Текст книги "Госпожа страсти, или В аду развод не принят"

Автор книги: Марина Крамер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Первым очнулся пресс-атташе, видимо, считавший себя наименее виноватым и зависимым от президента:

– Марина Викторовна, я понимаю, вы привыкли вести свои дела именно таким образом, но ведь сейчас за такое можно и в суд угодить…

– Так, вот и доброволец! Ты кого в суд тянуть собрался, уж не меня ли? – поинтересовалась Марина совершенно спокойно, закурив новую сигарету. – Не слышу! – Она так стукнула кулаком по столу, что подпрыгнула тяжелая пепельница, стоявшая перед ней.

Повисла гробовая тишина, Речнев уже жалел, что так опрометчиво открыл рот, но слово, как известно, не воробей.

– Тяжелый случай, мужики, – за слова надо отвечать, и это не только в моем окружении так принято, это по жизни так. Сейчас у вас есть только один выход из создавшейся ситуации, причем он единственно верный и безопасный, – вы все тихо-мирно пишете заявления об уходе и валите отсюда так быстро, как только сможете, а я забываю обо всем, что тут случилось, и все довольны. Решаем быстро, думать некогда – мне еще ведь замену вам нужно искать.

– Но… – начал было Ежов, но Коваль заорала так, что он отшатнулся:

– Не надо "но"! Я сказала – некогда думать!

Словом, к моменту приезда Комбара Марина уже держала в руках пять заявлений об уходе, оставив клуб без директора, начальника команды, пресс-атташе, второго тренера и администратора. И ведь теперь надо кого-то сюда ставить…

– Комбар, Марадону сюда, чтобы через тридцать минут были оба!

Пока Матвей мотался на базу, Коваль успела позвонить в Москву племяннику, который был очень рад ее услышать.

– Колек, дело в следующем, – сразу начала она, не откладывая в долгий ящик. – У меня к тебе предложение – ты ведь юрист у нас, так?

– Ну, вроде бы.

– Вот. Следовательно, ты не только в строительном праве сечешь?

– Разумеется – образование-то фундаментальное, потом уж специализация. – Племянник враз стал серьезным и избавился от дурашливых ноток в голосе – их черта, фамильная!

– Отлично. Коля, я в заднице – только что разогнала все руководство футбольного клуба, в котором президентствую. Мне нужен свой человек, который не будет лезть в мой карман и сделает все, как положено. Как ты на это смотришь?

Николай помолчал немного, а потом осторожно переспросил:

– Ты меня хочешь взять, что ли?

– Я предлагаю попробовать, а там видно будет.

– Я не знаю… но можно, в принципе. А что надо делать?

– Коль, знала бы прикуп – не парилась бы, – вздохнула Марина. – Но тут ведь есть люди, которые знают, как это все работает, помогут…

– Ну, встречай меня завтра, – решительно сказал племянник, и Коваль даже растерялась:

– Как – завтра? А родители?

– Слушай, Марина Викторовна, мне ведь не пять лет – я взрослый мальчик, я даже с девочками уже сплю! – усмехнулся он.

– Поганец! – возмутилась она. – Ты как с теткой разговариваешь?

– Ой-ой! С теткой! Ладно, тетка, давай завтра все обсудим, и мое поведение в том числе.

Да, племянничек оказался весь в тетку – тоже не откладывал в долгий ящик. Марина положила трубку и сжала пальцами переносицу – голова вдруг заболела с дикой силой, даже мухи полетели перед глазами, такое бывало только раньше, когда после ранения в височной доле развилась гематома, и вот опять… Первым заметил побледневшее лицо хозяйки Сева:

– Марина Викторовна, вам плохо?

– Да, голова раскалывается, – пробормотала она, стараясь не делать лишних движений и не трясти головой. – Принеси мне пару таблеток из машины…

– Может, укол лучше?

– А сумеешь?

– Обижаете, Марина Викторовна, мы ж спецназовцы, нас этому учат! – отозвался Гена. – Я вот даже заинтубировать трахею могу подручными средствами!

– Это лишнее – я еще дышу. Так не стойте тогда, сделайте что-нибудь, – попросила Марина, не открывая глаз.

Укол Гена сделал молниеносно, Коваль даже не поняла, когда и как он успел, вроде только начал – и уже:

– Все, локоть согните, Марина Викторовна!

