Текст книги "Хорошие девочки попадают в Ад (СИ)"
Автор книги: Марина Индиви
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 10
Ники
Мы с Амирой действительно забыли о времени. Я не подумала, что ее будут искать… просто потому что у меня никогда не было детей. Наверное, мне стоило подумать, что эта тупая няня поднимет тревогу, но я не подумала. Поэтому сейчас смотрела в холодные глаза убийцы: в том, что Лукас убивает легко и без малейшего сожаления, я сейчас ни капли не сомневалась.
Я вцепилась в его руку на инстинктах, испугавшись, что он сейчас на самом деле свернет мне шею. Но он разжал пальцы и тряхнул ими, как будто не за шею меня держал, а влез в какое-то дерьмо, прости Господи. Так любила говорить моя учительница в начальной школе: не про дерьмо, конечно, а финальную часть фразы.
– А давай сразу? – холодно сказала я. – Чтобы потом два раза не бегать? Я рисовала с твоей дочерью, потому что ее няне на нее насрать! Она ругала плохих русских при девочке, чья мать родилась в России, повернувшись к ней спиной. Она убежала ко мне, потому что ей некуда было пойти!
Я выплюнула все это ему в лицо, потому что когда-то этой девочкой была я. При всей любви моего отца ко мне, он много работал, его постоянно не было дома. С тех пор, как мама уехала, он замкнулся, стал холодным и отчужденным. Няни, прогулки, игрушки и путешествия – все, что он мог купить, у меня было, но он никогда не мог купить мне своего внимания. Ни-ког-да! Сейчас мне и впрямь было все равно, если Лукас меня придушит, и я тяжело дышала, во мне поднималась такая буря эмоции, сравниться с которой не мог ни один океанский ураган, способный снести целое побережье.
Но, вместо того, чтобы хоть как-то отреагировать, эта глыба льда просто повторила:
– Ты меня слышала, – развернулась и вышла.
Да чтоб тебя разморозило где-нибудь по дороге!
Я швырнула ему вслед первым, что нашла – пультом от телевизора, и он разлетелся раненой пластмассой. Увы, это не могло избавить меня от нахлынувших чувств, от ощущения сдавившего грудь одиночества, от пустоты и отчаяния, разорвавшихся внутри, как снаряд с ядом. Амира словно была моим противоядием, находясь рядом с этой светлой девочкой, я забыла обо всем.
Я словно выпала из реальности, в которую меня запихали стараниями Роба и Петровича, и которая грозила перемолоть остатки моего я в крошку. Я бы закричала, но голоса не было. Он плавился во мне вместе с битым стеклом воспоминаний – я была совсем маленькая, когда однажды мама зашла ко мне в комнату и сказала:
– Понимаешь, малыш, мне нужно уехать…
– Куда? – спросила я.
Мне в этом году исполнилось шесть, и я думала, что это временно. Как потом выяснилось, нет. Мама влюбилась в какого-то джазового певца, который собирался на заработки в Москву, потрахалась с ним, про это узнал отец. Она уехала с ним прямо перед Новым годом, сказав:
– Я пришлю тебе подарок из Москвы, Никита.
Но подарок она так и не прислала. Она звонила пару раз в год, поздравить меня с Новым годом и с днем рождения, поэтому я знала, что из Москвы они уехали сначала в Европу, а потом в Штаты. Она звонила, пока я не стала достаточно взрослой, чтобы сказать:
– Пошла ты нахуй. Ты меня променяла на свой джазовый член.
Не помню, сколько мне было тогда, тринадцать? Четырнадцать?
Я понимала, что нахрен ей не сдалась. Что она звонит просто для того, чтобы в блонотике мироздания поставить галочку «Я хорошая мать», а потом забывает обо мне до следующего звонка. Но она ни разу не пригласила меня в гости, хотя отец был не против. Он говорил мне об этом тысячу раз, что он не возражал бы, случись ей захотеть меня увидеть, но, кажется, я бы предпочла в этой истории злодеем видеть его. Потому что отцы должны запрещать матерям встречаться с детьми, а матери должны стремиться к этому всеми силами. Даже если все против них. Даже если нас разделяет чертов гребаный океан…
Но в моей истории все было иначе.
