со своей матерью!

– Простенько и со вкусом…

– А накрасилась-то…

Ну и так далее. При желании можете добавить пару-тройку фраз, которые я пропустила.

Моя мама работала на заводе всю свою жизнь, начала с рабочей, закончила начальником участка. Она была красавицей, карие глаза, брови, губы как у Софи Лорен. Клянусь, я однажды разглядывала ее фото и поразилась: «Ба, да она же красавица!» Но мама всегда покупала самые уродские очки, которые только можно было достать, и носила самые уродские прически, какие только можно было себе устроить.

Наверное, мама не могла согласиться с тем, что она красавица. Наверное, ей было стыдно быть красивее других.

Мамина мама осталась вдовой лет в тридцать с небольшим. Даже на свадебной фотографии бабушка выглядит почти так же, как и в 50, и в 60. Серьезная. Нет, суровая.

Бабушка была сиротой, росла без мамы. Неоткуда было взяться ласковому взгляду и огню в глазах. Надо было выживать. Деда я не помню. Но, по рассказам, дед был крутым и суровым человеком. Хозяином и властелином своей семьи. Мог, придя домой, смахнуть со стола книжки и тетрадки и отправить дочку за папиросами. Ночью.

Дед был деспотом, почти тираном. Бабушка преклонялась перед ним. Уважала, ценила, боялась потерять. Дед пришел с войны почти здоровый. Не болел, руки-ноги целы. А у других мужья не пришли с войны. Моя бабушка была очень везучей: после войны и с мужем – неслыханное счастье. Одно движение брови – и все летели выполнять желание деда.

Дед побывал в плену, поэтому вся семья жила со страхом в душе. Боялись всего, от страха переехали в другой город, потом вернулись, но страх отравил всех. Мама боялась школы, экзаменов, темноты, болезней, боялась и боялась. Пугала нас, своих детей. В детстве я боялась темноты, пауков, привидений, покойников, подпола, боялась умереть. Я боялась, что наше солнце взорвется, успокаивалась днем, когда это самое солнце появлялось на небе.

Я боялась собак, волков, темного леса… проще перечислить, чего я не боялась. Наверное, я чувствовала мамин страх и переделывала его в понятные мне самой страхи.

Всю мою жизнь я борюсь с этим моим страхом, которым я заболела в раннем детстве. Я боюсь нищеты, болезней, неудачи, боюсь, что жизнь пройдет впустую. В советские времена, когда страх гнал людей совершать трудовые подвиги, его называли «целеустремленностью». От страха, что затопчут и обойдут, люди становились передовиками производства.

Моя мама точно так же металась по квартире, чтобы накормить отца, как когда-то моя бабушка при виде деда. Отец был сверхценностью.

Муж – нечто божественно-священное, что нужно холить и лелеять. Поклонение мужу – главная религия моей семьи. Никогда не забуду, как моя бабушка, придя ко мне в гости, вскакивала из-за стола, когда приходил домой мой муж, пихала кулачком в бок и шептала:

– Корми мужика-то…

Неважно, что сама она не допила свою чашку чая, неважно,

что ей было 80 лет, а ему чуть за тридцать. Пришел МУЖ, главная ценность в доме.

Я понимаю, что все это пошло от недостатка мужиков после войны, когда из 100 ушедших на фронт возвращались двое-трое. Мужик стал сверхдефицитом, и баба при мужике получала как бы сертификат качества. Повезло.

Моя мама впитала это от бабушки. А я от своей мамы.

В глазах моей мамы и бабушки муж имеет положительные качества с приставкой НЕ – не пьет, не курит, не гуляет, не бьет, не ворует. Этого достаточно.

Мое детство прошло под девизом «Как бы чего не вышло». Не ходи туда, а то…

Последствия можно перечислить длинным списком, начиная от «Придет серенький волчок» и заканчивая злым милиционером.

Мои родители сами боялись жизни и пугали нас, детей. Мама продолжала учиться, уже будучи мамой, заканчивала второй техникум. Первое образование повергло ее просто в панику. Она закончила торговый техникум, пришла на практику и мгновенно осознала, что обязательно попадет в тюрьму, потому что в торговле по-другому было невозможно. От страха просчитаться или сделать ошибку мама не спала ночами. Второй техникум, индустриальный, был стартом для новой счастливой жизни на производстве. Мама стала технологом.