– Ты молодец, Гена, рука у тебя легкая!

Ей полегчало, но не настолько, чтобы прийти в нормальное состояние, и это пугало. Только разболеться сейчас и оставалось, самое время!

Телохранители оказались парнями с догадкой, Сева поднял хозяйку на руки и понес в машину, не слушая вялых возражений на тему необходимости встречи с Комбаром и Марадоной.

– Вам в больницу надо, насколько я в этом понимаю!

– Не сегодня. Поедем домой.

Как добрались до "Парадиза", Марина уже не помнила, задремав на заднем сиденье джипа и проснувшись только от прикосновения рук Хохла, пытавшегося вытащить ее из машины.

– Что, мы уже дома?

– Дома-дома, не разговаривай, я тебя сейчас унесу и уложу в постель, и до конца недели никуда ни шагу!

– Перестань, Женя, мне и так хреново. Завтра племянник мой прилетает, Колька, его надо встретить.

– Без проблем – встречу.

– Жень, я забыла совсем – как твоя ключица? Тебе ведь тяжелое нельзя поднимать, а ты меня на второй этаж пёр.

– Обалдеть! Тяжелое – это ты, что ли? – засмеялся Хохол, убирая с ее лица челку. – Твои пятьдесят кило я могу унести и одной рукой, не льсти себе! "Тяжелое"! Ладно, пойду я, отдохни немного, поспи. Что на ужин хочешь?

– Ничего не хочу, мне плохо, и тошнит все время. Включи кондиционер – жарко.

Воздух в комнате почти мгновенно стал прохладным и свежим, стало легче дышать, и даже головная боль немного уменьшилась, но в висках все равно стучало. Сколько прошло времени, Марина не знала, было ощущение, что всего несколько минут, но вошедший тихонько Женька был в тренировочных брюках и без майки, значит, бегал, значит, утро уже…

Она вдруг осознала, что почему-то не видит прикроватной тумбочки слева, только повернув голову, смогла взглянуть на часы, стоящие на ней. Это было странное ощущение – переведя взгляд на картину напротив кровати, Марина перестала видеть стоящего в дверях Хохла.

– Ну, ты даешь, дорогая! – заметив, что она не спит, произнес он, усаживаясь рядом на кровать и беря ее руку в свои. – Спишь и спишь, я уже волноваться начал – ты ж со вчерашнего обеда голодная и не встаешь ни в какую. Как твоя голова?

– Не знаю… вроде на месте, – с трудом ворочая языком, ответила Марина. – Только тошнит, и запах… чем тут так пахнет? Рыбой какойто, что ли?

– Ничем, по-моему, тут не пахнет, – потянув носом воздух, ответил Хохол.

– Да как не пахнет, когда просто дышать нечем? – разозлилась Коваль и вдруг осеклась – навязчивый запах и тошнота, выпадение полей зрения – признаки гематомы или какого-то процесса в мозге… она все же нейрохирург, знания не выветриваются так быстро…

– Ты что, киска? – удивленно спросил Хохол, глядя на ее слезы.

– Женя… у меня в голове что-то…

– Дурь у тебя в твоей голове, вот что! – заорал он, догадавшись, что она имеет в виду. – Поехали в больницу!

– Нет.

– Ну, ты вообще! Надо проверить, а потом думать, что делать дальше.

– Я сказала – нет! Ты почему еще не в порту?

– Потому что там Сева с Юркой.

– Как они его узнают?

– Узнают – он вчера звонил, я ему сказал номер и марку машины, сам подойдет. Ты не беспокойся ни о чем, киска, лежи спокойно. Давай я тебе поесть принесу? Там Дарья какой-то бульон сделала. – Хохол погладил Марину по щеке и вопросительно взглянул в глаза. – Ну, пожалуйста, я тебя очень прошу…

– Ладно, неси, – сдалась она.

Но ничего хорошего не вышло из попытки съесть хоть ложку – ее вывернуло наизнанку, перед глазами все плыло и кружилось.

– …твою мать, допрыгалась! – констатировал Женька, вглядываясь в позеленевшее лицо. – Короче, хватит тебя слушать – я пойду звонить твоему доктору, достала ты со своими придурями!

– Только попробуй!