Я издала странный звук, похожий на тот, с которым кошка срыгивает шерсть, но не помогло. И я свалилась на пол, чувствуя жгучую боль в груди и сухие слезы, режущие глаза.
Лукас
– Вы уволены, – коротко произнес Лукас.
– Но… – начала было Грета.
– За расчетами можете обратиться к Эсмеральде, она ведет все дела домашнего персонала, – он говорил очевидные вещи, чтобы не схватить эту женщину за волосы и не вышвырнуть за порог дома в чем есть.
В ушах до сих пор звучали слова Ники: «Она ругала плохих русских при девочке, чья мать родилась в России…»
Мария родилась не в России. Ее мать и отец переехали в Германию в середине девяностых, спустя два года после падения Железного занавеса. Мария родилась уже здесь, во Франкфурте. Именно он стал для нее родным, но потом отец и мать развелись. Мать грызла тоска по родине и по родителям, в итоге она забрала маленькую Марию с собой и вернулась в Россию. К отцу та приезжала пару раз в год, в один из таких визитов они и познакомились. Мария свободно разговаривала на немецком, но у нее все равно был легкий, едва уловимый акцент. Тот самый, который выдавал в ней иностранку.
Гретхен. Так он ее называл, потому что она в самом деле была его жемчужиной.
Слишком много воспоминаний.
Слишком много чувств.
И все это началось, когда в его жизни появилась Ники.
Амира ждала его в детской, насупленная.
– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала она. – Мы с Ники…
– Я запрещаю тебе ходить на третий этаж и общаться с этой женщиной, – перебил он дочь.
– Почему?
Потому что видеть вас двоих противоестественно. Тогда, в первые мгновения накатившей ярости он не отдавал себе в этом отчета, но сейчас – более чем. Ники сидела на кровати с Амирой, и эта картина показалась ему карикатурой, насмешкой, пародией над тем, что могло бы быть. Она действительно была очень похожа на Марию, но она не была ею, и Амиры рядом с ней быть не должно.
– Потому что я так сказал.
– Почему?
– Амира. – Он не повысил голос, но у девочки задрожали губы.
– Ники хорошая…
– Никаких Ники. – Лукас посмотрел на нее в упор. – Ты меня поняла?
– Ты злой! – крикнула Амира, из ее глаз брызнули слезы. – Злой! Злой! Злой!
Это был первый раз, когда дочь плакала из-за него, и Лукас на мгновение растерялся. Впрочем, решения своего он все равно не собирался менять, поэтому сейчас сухо сказал:
– Хорошо. Значит, буду для тебя злым, – и вышел из комнаты.
Но едва успел сделать пару шагов в сторону холла, как к нему подбежала Аманда и сказала, что у Ники случился сердечный приступ.
– С чего ты взяла, что это приступ, а не имитация? – холодно спросил он.
Девушка посмотрела на него странно. Как на чудовище. К таким взглядам Лукас привык: для него не было новостью, что он чувствует по-другому. Не так, как остальные люди, или, проще говоря, не чувствует вовсе. С Марией было по-другому, но ее больше нет. С Амирой – тоже, но сегодня дочь впервые назвала его злым. Именно это заставило остановиться.
– Я дала ей таблетку и взяла на себя смелость вызвать врача. Он уже едет.
Лукас кивнул, и Аманда поспешила обратно. Видимо, к Ники.
«Ты злой, злой, злой!» – эхом звучали в ушах слова дочери. В ответ на это эхо Лукас выругался и пошел обратно к лестнице. Ники лежала на постели, прикрыв глаза, Аманда сидела рядом – видимо, на всякий случай. Он стоял и смотрел на них, пытаясь понять, что чувствует. Хотел бы он что-то чувствовать, но с этим возникали сложности. Как будто его включили – когда в его жизни появилась Мария, и выключили – когда она ушла. Рядом с дочерью он возвращался в прошлое, словно оказывался во временном кармане, когда Мария еще жива. Потом он выходил из ее комнаты, и машина времени возвращала его в реальность. В ту, где на месте сердца зияла пустота размером с черную дыру.