Дома я помню бесконечные разговоры про шихту, стеклобой, отгрузку, наряды, бригаду, ночные смены, транспортер, который ломался. Мама часами пересказывала отцу свои разговоры с начальником смены или цеха.

В этих разговорах она переживала заново все приключения за день и доказывала свою правоту и нужность для производства. Вероятно, спорить с самими начальниками в момент разговора у нее не хватало духу.

Отец работал вместе с ней в одном цеху, знал всех этих людей и молча смотрел в окно или в телевизор, пока мама не успокаивалась, высказав ему все, что не осмеливалась сказать днем на работе. Эти бесконечные: «А он говорит… А я говорю… А он… А я…» составляли, вероятно, основу их отношений.

Отец никогда не давал советов. Он просто молча слушал, а может, и не слушал, просто терпеливо ждал, когда наступит время обеда или ужина.

Отец был флегматиком. Наверное, он тоже испытывал страх, но как-то неясно, глухо. Он лежал на диване, когда был дома, читал газеты, иногда спал, но никогда не возмущался, не кричал, не суетился.

Однажды я услышала, как мать жалуется на нехватку денег: нужно купить детям одежду, а денег мало. Отец с равнодушным лицом, не отрываясь от газеты, спросил:

– Я отдаю тебе зарплату? Отдаю. Что еще?

Действительно, что еще? Одежда у меня всегда была ужасной. Мать сама не умела одеваться, не чувствовала вкуса к одежде, носила, что придется, зачастую просто рабочий халат, и меня одевала по необходимости, чтобы было не холодно и не дыряво. Никогда не забуду ощущение стыда за свои старые сапоги и немодные туфли. Вишневые старческие туфли с ремешком и пуговкой. Девочки в классе носили блестящие сапоги-чулки, а я прятала ноги под парту. Пальто мои были всегда самых невероятных цветов – синие, красные, зеленые…

Школьная форма и спортивный костюм – это все, чем я располагала в детстве. Мама всегда рассказывала, что у нее самой было два платья – школьное и домашнее. Мне было запрещено красить глаза, носить челку, я должна была быть скромной и незаметной. Накрашенные глаза были признаком женщины легкого поведения.

И бабушка, и мама постоянно говорили одну и ту же фразу: «Слушайся учителей». Учителя определяли мою жизнь. Слушаться учителей – означало быть послушной, удобной для них, не вызывать раздражения со стороны старших. Само собой разумелось, что послушные девочки рано или поздно получат от учителей хорошие отметки, а это даст возможность получить от жизни какой-нибудь кусок какого-нибудь пирога, будто есть кто-то старший, сильный и умный, который решит мою судьбу в мою пользу. Если я буду хорошей девочкой, конечно.

Если я жаловалась на несправедливость учителей, то мама всегда затыкала мне рот фразой: «Сама виновата». Она сразу же раздражалась и говорила мне, что с моим характером ни один учитель не сможет справиться. Что я должна учиться лучше. Что «не смей говорить так про учителей, потому что они – УЧИТЕЛЯ».

В переводе с маминого на человеческий это примерно означало: «Если ты только допустишь мысль, что учитель может быть не прав, то следующей твоей мыслью будет, что мама может быть не права, а возможно, и мамины начальники! А там и до директора завода недалеко! А уж это – прямая контрреволюция! А начальники всегда правы, и линия Партии и правительства – самая правильная линия, и не тебе судить, а то…». Дальше даже думать было страшно.

Моя мама всегда была хорошей девочкой, которая слушала маму, папу, учителей, начальников и прочих старших товарищей. А хорошие девочки – это послушные девочки. Хорошие девочки не думают, а слушаются. Главное, найти того, кого слушаться. Быть послушной – безопасно, спокойно, и остается только один страх – быть недостаточно послушной, недостаточно хорошей для них, великих начальников.

Однако мамин страх был такой невероятной силы и мощи, что все пространство рядом с мамой было заражено страхом. В доме не говорили о страхе как о чем-то типа болезни или стресса, нет, страх был частью жизни как воздух. А кто же будет говорить про воздух?

Говорят, что дети копируют родителей в поведении, манере речи, привычках. Но дети копируют родителей и в эмоциях. Говорят, животные чувствуют страх жертвы. Но мы тоже животные, только в одежде. Мы тоже чувствуем страх.

Мамин страх, ставший моим, доставшийся мне по наследству, изуродовал мою жизнь, и я до сих пор получаю отрыжки своих глупых поступков, совершенных в молодости.