– Попробую, не сомневайся! – отрезал он, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь.

Через час приехал Алексей Иванович, тот самый доктор из нейрохирургии, который лечил Коваль после ранения в спину. Вынув из портфеля белый халат, он протер руки салфеткой и присел на край кровати, оглядывая беспокойную пациентку. Она молчала, только прикушенная нижняя губа ярко свидетельствовала о едва переносимой боли. Нейрохирург прохладными пальцами коснулся щеки, потом чуть надавил на глазные яблоки, и Марина тихо ойкнула – головная боль усилилась.

– О, Марина Викторовна, запустили вы себя! Что случилось?

– Да ничего особенного, наверное, зря только вас дернули…

– Нет, ну, до чего ж противная баба! – стоявший в дверях Хохол взревел так, что доктор поморщился. – Она спит почти сутки, головная боль дикая, и запахи ее какие-то все время мучают, и съесть она ничего не может, потому что тошнит ее.

– Ну, весь анамнез на лицо – нужна томография, – выслушав Хохлову тираду, произнес доктор. – Собирайтесь, Марина Викторовна, – едем к нам, томограф в кармане не привезешь.

– Ну, блин, Хохол, ты труп! – тихо пообещала Коваль, сузив глаза и вставая с постели.

– Ладно-ладно, я испугался и осознал, только собирайся быстрее!

Пока она шаталась по комнате, доктор наблюдал с интересом, потом что-то черкнул в блокноте и покачал головой.

– Что, доктор, прикидываете, в какую сторону я завалюсь? Могу сказать – влево, меня все время туда тянет, – натянуто пошутила Марина, пошатнувшись и хватаясь за подоспевшего Женьку.

– Вы, Марина Викторовна, такая веселая, – вздохнул Алексей Иванович. – На вашем месте я бы особо не шутил с головой-то, все же вещь нужная и даже иногда полезная.

– Ага, бывает и такое, – откликнулась Коваль уже из гардеробной.

– Киска, я тебя прошу – ну хоть чуть-чуть посерьезнее отнесись, а? – Хохол помог одеться и, пока были в гардеробной, ухитрился поцеловать. – Обещаешь?

– Что ты хочешь? Чтобы я сделала скорбную мину и сложила руки на груди? Женя, я вообще никуда не хочу ехать, только потому, что ты заставляешь, я сейчас стою одетая и куда-то собираюсь, а иначе…

– Ну, конечно! Иначе ты уже неслась бы в порт встречать племянника! Или с футболистами своими рамсила бы! Я тебя из больницы не выпущу, пока доктор не разрешит, уяснила?

– Уяснила, – со вздохом отозвалась Марина. – Жень, мне так страшно, если бы ты только знал…

Это было дико и странно – Коваль призналась в том, что боится чего-то. Хохол посмотрел на ее растерянное лицо, на руки, тискающие черную футболку, взятую с полки, и его сердце сжалось. Марина прежде никогда не была такой…

– Ну, чего ты? – Он ласково обнял ее и прижал к себе. – Я же с тобой, ты ничего не должна бояться, я с тобой, моя киска, я всегда с тобой.

Марина покидала необходимые вещи, телефон, косметичку в сумку и отдала ее Хохлу.

– Я готова, поехали.

По дороге доктор сделал пару звонков, из которых стало ясно, что Марина там надолго задержится – ей готовили "люксовую" палату в самом конце коридора, рядом с бывшим ее кабинетом и попутно кучу обследований прямо сразу в приемном покое. Веселое времечко предстоит, ничего не скажешь…

В палате было прохладно, Марина сразу замерзла и поежилась:

– Жень, дай кофту, меня морозит.

Хохол закутал ее в спортивную толстовку, сел рядом, обняв за плечи:

– Не переживай, все будет нормально, я знаю.

"Мне бы твою уверенность!" – подумала Коваль, прижимаясь к нему и чувствуя себя маленькой девочкой возле огромного, заботливого папочки. В этот момент она не думала ни о ком и ни о чем, кроме Хохла, кроме того, что вот опять он взял на себя заботу о ней, переживает, волнуется… А Егор и не знает, где она и что с ней, но, может, так оно и лучше даже – слишком уж часто он оказывался перед больничной койкой, на которой лежала жена в разной степени разобранности.