Аманда заметила его и поспешно поднялась, почувствовав движение, Ники тоже открыла глаза. Она не сказала ни слова, просто усмехнулась и отвернулась. При этом кожа ее была настолько белого цвета, что могла посоперничать со свежевыглаженным и накрахмаленным бельем или его рубашками. И синие губы.
Нет, это определенно была не имитация.
– Выйди, – сказал Лукас Аманде.
Девушка подчинилась, он вошел и закрыл за собой дверь. Ники так и не посмотрела на него, даже когда он сел в кресло. Просто сказала:
– Без тебя здесь больше кислорода, ты в курсе?
– Сожалею, – сухо ответил он.
– Ты можешь просто выйти, и его станет больше.
Он не стал уточнять, что его сожаления были не по поводу кислорода, больше не сказал ни слова. Ее грудь вздымалась тяжело, судя по всему, дышать ей было непросто. Или больно.
– Где болит? – спросил он.
– Ты доктор? – огрызнулась она.
– Один доктор у тебя уже был. Думаю, с тебя хватит.
– Если это была попытка пошутить, – она даже приподнялась на локтях, – то хреновый из тебя стендапер.
Лукас посмотрел на нее в упор.
– Тебе не стоит сейчас напрягаться.
– Да я, мать твою, только и делаю, что напрягаюсь! – рявкнула она, и тут же скривилась. Ему пришлось подняться, шагнуть к ней и чуть ли не насильно уложить обратно.
Ее «Пусти» прозвучало слабо, так же, как и ее попытка вырваться.
– За время нашего знакомства ты уже должна была понять, что я отпущу тебя только тогда, когда захочу.
– Чтоб ты сдох! – пожелала она. – Желательно, в жутких корчах.
– Когда-нибудь обязательно, – усмехнулся он, – но не сегодня.
Их донельзя милый разговор прервал доктор, появившийся вместе с ассистентами и аппаратурой. Его попросили выйти за дверь, но Лукас остался. Смотрел на то, как на ее запястья крепят датчики, как делают ей электрокардиограмму. Потом укол. И еще один.
– Повезло, что женщина молодая, – произнес доктор, – желательно пройти полное обследование, сдать все анализы…
– Диагноз? – перебил его Лукас.
– Стенокардия.
– Жду счет, – коротко произнес он, – все рекомендации передадите Аманде.
– Ты просто сама любезность, – сказала Ники, когда медики вышли. – Как тебя еще не пристрелили до твоих лет?
Он пожал плечами.
– Пытались. Несколько раз. Не вышло.
Мария погибла из-за тебя.
Он до сих пор помнил злое, заплаканное лицо ее матери на похоронах. Ее отец не произнес ни слова, зато эта женщина все кричала, кричала и кричала, но ее крики поглощала та самая черная дыра. Та же, что сейчас поглотила чувства, полыхнувшие в нем после слов Ники.
– Прости, – неожиданно сказала она. – Это не шутки.
Как будто мысли его читала.
– Отдыхай, – коротко ответил он и вышел. На ходу кивнув Аманде, чтобы вернулась к ней. Та как раз передала список лекарств водителю.
– Будут какие-то особые распоряжения, герр Вайцграф?
– Нет.
Он спустился вниз, сел на заднее сиденье «Майбаха», и машина мягко тронулась с места. Лукасу показалось, что когда он шел по дорожке, в окне детской мелькнуло личико дочери, но он все равно не стал оборачиваться. Потому что в районе черной дыры в груди и так творилось что-то странное.
Глава 11
Ники
– Здесь все. Проверьте, пожалуйста, – когда в мою комнату ближе к вечеру втащили кучу пакетов и несколько коробок, места здесь стало еще меньше.
– Что – все?
– Все по вашему списку, – улыбнулась Аманда. – Как вы себя чувствуете?
– Хорошо, слава таблеткам и тебе.
Я все еще чувствовала слабость, но, по крайней мере, в груди больше не бегали взбесившиеся дикобразы. Я могла нормально дышать, а небо в мансардном окошечке было не в алмазах, а в звездах. Вполне себе нормальное, привычное, земное небо. Когда я была маленькая, я запрокидывала голову и думала о том, что оно соединяет нас с мамой. Ведь мы же на одной планете, а значит, она точно так же может смотреть на это самое небо и думать обо мне.