Страх застилает глаза, лишает человека рассудка, отнимает здравомыслие.

Страх остаться одной я почувствовала в самом начале школьной жизни. У всех были подружки, а у меня не было. Подружки в школе заводятся очень легко – живем в соседних квартирах или домах, ходим в школу вместе и из школы вместе – вот тебе и подружки.

Так получилось, что рядом со мной никто из моих одноклассниц не жил. Все жили как-то парами и приходили в школу парами. А я приходила одна.

У меня, по сути, не было выбора – с кем дружить, все девочки уже дружили между собой, и я была рада, что хоть еще одна девочка оказалась одна за партой, она и стала моей подружкой на долгие восемь лет.

Была ли она добра? Нет. Была ли она умна? Нет. Была ли она красива? Тоже нет. А что же было в ней такого, что тянуло меня к ней как магнитом?

Она была уверена в себе. Непроходимо, несокрушимо, невероятно уверена в себе.

Этим она и притягивала меня. Это было как гипноз. Если ей нужно было что-то списать у меня, она говорила об этом так, будто делала мне одолжение.

– Не сделала математику, возьму у тебя списать, надеюсь, ты не ошиблась?

И я была счастлива, что она списывает у меня, а не у кого-то другого, что я могу быть ей полезна. Что у меня есть возможность получить от нее благодарный кивок. Однажды она списала очередную математику и сказала:

– У тебя неважный почерк, не понимаю, что ты пишешь…

Надо ли говорить, что мой почерк мгновенно стал лучше. У меня и сейчас красивый почерк, может быть, благодаря этой моей подружке?

Эта подружкина уверенность в себе была для меня чем-то немыслимым, непостижимым. Я-то была ужасно неуверенная в себе. У меня были большие уши, маленькие глаза, я краснела и бледнела, когда меня вызывали к доске, а она не краснела и не бледнела, даже когда лепила самую невероятную чушь. Обычной ее реакцией было: «Подумаешь! Ерунда!» Я была в восхищении.

Так я провосхищалась примерно до 8-го класса, когда она уехала учиться в музыкальное училище, А Я ОСТАЛАСЬ ОДИН НА ОДИН С ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ…

Некому было воскликнуть: «Подумаешь! Ерунда!» Никто не мог подсказать мне, хорошо или плохо я сделала то или это. Никто не придумывал, о чем бы помечтать или чем бы заняться. Понимаете?

То, чего я всегда боялась, случилось. Я осталась с этой жизнью один на один. Мама была не в счет. Мама говорила одни и те же фразы, реагировала одним и тем же образом, как инфузория-туфелька. Посуда вымыта – мама довольна. Посуда не вымыта – мама кричит.

Мне и в голову не приходило спросить что-нибудь у мамы. Тем более что-нибудь типа: «Как ты относишься к Алле Пугачевой?», или: «Какая помада лучше?», или: «Пойти постричься или сделать перманент?»

Все девочки в классе сделали перманент, покрасили волосы хной и ходили восхитительно рыжие и лохматые. Мама поджимала губы. От меня требовалось хорошо учиться, приходить домой не позже девяти вечера и мыть посуду с мылом, а не просто споласкивать под краном.

Мама никогда не шутила со мной, никогда не играла ни в какие игры, никогда не смеялась.

Мама была занята борьбой за место под солнцем в виде квартальной премии. Столько всего надо было учесть и обсудить с отцом! До меня ли…

Не помню, чтобы мама хоть раз погладила меня по голове или поцеловала…

Однажды, будучи уже сама матерью двоих оболтусов, я как-то намекнула на это мутное обстоятельство. Мама ответила совершенно стандартно:

– А меня тоже никто не целовал и не гладил по головке.

Когда я докладывала об очередной пятерке по физике или литературе, мама хмурила брови, потом поджимала губы и, наконец, выдавливала свое «Хорошо». Без восклицательного знака. Выглядело это как: «Ну, иди пока, а там посмотрим».

С родительских собраний мама приходила со скучающим выражением на лице, говорила, что все нормально и что меня не ругали. Хотя я точно знала, что была в классе лучшей ученицей.

Постепенно я потеряла всякую надежду получить от мамы хоть какое-то подтверждение своего существования и переключилась на внешний мир.

Я старалась успевать везде: занималась плаванием, ходила в разные студии, вышивала, шила и вязала, рисовала, пела под гитару… Мама меня игнорировала.