Пока они сидели, обнявшись, пришел доктор, переодетый в белый халат, и забрал Марину в рентгенотделение. Больше часа трое врачей крутили ее, разглядывая что-то на мониторе аппарата, сделали кучу снимков, долго спорили о чем-то, закрыв дверь, а Коваль лежала в капсуле томографа, совершенно безучастная к своей судьбе, и мучилась от разрывающей голову боли.

"Господи, хоть бы таблетку анальгина кто принес, я ведь так рехнусь…" Марина не заметила, как вцепилась зубами в губу, прикусив ее так, что потекла кровь. Вернувшийся к ней Алексей Иванович немедленно вызвал сестру, и та вкатила хорошую порцию обезболивающего и принесла салфетку, чтобы остановить кровь, капающую из разорванной губы на шею и черную майку.

– Ну, что же вы не сказали, что вам плохо, Марина Викторовна? – укоризненно сказал доктор, щупая лоб. – Такие боли терпеть нельзя, давайте договоримся сразу, что впредь вы не будете из себя героиню корчить, хорошо? Полегче стало?

– Да, немного. Спасибо вам…

– Пока не за что. Скажите, а ваш охранник здесь останется?

– Да.

– Это хорошо.

– Почему?

– Не буду юлить и обманывать вас, Марина Викторовна, предстоит операция, и довольно серьезная – в височной доле какое-то образование, нужно срочно убирать, ждать смысла не вижу, так что через пару-тройку дней…

Она отключилась, стараясь не слушать больше ничего, ничего не знать, потому что и так все было понятно – опухоль, и еще неизвестно какая. Марине тридцать с небольшим, вся жизнь впереди, но будущее какое-то незавидное – опять дыры в черепе, опять наркоз, а она и так ненормальная, потом-то что с ней будет?..

– Я знаю, что вы сильная, Марина Викторовна, – опять вплыл в ее сознание голос врача. – Я помню это еще с момента нашего знакомства, поэтому и решил сказать правду. Только одна просьба у меня – не убегайте, не отказывайтесь от операции, уверяю вас, что все будет хорошо.

– Я подумаю, – пробормотала она сквозь сжатые зубы.

– Вот и отлично. А сейчас в палату – и отдыхать, отдыхать, отдыхать. Никаких звонков, никаких посетителей, никаких волнений и стрессов – полный покой!

То же самое он повторил в палате и Хохлу, строгонастрого запретив пускать хоть кого-то.

– Иначе я и вас выставлю, – пообещал он напоследок, выходя в коридор.

Коваль легла в постель и отвернулась к стене, стараясь не плакать, Хохол в растерянности замер у окна, не зная, видимо, что говорить и что делать. Потом нерешительно приблизился и присел на край кровати:

– Киска…

– Не надо, Женя, – пробормотала Марина, – не говори ничего, мне паршиво.

– Давай я тебе переодеться помогу…

– Не хочу. Оставь меня в покое, ладно?

Он пересел в кресло возле окна и замолчал. Стало так тихо, что было слышно, как с улицы в стекло бьются комары, а под потолком потрескивает светильник. Тишина заполнила все пространство палаты, накрыв Марину с головой, как одеялом, придавив к постели. Все мысли исчезли, вытесненные только одной, стучащей в виски и не дающей покоя, – как жить дальше, что с ней будет? Марина думала об этом всю ночь, так и не сумев уснуть. Не спал и Женька, то и дело подходил, осторожно трогал лоб, накрывал простыней, и Коваль даже пожалела его – мается, бедный, волнуется…

– Ложись спать, – попросила она в очередной его подход к ней.

– Ты сама усни хоть ненадолго.

– Не могу.

– Болит? – едва коснувшись губами ее виска, спросил он.

– Болит, Женька… – и это была чистая правда.

Хохол молча встал и вышел в коридор, а через пять минут вернулся в сопровождении медсестры, которая сделала укол. Ну вот, опять вены все в "дорогах" будут, как тогда, шесть лет назад… Но головная боль прошла, и это примирило Марину с дефектами внешности, уже начавшими формироваться.

Весь следующий день ее мотали по разным врачам, сделали кучу анализов, совершенно замучили, и она ближе к вечеру уснула, не выдержав. Как держался Хохол, проведший все это время на ногах, было непонятно, но когда Коваль открыла глаза, он по-прежнему сидел около нее, неотрывно глядя на ее лицо.