Потом я выросла и поняла, что я и небо мало ее интересуем. А еще сегодня подобными мыслями я довела себя до приступа, так что пошло оно все на хрен.
– Спасибо, Аманда, – сказала я. – Буду разбирать.
– Если чего-то не хватает или понадобится что-то еще, говорите, – улыбнулась горничная перед тем, как оставить меня одну. – И таблетки не забудьте выпить, пожалуйста. После ужина.
Она очень часто добавляла «пожалуйста» (проверьте, пожалуйста, не забудьте принять таблетки, пожалуйста), и для меня это было непривычно. Потому что в нашей стране это слово чаще всего звучит в контексте «Идите нахуй, пожалуйста», ну или подразумевается. Или просто я жила в такой реальности, если верить всем этим новомодным веяниям про то, что «мы сами создаем наш мир», «какой ты, такое и все, что тебя окружает».
Ага, ага.
Судя по тому, что со мной случается, я – пиздец на ножках.
– Пиздец! – подтвердила я, заглянув в один пакет. Потому что помимо запрошенного бесшовного белья, там было несколько комплектов очень даже шовного. Самой разной степени откровенности и цветов, от нежных белых, цвета шампанского или айвори до вызывающе алого, как помада танцовщицы бурлеска, или черного с искрами, напоминающими то самое звездное небо. Ну да, конечно. Вряд ли Лукаса возбуждают женщины в бесшовном белье.
Я заглянула в соседний пакет и обнаружила там два спортивных костюма, уютных, как объятия плюшевого мишки, при этом в стиле спорт шик. Один был белого цвета, другой нежно-голубой. В соседнем пакете оказались кроссовки, вся одежда и обувь была известных брендов. Даже если бы на них не осталось бирок, мое прошлое позволяло определять качество и отличительные фишечки на раз.
Еще мне привезли заказанный графический планшет со стилусом, коврик и прочий инвентарь для домашних занятий спортом. В коробках оказалась система караоке и книги. Они то ли собрали все книги на русском, которые сумели найти, то ли это был чей-то весьма интригующий выбор, но такой сборной солянки я не видела очень давно – от классики до любовных романов и нонфика.
Словом, мне привезли все, кроме зубной щетки. Я как раз собиралась посмеяться на эту тему, шагнула к двери, чтобы позвать Аманду – мне показалось, она девушка адекватная, а превращаться в Робинзонину Крузо на острове третьего этажа я не собиралась. Но, распахнув дверь, я наткнулась на препятствие. Ростом под два метра, с ледяным взглядом.
– Куда-то собралась, Ники? – холодно спросил он.
Ну разумеется. Киборг Лукас Вайцграф 2:0, усовершенствованная модель. Реагирует на живое вспышками гнева, который гасит за счет выпускания фреона в область главной микросхемы, держащейся на ниточках между ушами.
– Пописать, – сказала я. – Можно?
Он прикола не оценил.
– Слушай, может быть мы все-таки начнем нормально общаться? – предложила я. – Понимаю, что я для тебя всего лишь временная замена секс-куклы… кстати, в Китае, говорят, неплохих делают. Но…
– Будешь няней Амиры?
– Что?
Он спросил это настолько неожиданно, что ему удалось выбить меня из равновесия.
– Ты готова побыть няней Амиры, пока я не найду замену Грете?
Я приподняла брови.
– То есть это не шутка?
– Нет.
– Ты наорал на меня сегодня за то, что я развлекала твою дочь, а сейчас предлагаешь мне быть ее няней? И после такого говорят, что у женщин нет логики?!
– Ты ей понравилась, – прокомментировал он. – Ей было с тобой интересно, и она отказывается есть, пока я не разрешу ей с тобой видеться.
Я сложила руки на груди.
– Это такой способ не уронить родительский авторитет?! То есть вроде как ты ей не разрешаешь со мной видеться, но я буду ее няней, а это другое?
– Сегодня ты спросила, как я дожил до своих лет. У меня встречный вопрос, – холодно произнес он. Развернулся, чтобы уйти, но я перехватила его за руку. И тут же ее отдернула: таким меня наградили взглядом.