Как-то само собой в моей голове возникло твердое убеждение, что недостаток родительской любви можно восполнить любовью от мальчиков. Вернее, это сейчас я понимаю, что именно от недостатка родительской любви у меня что-то в голове повернулось.

Тогда же, как томимый жаждой путник, я открыла для себя новую область человеческих отношений – любовь. Я думала про эту таинственную область почти постоянно. Гимном отношений между мальчиками и девочками стал мультфильм «Бременские музыканты» с прекрасной музыкой. Я плакала, когда Магомаев обращался к своей принцессе и убеждал ее, что солнце взойдет.

Я была уверена, что и меня кто-то полюбит точно так же, как эту мультяшную принцессу. Каждый раз, когда какой-нибудь мальчик обращал на меня внимание, я вздрагивала от волнения, а в голове начинала звучать волшебная песня про «солнце взойдет».

Но мальчики были грубыми и глупыми. Они дергали меня за косички, смеялись своим непонятным шуткам, дрались на переменах, и от них противно пахло куревом и несвежим бельем. Ни один не хотел быть принцем.

Когда я вспоминаю себя в подростковом периоде, у меня всегда возникает чувство отделенности от всех остальных.

Книги, которые я читала, фильмы, которые мне нравились, музыка, которую я слушала, – все это было так далеко от моего окружения! Мама никогда не говорила со мной о чем-то, кроме посуды и уборки, подружка меня покинула, мальчик-принц не завелся, и я чувствовала себя если и не белой вороной, то, по крайней мере, какой-то посторонней птицей на этом празднике жизни.

Мне хотелось говорить о чем-то важном, интересном, жизнь была полна загадок, тайн, все дышало чем-то сокровенным… А поговорить было не с кем.

Я привыкла к тому, что с людьми мне было странно, неуютно, что к людям надо приспособиться, что люди заняты чем-то обычным, бытом, наверное.

Таким образом, я вышла в большую жизнь. Без руля и без ветрил. С отличным аттестатом. Без цели.

Только одна мечта занимала меня – выйти замуж. Мне казалось, что замужество – и есть то стабильное счастливое состояние, которого мне не хватает. Я не понимала тогда, что мужчина – такое же существо, как и я, а вовсе не царь и бог. Иначе почему все так носятся с этим делом: ах, муж, замуж, мужчина, развелась, свадьба, живут… Носились с этим делом все поголовно.

Моя школьная подружка вернулась благополучно из своего музыкального училища и сразу же вышла замуж за мальчика, который учился в нашей школе года на два старше нас и был звездой! И родители его были звездами, и друзья его тоже были звездами – играли на танцах, были музыкантами! А мальчик этот собирался стать режиссером.

Она пригласила меня на свадьбу, и я отчаянно ей завидовала. Она же смотрела на меня с таким превосходством, что ни о каком реванше не могло быть и речи. Ничего, что я застала ее в туалете ресторана сидящей в своем роскошном платье прямо на крышке унитаза и ревущей в три ручья. Поругалась с женихом. Ничего, что они доругивались потом еще и еще на протяжении всей свадьбы. Это все были приметы таинственной взрослой жизни, о которой мне было только мечтать и мечтать!

Она забеременела сразу же и носила свой живот гордо и с достоинством. Я не знала, как себя вести, о чем говорить. А она беспокоилась, что Саша придет скоро домой, а она еще не успела приготовить ужин. Боже мой! Она будет готовить ужин вот этими своими музыкальными ручками с короткими ноготками! Как прекрасно! И Саша ее будет есть с руки, как собачка! И будет смотреть на нее ласковыми глазами! Вот оно, счастье.

В то же время у меня завелась приятельница, с которой мы работали вместе в одном учреждении. Я почти влюбилась в нее. Надо ли говорить, что она была старше меня лет на пять и покорила меня своим веселым характером и удивительным здравомыслием. Всегда она была весела, добра и оптимистична. И, конечно же, любила своего мужа без памяти.

С этим Димой они учились вместе в строительном институте, он был младше нее на два года, они поженились перед дипломом, приехали в мой город по распределению, чтобы начать новую жизнь вдали от родителей. Милка была потрясающей хозяйкой. Таких супчиков и котлеток я, кажется, не ела потом никогда в жизни.