– Ты чего? – хрипловатым со сна голосом спросила Марина, садясь в постели.

– Так… Тебе полегче хоть немного?

– Не знаю, не проснулась еще. Сколько времени?

– Восемь вечера. Может, поесть попробуешь?

Но Марина отрицательно покачала головой – ее снова тошнило, а голода она не чувствовала, потому что ей капали в вену глюкозу.

– Ты сам-то поел? – и по глазам поняла, что нет, боялся бросить ее. – Иди отсюда, ради бога, сходи в кафе, не сиди тут все время – я не могу этого видеть! Мне не станет хуже, пока тебя не будет, я тебе обещаю. Иди, не зли меня!

Хохол тяжело поднялся и пошел к двери, на пороге обернувшись:

– Я недолго.

– Да иди ты уже! – взмолилась Коваль, отворачиваясь к стене.

Он вернулся минут через тридцать, принес огромный букет хризантем, положил ей на руки.

– Спасибо, дорогой, – Марина поднесла цветы к лицу, стараясь поймать привычно исходящий от них запах семечек, но и они, к сожалению, тоже пахли рыбой… изо всех сил она пыталась не показать, что ей плохо, ведь он старался, это были ее любимые цветы… – Поставь в воду, завянут, жалко же…

На ночь Марине сделали укол снотворного, и она задремала, сквозь сон услышав, как Хохол, отойдя в самый угол, к двери, разговаривает с кем-то по телефону:

– …Я не сделал бы этого при другом раскладе, и ты это знаешь, но сейчас… У меня нет права решать, а у тебя оно есть. Приезжай, пока ее не прооперировали, потом неизвестно, что будет, врачи темнят чего-то… Ей будет лучше, если ты приедешь, я знаю… Не волнуйся, ради нее я как-нибудь переживу… да… да, там Колька приехал, даже не встретились, а сюда никого не пускают, запретили… договорюсь, пройдешь. Все, бывай.

– Кому ты звонил? – чуть слышно спросила Коваль, когда он убрал трубку в карман.

– Ты не спишь?

– Я вопрос задала, кажется.

– По делу, – уклонился Хохол, поправляя ее волосы. – Спи.

Он прилег рядом, обнял и начал шептать на ухо какую-то ерунду, чуть ли не слонов считал до тех пор, пока Марина не уснула.

К утру ей вдруг стало хуже. Хохол поднял панику в отделении, а Марина вообще перестала соображать, что происходит. Не понимала, что с ней делают, не отреагировала ни на то, что ей наскоро побрили голову, ни на то, как Хохол сам уложил ее на каталку. Даже того, как бежал по коридору за везущими ее санитарами приехавший слишком поздно Егор, она тоже уже не видела.

…Марина приходила в себя почти четверо суток. Сначала – реанимация, потом – еще пара дней в отделении. Она никого не узнавала, не разговаривала. Сознание и рассудок понемногу возвращались, но с речью были проблемы, хотя внутри себя она произносила длиннющие монологи, смысла которых не понимала и сама. Только через две недели Коваль начала относительно нормально соображать, во всяком случае, Хохла узнала почти сразу, едва только он вошел в палату, вернувшись откуда-то. Радости его не было предела…

Он сидел рядом и, не стесняясь, плакал, держа Маринину руку в своей, а Коваль не могла ничего сказать ему, хотя очень хотела, и мыслей была полна голова.

– Киска моя маленькая, очнулась… ну, слава богу, теперь все наладится. Девочка моя, ты нас напугала всех, киска… а я знал, что ты все равно вернешься…

Он все говорил и говорил, ему неважно было ее ответное молчание, достаточно того, что она просто смотрит на него и хлопает глазами, как кукла. Марина подняла руку и коснулась головы – она была плотно обмотана повязкой, висела какая-то пластмассовая штука с гармошкой, и Женька испугался, осторожно отвел ее руку:

– Не надо, киска, не трогай, это завтра уберут, там все уже в порядке.

Он так и не отошел от нее больше ни на шаг, что-то рассказывал, держал за руки, то и дело поднося их к губам, и только когда пришли делать перевязку, не выдержал и попросил так, словно Марина по-прежнему была нормальной и адекватной:

– Киска, я выйду, можно? Не могу смотреть, как они тебя мучают, убил бы, на хрен!

– Да уж, дорогой товарищ, погуляйте пока, – отозвалась перевязочная сестра, ловко снимая повязку. – А то в прошлый раз чуть руку мне не сломал!

Хохол в своем репертуаре… Не смог вынести выражения ее лица и тех гримас, что она корчила во время перевязки, так как голос подать не могла, а боль была непереносимая.

После перевязки ей опять сделали укол, и Марина уснула, провалившись в наркотическое забытье, где ничто не доставало, не мучило, не причиняло неудобств.

Разбудил какой-то звук за дверью, что-то упало, резко звякнув, и Коваль проснулась, кое-как открыв тяжелые веки. В палате сидел Хохол, при первом же ее движении вскочивший:

– Что, киска? – но вспомнил, что ответить она не может пока. – Может, ты хочешь что-то? Я не могу догадаться, что тебе надо, а ты сказать не можешь… Во, давай я буду говорить, а ты глаза закрой, если угадаю, – предложил он, но она мотнула головой. – Не хочешь? Ладно, уже скоро Ветка приедет, разберетесь.

Он со вздохом опустился на краешек кровати, осторожно погладил по щеке, потом, наткнувшись на Маринин взгляд исподлобья, убрал руку. Чтобы разбавить хоть чем-то гнетущую тишину в палате, Женька стал рассказывать, что без нее все идет не хуже, что Колька живет у них, пребывая в легком потрясении от увиденного, все рвется к ней, но никого не пускают. Ну, пожалуй, кроме Ветки и Даши, которые по очереди подменяют Хохла ненадолго, а он вообще отсюда не отлучается, так и живет в палате почти три недели. Комбар и Марадона вроде бы нашли нужных людей, но пока взяли их на испытательный срок, ждут Марину, ее решения, а Колька там всем рулит.

Коваль отрешенно слушала, стараясь не принимать информацию близко к сердцу, чтобы не расстраиваться. Странное дело – она абсолютно нормально и критично соображала, но говорить почему-то не могла, хотя и не пыталась. Просто знала – не может.

Пока Коваль размышляла над этим, приехала Ветка в супероблегающих белых джинсах и короткой голубой маечке, волосы завиты спиральками – красоточка, как всегда.

– Моя девочка, привет, дорогая! – Бросив на пол пакет, она села к подруге и поцеловала. – Вот и умница, хорошо выглядишь! Сейчас я тебя в полный порядок приведу, и вообще будешь на двести процентов! Хохол, свободен пока! – небрежно сказала она, через плечо глянув в сторону телохранителя. – Можешь даже домой съездить, ведь хотел вчера.

Но что-то в настойчивости Веточки, в ее голосе насторожило Хохла, он подошел к ней и крепко взял за локоть, заставляя встать, и утащил к двери, а там громким шепотом поинтересовался:

– Ты что замутила, лярва? В честь чего это я должен отвалить, а?

– Пусти – больно, – попыталась вырваться Ветка, но Хохол держал крепко:

– Не дергайся, и больно не будет. Лучше сразу выкладывай – ему сказала, что сюда едешь? И попросила, чтобы тоже явился? Ну?! – Он встряхнул ее так, что чуть голова не отлетела, Ветка зашипела, как кошка, но сопротивляться побоялась, зная, что для Хохла не существует деления на мужчин и женщин, а есть только друзья и враги.

– Отпусти меня! Ты сам первый ему позвонил, он, в конце концов, ее муж, он имеет право знать все и видеть ее.

– Ее муж умер, а этот козел ей больше никто! – отрезал Женька, не выпуская Веткин локоть. – Запомни: увижу его здесь – грохну, и тебя вместе с ним!

– Да прекрати ты истерику, придурок! Все боишься, что Маринка выберет его, а не тебя? Оно так и будет, можешь мне поверить, я знаю ее лучше и дольше, чем ты! Нет человека, способного заменить ей Егора, и ты тоже не исключение!

– Не в том дело, я и без тебя это знаю. Он ее кинул, причем дважды! Такое не прощают, за это можно и на пику залететь! Смотри, я тебя предупредил – не доводи до греха!

Отшвырнув Ветку к стене, Женька вышел из палаты. Ветка потерла ушибленное о стену плечо и тихонько выматерилась в адрес Хохла:

– …твою мать, урод беспонтовый! Отелло хренов! Все равно по-своему сделаю! – Она вынула из сумочки телефон и быстренько защелкала кнопками: – Алло, Юрий Григорьевич? Да, Малыш, это Виола. Да, я здесь, Хохол свалил вроде, но времени мало, так что давай скоренько, чтобы проблем не возникло, мне они тоже не нужны. Все, жду.

Марина молча смотрела на ведьму широко распахнутыми глазами и понимала, что та задумала. Сейчас сюда приедет Егор. И не дай бог в это время вернуться Хохлу, потому что страшно представить, что произойдет в результате этой встречи. Ветка же времени даром не теряла, умыла подругу, сменила ей рубашку на изумрудно-зеленую, затолкала черную в пакет, потом достала косметичку и вопросительно уставилась на Марину:

– Ну, попробуем? – Та отрицательно мотнула головой – зачем, все равно лучше не станет, может, только хуже… – Как хочешь. Но я бы на твоем месте немного подкрасилась, ты такая бледная… Слушай, а племянник у тебя такой интересный мальчик, просто прелесть! Я тут с ним пару раз кофе попила, он мне так понравился, жаль, что молодой. Но умный – жуть! Вот погоди, разрешат к тебе посетителей пускать, я его приведу, он все время беспокоится, как ты тут, что ты. Да и отец твой приехал вчера, но его тоже не пускают. А Малыш сам меня нашел, ты не думай, я ничего… Позвонил и попросил, чтобы помогла ему тебя увидеть. Твой зверь ведь запретил ему даже приближаться к больнице, всю охрану обеспечил его фотками…

Пока она болтала, Коваль все думала, как бы дать ей понять, чтобы зеркало поднесла, оно лежало на тумбочке, Марина его видела, но дотянуться не могла. Видимо, Ветка поняла, потому что взяла его и пристроила на уровне Марининых глаз:

– Посмотри, ты неплохо выглядишь, если учесть, что три недели назад у тебя в мозгах немного покопались. Не переживай, дорогая, все наладится, ведь не впервой! Помнишь, как после ранения лежала? Ведь целый месяц тогда ты в себя не приходила, врачи вообще говорили, что не выживешь. А здесь все проще, прооперировали хорошо, все в порядке. Полежишь немного, выпишут…

Марине, разумеется, ее оптимизм был чужд – она видела свое отражение и понимала, что далеко не все так радужно, как рисует это Веточка. Коваль сильно похудела, осунулась, глаза провалились, нос заострился, кожа стала серого оттенка… Красотуля, чего там скрывать!

– Все, я смотрю, ты расстроилась, – сказала Ветка, отбирая у нее зеркало. – Не стоит, дорогая, это пройдет, ты ведь знаешь. И с волосами тоже проблем не будет. А мужикам твоим вообще все равно, по-моему, как ты выглядишь, лишь бы была. Хохол сдурел совершенно, вообще не отходит, похудел килограммов на десять, вымотался, а домой не едет, боится тебя оставить. Я тут пять дней назад приезжаю, захожу, а он головой тебе в ноги уткнулся и плачет. Я обалдела, подхожу, мол, ты чего, Хохол, случилось что-то? А он – боюсь, говорит, что не будет она такой, как раньше была, а жить не сможет, не захочет висеть на моих руках, мол, в прошлый раз еще просила, чтобы помог… Влюбился, дурак, теперь мучается.

Марина была согласна с ней – если бы их с Хохлом отношения развивались в другой плоскости, ему было бы намного легче жить. Но он любил ее, боялся потерять и страдал от этого.

Пока они с Веткой общались в одностороннем порядке, дверь тихонько приоткрылась, и на пороге возник Егор в белой накидке на плечах:

– Можно?

– Да, Егор, заходи, – вскочила Веточка. – Хоть немного побудешь, пока Женька уехал. Имей в виду – она не разговаривает, только головой немного кивает да глазами может показать, если что-то надо. – Предупредив Егора, она встала: – Я вниз пойду, если что – позвоню, ты сразу уходи, а то он голову мне оторвет, маньяк.

Ветка испарилась, а Егор медленно подошел к жене, опустился на колени и поцеловал, осторожно взяв ее лицо в ладони:

– Детка моя, как ты? – Не дожидаясь ответа, он снова и снова целовал, стараясь не коснуться повязки, слегка пропитавшейся светлой жидкостью на левом виске. – Малышка моя, как я волновался… когда Хохол позвонил, я сразу рванул сюда, не успел буквально немного, тебя в операционную взяли. Счастье мое, посмотри на меня, – он бережно повернул ее голову и взглянул в глаза. – Родная моя, я так люблю тебя… Ты выйдешь отсюда, и мы уедем, как ты хотела, далеко и чтобы никто не нашел, да, детка?

Коваль по-прежнему молча смотрела на него распахнутыми глазами и старалась не заплакать, хотя слезы комком стояли в горле и скапливались в уголках глаз, стремясь выкатиться на щеки. Егор гладил ее лицо кончиками пальцев, едва касался губ, носа, а она все смотрела и смотрела на него, напряженно пытаясь вспомнить, каким было его лицо раньше, до того, как он сделал эту пластику. Карие линзы он убрал, и теперь глаза были его – синие, яркие, родные. Марина подняла руку и прикоснулась к его щеке, провела по волосам и устала от такой непосильной сейчас работы, уронила руку на одеяло и закрыла глаза.

– Устала, девочка моя? – ласково спросил Егор, поглаживая похудевшие пальцы с маникюром, который она успела сделать как раз перед тем, как попасть сюда, поэтому ногти были длинные, нарощенные, покрытые черным лаком, что, конечно, смотрелось странновато в белой больничной палате.

Обручальное кольцо снять никто не посмел – видимо, Женька не дал, зная, что Марина относится к нему как к талисману, и оно так и находилось на безымянном пальце правой руки, чему Егор несказанно удивился:

– Господи, я думал, ты его выбросила давно… Прости меня, малышка, я повторяю эту фразу постоянно, сам уже устал от нее… И ты всегда прощаешь меня, а я вот, урод, вечно становлюсь в позу… Как ты терпишь меня, моя родная? Но я тебе обещаю, что никогда больше тебя не обижу…

"Не говори слов, значения которых не понимаешь, – хотелось Марине ответить ему. – Потому что никогда ты не сможешь не обижать меня, и в этом только я сама виновата".

На поясе его джинсов запиликал мобильник, Егор взглянул на дисплей и не стал отвечать, но нахмурился. Коваль поняла, что это звонила вовсе не Ветка. Но ей было сейчас все равно, он ведь был с ней, больше ничего не имело значения.

Егор пробыл еще почти час, потом ему позвонила Ветка, и он, поцеловав Марину в губы, попрощался и пообещал, что приедет еще, как только выпадет случай. Ветка едва успела принять непринужденную позу возле подруги и сделать вид, что рассказывает что-то, когда в палату вошел Женька, успевший дома переодеться и прихватить с собой какие-то вещи. Швырнув в угол спортивную сумку, он кинулся к Марине так, словно не видел больше года:

– Киска моя, ну, как ты? Почему у нее глаза мокрые, она что, плакала? – грозно спросил он у Ветки, заметив слезы. – Я тебя спрашиваю – она плакала, что ли?

– Женя, не ори, никто не плакал, – отбояривалась Ветка, стараясь не смотреть ему в глаза. – Я кондиционер включала, от холодного воздуха всегда глаза слезятся. Ты дома был? Колька с Виктором Иванычем как? – быстренько перевела стрелки подруга, чтобы не дать Хохлу развить тему.

– Нормально. Отец сюда все рвется, но пока не надо ему, пусть она хоть немного в себя придет. Если хочешь, можешь ехать. – Он сбросил майку и снял кобуру с пистолетом. – Жарко, черт… Ну что, киска, поцелуешь меня? – Совершенно не обращая на Ветку никакого внимания, он наклонился к Марине, и та послушно приоткрыла губы для поцелуя. – Вот и молодец. А я тебе книжку привез, читать буду. – Он достал из сумки сборник японских пятистиший, которые Коваль частенько читала вслух на ночь.

– Ты разве буквы знаешь? – вздернула бровки Веточка, не удержавшись, чтобы не подколоть Хохла.