– Разумеется, я согласна, – сказала я. – Амира – чудесная девочка, и я с радостью буду проводить с ней время. Особенно если это будет взамен времени с тобой.
У Лукаса дернулись ноздри.
– Не надейся, Ники, – холодно сказал он и втолкнул меня в комнату. Я оказалась на постели раньше, чем успела икнуть, распластанная под ним, как морская звезда, выдернутая из воды. В груди и во рту пересохло, морскую звезду такое могло убить, что касается меня – не уверена.
– Что, даже не поцелуешь? – хмыкнула я.
– Нет.
Зашелестела обертка презерватива, с меня без малейших прелюдий стянули низ, а в следующий момент я ойкнула от резковато-болезненного соединения наших тел.
– Тебе не говорили, что женщину надо возбуждать перед тем, как трахать? – уточнила я.
Правда, это было лишнее, потому что от его грубой резкости, от рывков во мне, я возбуждалась на раз. Кажется, он это прекрасно понимал, потому что хмыкнул.
– Скажи еще, что тебе не нравится.
– Не нравится, – соврала я ему в глаза.
– Печально.
Лукас ущипнул меня за сосок, и перед глазами полыхнули звезды. Что-то сегодня их много в моих мыслях… а еще во мне было много влаги. Он трахал меня без подготовки, а чувство было такое, что мне перед этим полчаса делали возбуждающий массаж и не давали кончить. Или что в меня залили ведро разогревающей смазки: потому что внутри все полыхало, каждый его толчок во мне отзывался спазмом подступающего наслаждения. Я чувствовала, как начинают сокращаться мои мышцы – и как наступает откат, когда он намеренно менял угол или замедлялся. Надо отдать ему должное, Лукас даже без прелюдий трахался так, что отъезжала крыша. Я начинала подозревать, что мои предположения по поводу киборга не просто предположения: в конце концов какой нормальный мужчина способен столько продержаться, когда уже засунул?
– О чем думаешь, Ники? – насмешливо спросил он.
– Об Англии, – вспомнила анекдот из папиной молодости.
– Туманы, сырость и охренеть как все дорого?
Я не выдержала и заржала. В голос. Во время секса мне еще смеяться не приходилось, точнее, приходилось, один раз, но тот парень сильно на меня обиделся и еще долго пытался распустить по школе слух, что я шлюха. Что же касается Лукаса, он не обиделся точно: от смеха я начала ритмично сжиматься на нем, и меня накрыло оргазмом, от которого перед глазами поплыл потолок. Пока я содрогалась, чувствуя растекающиеся отголоски сладких спазмов во всем теле, догнало и его. Пульсация внутри была такой мощной, а рывки – такими яростными, что я улетела во второй раз.
Только всхлипнула от резкости, с которой он вышел. Презерватив отправился в мусорку, а Лукас застегнул ширинку.
– Теперь можно, – сказал он.
– Что? – не поняла я.
– В туалет, Ники.
Я подавила желание запустить в него шуршащей оберткой презерватива, которую он забыл на кровати, а когда он вышел, выразительно показала закрывшейся двери средний палец.
Что ж, похоже, как-то так мы все теперь и будем жить.
Глава 12
Ники
– Ты поедешь к семье на Рождество? – спросила Амира.
Мы сидели с ней в детской и учились читать. Хотя как по мне, Амиру даже особо учить не надо было, она легко читала как на русском, так и на немецком (упс, вот здесь я убедиться в правильности, увы, не могла, оставалось верить ей на слово). Еще Лукас сказал, что неплохо было бы начать заниматься с ней английским, и сегодня мы изучали Present Simple на примере мультиков. Но вопрос девочки выбил меня из колеи, потому что…
Потому что, несмотря на всю мою ненависть к Новому году и околопраздникам, это будет мое первое Рождество и Новый год непонятно где. То есть понятно, где, конечно же – в маленькой мансардной комнате. И, прежде чем я успела как следует себя пожалеть, мне в голову пришло: а чем это, собственно, отличается от того, что было с Робом?