Она носилась по дому, как ветер, казалось, что у нее не две, а шесть рук. Стирка гудит, пылесос шумит, вода на плите кипит, телефон звонит, собака лает – тарарам, но как весело! И вот приходит с работы Дима. Милка всеми глазами и губами и руками улыбается ему, обнимает, а он буркает что-то типа «привет…» и садится есть. Тут же газету под нос, а Милка щебечет, заливается соловьем…

А когда сытый Дима с покрасневшими от сытости ушами переползал на кресло к телевизору, мы пили чай, и Милка рассказывала про жизнь.

– И вот мы переехали сюда. Диме не понравилось сначала, квартира была плохая, сырая. Он сразу стал работать прорабом, работа тяжелая. Уставал сильно. Тут Темка родился, Дима не высыпался, по ночам Темка плакал, Дима злился, я перешла спать в другую комнату, чтобы не мешать. Потом родители дали нам денег, и мы поменяли квартиру вот на эту. Дима сказал, что со временем, может быть, получим другую, а эту оставим Темке. Дима хочет купить машину, а потом купим новый холодильник. Ой, мясо горит! Дима не любит пережаренное. Блин, опять прозевала. Мама моя работает в книжном магазине, у нас всегда хорошие книги, Дима любит детективы…

Я слушала и млела – вот это жизнь! Сразу видно – у человека есть смысл в жизни. Есть Тот, Кому можно и должно служить. Муж!!! Я совершенно не замечала, что про себя-то она почти ничего не говорит, сама она просто часть Его жизни, его удовольствий.

Знаете, что случилось через 17 лет? Он просто ушел от нее к молоденькой секретарше. Милка не хотела больше жить. Осталась на этом свете только из-за детей. Теперь я услышала от нее совсем другие слова.

– Все они похотливые кобели. Ни одному нельзя верить, если у них в одном месте зашевелится, ни перед чем не остановятся.

– Что же, у тебя никого нет сейчас?

– Почему нет, есть. Организм своего требует, надо думать о здоровье. Я их держу для здоровья.

Мне не хватило мужества сказать, что вообще-то удивляться нечему, Дима ее никогда не любил. А любил он только одного человека – себя. И все это было так очевидно! Когда у Милки образовалась какая-то шишка в груди, и ей сделали операцию, Дима не приходил в больницу и вообще вел себя так, будто ничего не происходит. А Милка безмятежно улыбалась и оправдывала его:

– Ты же знаешь мужиков? Они живут в своем выдуманном мире, где только работа… Не замечает – и хорошо. Еще, чего доброго, не захочет меня больше. Знаешь, как это бывает? На их сексуальность влияет все что угодно, еще превратится в импотента. Потом замучаешься по врачам бегать… Надо будет купить красивое белье, чтобы шрам прикрывать…

А когда умерла Милкина мама, которая, кстати, подарила им полквартиры, а заодно еженедельно посылала с оказией так любимые Димой детективы, так вот, когда она умерла, то Дима не поехал на похороны, потому что у него обострился радикулит. Милка тогда, помнится, сказала:

– Да я его сама не пустила, еще не хватало, чтобы его разбил паралич, и потом держать его год на больничном…

При всем своем здравомыслии – а Милка преподавала строительное черчение и детали машин в индустриальном техникуме, – она тупела и совершенно ничего не видела, когда дело касалось Димы. Дима не оценивался по стандартным меркам. Стандартные мерки применялись ко всем остальным людям, к детям, подругам, даже к родителям. А к Диме применялись особенные стандарты. Всегда находилось какое-нибудь очень серьезное оправдание, почему Дима не смог сделать то, что полагалось бы сделать приличному человеку в той или иной ситуации. Раньше, во времена русской классической литературы, это называлось бы двойной моралью.

Только одна из всех моих знакомых женщин имела смелость и достоинство предъявлять своему мужу моральные требования. Таня, Татьяна Николаевна, была завучем в одном ПТУ, где я проработала примерно год учителем русского языка, когда еще училась на четвертом курсе университета. Танин папа был то ли первым, то ли вторым секретарем горкома партии нашего городка, а Танин муж только начинал свою карьеру по партийной линии.

Однажды я слышала, как Тага отчитывала своего Михаила Андреевича по телефону, уж не знаю за что:

– Разве приличные папочки так поступают? Приличные папочки приходят домой раньше жены, убирают квартиру, готовят ужин, чтобы жена пришла домой к столу, и папочки говорят: «Дорогая, ты прекрасно выглядишь! Давай поужинаем и пойдем в кино на вечерний сеанс. Посуду я потом уберу».