Из-за его маниакальной собственности у меня не осталось ни друзей, ни подруг, отцу я не писала уже очень давно, матери тоже. Так что если включить мозг, переживать не о чем и ныть тоже не стоит.
– Нет, – честно призналась я.
Амира посмотрела на меня удивленно. Честно говоря, с каждой проведенной вместе минутой она все больше напоминала мне меня. Ее спальня была как когда-то моя: в кремово-воздушных тонах, с яркими вставками из мультиков и сказок. Это совершенно не вписывалось в строгую сдержанность Лукаса и его дома, поэтому заходя к ней, я словно оказывалась в другой реальности, или в своем детстве.
Ее кровать была круглой, занавешенная тюлево-органзовым балдахином, она правда напоминала ложе маленькой принцессы. Не удивлюсь, если заглянув под матрас, я бы обнаружила там горошину, а потом Амира сообщила бы мне, что не выспалась. Здесь был огромный кукольный дом, в котором жили феи Винкс, куча мягких игрушек, целый шкаф был отведен под книжки с картинками и детские развивающие игры. Так мечтала жить любая девочка ее возраста, и у меня все это тоже было.
Я помню, как мне завидовали одноклассницы, и, хотя Амира еще не пошла в школу, уверена, ей всего этого тоже не избежать. Просто потому что любому ребенку хочется, чтобы у него появлялось все по щелчку пальцев – у меня появлялось, и у Амиры тоже. Но у нас с ней не было того за что, я уверена, мы обе отдали бы все игрушки мира и даже саму возможность получать эти игрушки.
Мамы.
Моя меня кинула, ее умерла, и сейчас я не была уверена, что из этих двух зол можно выбрать меньшее.
– Почему? – спросила она. – У нас принято проводить Рождество с семьей.
– У нас тоже. Хотя в России больше любят Новый год.
– Почему?
Я пожала плечами. Не вываливать же на нее всю историю про большевиков, которые взрывали церкви. И про то, что до девяностых вся эта история с религией у нас считалась мракобесием, поэтому о ней даже особо не распространялись.
– Мама любила Рождество, – сказала Амира. – А твоя?
– Она… – Я смутно помнила, что любила моя мама. – Не очень.
– А какие праздники она любит? День Рождения?
– Не знаю, – ответила я. – Мы с ней не общаемся.
Амира широко распахнула глаза.
– Как можно не общаться с мамой?
Вопрос был просто на миллион. Для девочки, которая боготворила мать, для которой она была ангелом, мои слова наверняка звучали кощунственно. Я поняла, что надо сворачивать с этой темы, пока мы обе до чего-нибудь не договорились. Мне очень не хотелось потерять доверие этого удивительного ребенка и уж тем более не хотелось стать для нее очередной долбанутой няней.
– Мы совершенно разные, – сказала я. – Нам сложно быть вместе и очень сложно разговаривать. Мы не понимаем друг друга, как будто она говорит на немецком, а я на английском. И у нас нет гугл-переводчика под рукой.
Амира хихикнула, но потом мигом стала серьезной:
– Если бы я знала твою маму, я бы вас помирила. Когда она тебе в следующий раз позвонит, дай мне трубку. Я ей все скажу.
Она сообщила это с таким важным видом, настолько проникновенно, что у меня просто язык не повернулся сказать ей о том, что наших звонков больше не будет.
– Хорошо. Если ты не будешь спать, я дам тебе трубку.
– Даже если буду, разбуди меня. – Она сверкнула глазами. – Слышишь?
Пришлось пообещать.
Не знаю, это было новое поколение, или Амира очень рано повзрослела из-за смерти матери, но меня временами просто обескураживала серьезность разговоров с ней. При всем при том, что на все эти темы она говорила с классической детской непосредственностью, пробивало как на сеансе у психолога, честное слово.
– А ты? – спросила я, радуясь возможности наконец-то соскочить с темы. – Как ты планируешь провести Рождество и Новый год?
– На Рождество мы с папой поедем в Альпы! – радостно сообщила она. – А Новый год… ну, наверное, как обычно, просто дома. Знаешь, как его называют у нас?
– Как?
– Сильвестр! В честь Святого Сильвестра. Говорят, он укротил Левиафана и остановил конец света, – Амира сияла от радости, потому что теперь она могла чему-то меня научить.
– Ух ты! – сказала я.
– Да, и если ты захочешь, мы будем вечером есть фондю и смотреть «Гарри Поттера»! Папа не отправляет меня спать, пока я сама не захочу, так что можем смотреть его всю ночь!
– Звучит как отличный план, – я подняла вверх большой палец.
– Да? Правда? – Амира вгляделась в мое лицо. – Потому что Грета не любила сказки. Она сказала, что все это ерунда, такого не бывает, и Винкс она тоже не любила.
– Странная женщина.
Амира хихикнула. А потом порывисто меня обняла:
– Я так рада, что ты у нас появилась, Ники!
И, странное дело, я совсем не покривила душой, когда обнимала ее в ответ:
– Я тоже.
Именно благодаря этому разговору я сегодня дожидалась Лукаса. До Рождества осталось пару дней, до Нового года-Сильвестра – соответственно, неделя, и мне жизненно необходимо было с ним поговорить. Как назло, он решил сегодня поработать подольше и не появлялся в доме с самого утра. В итоге я расхаживала по холлу, нервируя слуг и охрану, чтобы встретить его на нейтральной территории, до того, как он пойдет к себе.
Лезть на территорию хищника, читай, в его спальню, мне не хотелось. Несколько дней, что я провела с Амирой, он ко мне не заглядывал – в смысле, не заглядывал для секса. Потому что в детскую он заходил: очевидно, чтобы удостовериться, что все в порядке, и я не съела его дочь. Потом смотрел на нас из окна кабинета – я как раз качала укутанную в симпатичный пуховичок-курточку Амиру на качелях, а она хохотала над моей историей, которую я сочиняла по теме Винкс.
Когда я повернулась, Лукас стоял с совершенно непроницаемым лицом, прочесть на котором было невозможно решительно ничего. К подобному я уже привыкла, поэтому просто подмигнула ему, и в ту же секунду он отвернулся и скрылся в глубине кабинета. Там мне тоже бывать не доводилось, и я могла только представлять, как он выглядит. Наверняка, такой же холодный и суровый, как его владелец.
Сближение с Амирой заставило меня пересмотреть свое к нему отношение, потому что каким бы монстром он ни был в реальном мире, в нем жила совершенно бескрайняя искренняя любовь к дочери. Называть чудовищем такого мужчину у меня не поворачивался ни язык, ни мысли, принять его таким оказалось гораздо проще. Больше того, я не раз и не два представляла, что для кого-то может казаться чудовищем мой отец.
Тем не менее я знала его как самого заботливого отца в мире, и именно сейчас понимала, что совершенно не ценила этот факт. Принимала его как данность, зациклилась на матери, которая меня бросила, но игнорировала и доводила отца, который был готов ради меня на все.
Лукас явился ближе к двенадцати, когда я сидела на диванчике в холле и дремала. Меня разбудил его голос и шаги: он что-то говорил охраннику. Спросонья я не разобрала, что, а потом он заметил меня.
– Ники? – спросил холодно.
Одно слово, а в нем целый калейдоскоп чувств, от «какого хрена ты здесь» до «что-то не так с Амирой?». Кажется, я начинаю понимать особый диалект Лукаса Вайцграфа.
– Хотела поговорить. По поводу Рождества. Мне нужно будет съездить в город…
– Исключено.
– Я хочу купить Амире подарки, – я шагнула к нему. – Выбрать сама, понимаешь?
Безопасник жопой почувствовал, что что-то надвигается, и ретировался. А Лукас холодно на меня посмотрел:
– И на что ты их собираешься покупать, Ники?
А вот это был удар ниже пояса.
– Я работаю няней. Могу попросить аванс?
– Можешь. Но ты его не получишь, и в город не поедешь.
Что я там только что думала про чудовище?
– Я не собираюсь вредить тебе или Амире, – сказала я, стараясь говорить ровно, сдерживая рвущееся из груди раздражение. – Я просто хочу ее порадовать.
– Для этого у нее есть я.
– Тебе никогда не хотелось получить подарок от няни? От человека, с которым ты на одной волне?
– Нет.
Я глубоко вздохнула.
– Пожалуйста…
– Когда я говорю «нет», это значит «нет». Поднимайся к себе.
– Монстр, – выплюнула я.
– И жди меня. – На холодных губах мелькнуло подобие улыбки. – На коленях.
– Серьезно? – почему-то именно после того, как он доверил мне Амиру, подобное царапнуло когтями по сердцу. – Иди нахрен, Лукас Вайцграф. Проще говоря, отсоси себе сам.
Лукас
В последние дни Амира только и делала, что говорила про Ники. Ники то, Ники се, она сделала то-то и то-то, а вот она сказала… В определенный момент он поймал себя на мысли, что ему все сложнее сдержаться и не одернуть дочь. Просто потому, что она, кажется, впервые за все время после смерти Марии была по-настоящему счастлива.
И что ей теперь сказать? Что она восторгается совершенно не той женщиной, которой стоит восторгаться?
Нет, Никита Савицкая не была эскортницей, хотя изначально Ростовский попытался представить ее именно так. Она была замужем за классическим русским кабачком, который сломался на трудностях реальной жизни, когда всего его гонора не хватило на то, чтобы воспринять новую жизнь в Москве всерьез и начать шевелиться в нужном направлении – вместо того, чтобы всем тыкать, как хуем в лицо, своими прошлыми достижениями.
Они познакомились в БДСМ клубе, она подсела на тему, но и до этого Савицкая не была монахиней. Она меняла парней как перчатки, пока не познакомилась с неким Макаром, а после Макара появился как раз ее будущий супруг Роберт. Именно в него она и влюбилась по уши и вышла за него замуж.
Все это Лукас о ней узнал практически сразу, верить на слово Ростовскому он не собирался. Еще он узнал, что мать бросила ее в детстве, сбежав с любовником, уже потом она получила развод, а воспитывал Ники отец. И, видимо, не очень-то старался, потому что даже в страшном кошмаре Лукас не мог представить, что его Амира будет вести себя так.
Что какой-то хуй поставит ее на колени или будет унижать.
Точнее, если бы кто-то попытался, у него бы не стало этого самого хуя.
Савицкий при всем его влиянии не смог постоять за свою дочь. Или посчитал, что это уже бессмысленно.
– Wie du willst, – ответил он. – Alan, bring bitte unsere Gästin in ihr Zimmer.*
Лукас знал, что Ники бесит, когда он говорит по-немецки, поэтому и ответил по-немецки. И обращаясь к ней, и к Алану. Потому что ничего кроме простых слов и фраз, которые постоянно на слуху, она не понимает. Безопасник тут же появился рядом с ним и попытался взять ее за локоть, но Ники сверкнула глазами, вырвалась и сама направилась к лестнице.
Купить Амире подарок.
Что ты, нахрен, себе придумала? Он ощутил полыхнувшую внутри ярость, от которой на миг потемнело перед глазами.
Не стоило идти на поводу у дочери и подпускать ее к ней, а теперь, похоже, уже поздно. Лукас направился к лестнице следом за Ники, но, разумеется, не к ней, а в комнату дочери. Амира уже наверняка крепко спит, но какая разница. За исключением командировок он не пропускал ни дня, обязательно заглядывал к ней перед сном. Рядом с дочерью внутреннее чудовище затихало, мир снова обретал краски, переставая напоминать бесцветную цифровую реальность.
Амира и впрямь спала, свернувшись клубочком под одеялом, светлые волосы разметались по подушкам. Кружащийся звездопад ночника на потолке, сказочная страна, в которой нет места жестокости и пониманию, кто такой твой отец, и чем он на самом деле занимается. Лукас уже собирался уйти, когда увидел на тумбочке рядом с кроватью большой розовый конверт, на котором крупными печатными буквами было написано: «ПАПЕ».
Написано было на русском, с тех пор, как рядом с ней появилась Ники, дочь меньше говорила на немецком, и это, мягко говоря, раздражало. Если не сказать больше. Появление Ники перекроило привычный уклад его жизни и зацепило ту сторону, которой Лукас никому никогда не позволял касаться.