Что-что-что? Не каждый день? А почему не каждый? Я лично работаю каждый день, и устаю каждый день. Поэтому ты должен заботиться о своей жене каждый день. Я ведь тоже забочусь о тебе каждый день!

Ну, это смешно, наконец. Ты же не ребенок, ты отец и муж. Вот сам и придумай…

Помню, что остальные училки в нашем ПТУ своими маленькими язычками осуждали Татьяну Николаевну за жестокое обращение с же… ой, то есть с мужем.

Говорили, что она уж больно крута, что она его заездила, что он ее избаловал, что вот пожила бы с моим, который трезвым бывает только по утрам, да еще и из дома все пропивает, а у нее мужик и не пьет, и не бьет, и не гуляет, и по магазинам ходит, и готовит, а ей все не так. Зажралась.

Помню, что я сама не любила ее манеру разговаривать с мужем и посмеиваться над ним. В моей родительской семье было не принято посмеиваться над мужчинами, даже думать об этом было не принято. Все очень серьезно, мужчина – это серьезно.

А Таня цвела и улыбалась. Конечно, она могла себе позволить предъявлять моральные требования к мужу, за ее спиной стояла мощная фигура папы, и ее муж был не столько ее мужем, сколько зятем ее отца. Остальные женщины в нашем коллективе такого себе позволить не могли ни при каких обстоятельствах.

До ПТУ я работала в одной пригородной школе, она считалась сельской, кадров не хватало, и меня взяли на работу с двумя курсами.

Однажды у меня было «окно», я вышла из своего кабинета, пошла по длинному коридору и вдруг поразилась тому, что в тишине урока я слышу только женские голоса коллег и ни одного мужского.

В то время я была молодой незамужней девкой, которая мечтала о браке как об исполнении своей главной цели в жизни. Я остановилась и стояла, оглушенная неожиданным озарением, что здесь, в этой школе, я и закончу свою жизнь старой девой. За кого же мне выходить замуж? Во всем коллективе только два мужика – учитель физкультуры, который женат на учительнице начальных классов, и военрук, старый и скучный. Половина моих коллег были одинокими, а вторая половина женщин жили со своими алкоголиками не очень-то весело.

Я решила бежать из школы и из поселка.

Однако перед побегом, который пришлось отложить до конца учебного года, мне довелось познакомиться с Наташей, моей полной коллегой, то есть тоже учительницей русского языка. Как я потом поняла, Наташа сбежала из своего маленького городка из-за скандала, связанного с ее молодым мужем.

Они приехали сюда вместе, поселились на квартире, начали работать в нашей школе, он тоже был учителем физкультуры.

Однажды я застала их в лаборантской за неприличным занятием: она облокотилась на наш общий письменный стол, а он задирал ее юбку, приговаривая и припрыгивая от нетерпения. Они встрепенулись, она засмеялась смущенно, а он повернулся ко мне и хлопнул руками, как бы прогоняя меня.

Я вышла из кабинета, через минуту Наташа выглянула и затащила меня внутрь, а он выскользнул за моей спиной.

Она нравилась мне, у нее был очень легкий характер, и она была очень доброжелательной со всеми людьми. Говорила она мягко, медленно, всегда подшучивала, словечки у нее были все сплошь уменьшительно-ласкательные: девчонки, мальчишечки, зайка, киска, малышка, детка…

Она была певунья, быстро организовала хор, они потом ездили на всякие конкурсы, занимали первые места. Она была очень порядочным человеком. Даже ее белые вязаные воротнички, шелковые шали, муфты зимой и шляпки летом – все это говорило о том, что она из хорошей семьи, где все всех любили и уважали, потом оказалось, что ее родители прожили вместе 50 лет, папа полковник в отставке, души не чает в маме, а мама обожает их с сестрой.

Мне не нравился ее Миша, потому что он был хам, тискал молоденьких училок по углам, плоско шутил, обращался с Наташей как с уличной девкой: точно так же тискал и ее на глазах у всех, а мне делал неприличные предложения доставить ему удовольствие и что, дескать, никто об этом ничего не узнает. Мне было очень странно, что они – пара, что живут вместе, и она, похоже, не замечает, что он обычный здоровый конь под 190 ростом и 100 весом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю