Текст книги "Родионов"

Автор книги: Марина Эшли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Русик весело поблёскивал глазами, улыбался и давал нам задачки одна позаковыристей другой. При прощании Русик разделил нас на две группы. Одна – будущие студенты-медики, вторая – мы с парнем из маткласса моей школы, который собирался поступать в МИФИ.

Физик оказался потрясающе интересным человеком. Он знал всё на свете, и не просто знал – он живо интересовался всем на свете, а это немножко другое. Его в своё время учили сосланные в наши края опальные московские профессора. Не только физике. И он тоже делился со своими учениками своим взглядом на жизнь, своим подходом к науке. Он говорил: «Главное – уметь задать вопрос. Не надо принимать ничего на веру, даже самое очевидное. Всегда спрашивай, почему это так. Люди, которые задались вопросами над вещами, вроде очевидными для всех, и сделали самые выдающиеся открытия».

Русик подпитывал каждое моё любопытство стопкой книг из своей библиотеки. Стоило заинтересоваться, скажем, многомерностью, так он тут же подсовывал почитать Мартина Гарднера – американского математика и популяризатора науки. Показал слайды картин Сальвадора Дали. Я очень гордилась, что мне, в отличие от других, Русик разрешает брать свои драгоценные книги домой.

Русик не был похож ни на одного из известных мне взрослых. А я на ура воспринимала даже самые сумасшедшие его идеи. И с готовностью помогала их воплощать. Для начала мы остались после уроков (он преподавал в моей же школе в девятых классах) и склеили из плексигласа пирамиду, чтобы проверить все те небылицы, что писали о «золотом сечении». Свежей мумии фараона или чашки Петри с бактериями у нас не было, но старое ржавое лезвие нашлось. Не заострилось оно в «золотом сечении»!

Если честно, то я надеялась, что лезвие заострится. Ну должно же существовать в мире что-то необыкновенное и ещё не изученное. Очень хотелось увидеть своими глазами что-нибудь чудесное и потом измерить это.

В тот день, когда мы окончательно решили, что опыт не удался, вернее, дал отрицательный результат, домой я вернулась расстроенная. А там меня ждала ещё одна неприятная новость. Звонил Родионов с сообщением, что его кладут в больницу. Я перезвонила. Родионов густым своим голосом спокойно сказал, что ложится в хирургию, наверное, надолго, на месяц. Посоветовал мне не прекращать заниматься, решать и решать задачи из сборника Сканави и варианты вступительных билетов. А когда он вернётся, мы наверстаем теорию. Трубку взяла его жена и прерывающимся голосом сказала, что мне лучше поискать себе нового репетитора. Мне показалось, что она сейчас заплачет.

А потом стало известно, что случилось с Родионовым. Гангрена. Срочно нужна ампутация ноги. Новость была такой ужасной, что о ней говорили не вслух, а вполголоса. «Заядлый курильщик». «Диабет».

В школе меня отозвал к окну Виталик: «Что б-будешь делать?» Я пожала плечами: «Ждать».– «Ты что, не п-понимаешь, что его п-продержат очень долго, даже п-при благополучном исходе?» Мама Виталика работала врачом – правда, не в том отделении, куда положили Родионова.

«Я п-перейду заниматься к Т-татьяне»,– сказал Виталик.

Я молчала.

«Сходим после уроков, навестим его?» – неожиданно предложил Виталик.

Мы шли вдоль каштановой аллеи. Мягкое солнце бабьего лета светило сквозь позолоченные кроны. Под ногами валялись треснувшие «ёжики» с орехами внутри. Я еле удержалась, чтоб не начать их собирать. Так просто, без цели набрать их в карманы пальто и портфель. На крыльце «бурсы» (шахтёрское ПТУ № 9) стояли «бурсаки», курили, кричали что-то грубое и весёлое одновременно. Виталик тоже принялся рассказывать что-то весёлое, похохатывая. Даже не верилось, что в такой солнечной жизни бывают серьёзные несчастья.

В отделении хирургии мы спросили у медсестры, в какой палате Родионов, и затоптались в нерешительности. Сильно пахло больницей. Стены, грубо выкрашенные бледно-голубой масляной краской, навевали уныние. К холодильнику у поста подходили пациенты в одинаковых застиранных синих халатах и полосатых штанах. Какой-то дядечка вынул из пасти холодильника банку с чем-то вроде супа, спросил, к кому мы, и взялся проводить, расспрашивая по дороге о погоде. Он толкнул дверь, в палате все замолчали и уставились на нас. Я поискала глазами Родионова.

Укрытый белой простынёй до подбородка, он большой глыбой лежал на кровати и бессмысленно рассматривал потолок. Ещё больше, чем когда-либо, напомнил мне Голову в Тронном зале Изумрудного города.

«Учитель, к вам пришли ученики!» Слова дядечки из-за тишины прозвучали слишком уж торжественно. Родионов перевёл на нас глаза, лицо постепенно оживилось, губы зашевелились. Но он ничего не сказал. Виталик нашёлся первым, бойко заговорил о школе.

«Больше решайте»,– наконец услышали мы Родионова и дружно закивали. Засобирались уходить. «Я не знаю, когда меня выпишут. Обратитесь к другому репетитору»,– прозвучало нам вслед.

У меня комок застрял в горле, а потом прорвало: «Я подожду! Буду решать Сканави и ждать вас!» Виталик дёрнул меня за руку.

У дверей я обернулась. «Голова» с тоской рассматривала потолок. Дома я рассказала маме, что навещала Родионова и хочу дождаться, пока его выпишут. «А что, его уже прооперировали?» – участливо спросила она. Я не знала. Я побоялась рассматривать простыню, не отводила глаз от его лица.

Жизнь шла своим чередом: в школе началась «Зарница». Русик накопал статей про биокруг и загорелся его смастерить. Я тоже. Штука простая, якобы подтверждающая наличие биополя. Биополя! Родионова всё ещё держали в больнице. Звонить его жене я стеснялась.

Как-то ко мне подошёл Виталик и опять позвал заниматься к Татьяне. Мол, компания там собралась интересная, сама Татьяна не против, если я присоединюсь. И ребята зовут. Я отказалась.

Потом сама Татьяна встретила меня в коридоре и предложила перейти к ней. Я молча потрясла головой. Татьяна посмотрела на меня своими проницательными голубыми глазами, внятно сказала: «Родионов в больнице. Никто не знает, когда он поправится. Давай я тебя подготовлю». Подождала. Пожала плечами и отстала от меня.

Школа играла в «Зарницу». Ежегодное мероприятие. Целый месяц каждый класс назывался отрядом, назначались командиры и комиссары. Все ходили в зелёных рубашках и галстуках, что для девочек было разнообразием после надоевшей школьной формы. Только вот отдавать приказы, рапортовать, маршировать нам в десятом классе казалось несолидно. К апофеозу «Зарницы», её кульминации – смотру строя и песни – надо было выбрать песню и пройти с нею в спортзале перед комиссией, состоящей из Щуки, комсорга школы и военрука. Подавляющее большинство классов не заморачивалось и пело «Белая армия, чёрный барон».

Наш класс собрался обсудить песню. Вместо того чтоб быстренько одобрить «Барона», готовящего царский трон, в то время как Красная армия всех сильней, мы начали дружно возмущаться. «Почему мы, как первоклашки, должны участвовать в этом балагане?» – «Мало того, что целый месяц играем в войнушку, так ещё и оставайся после уроков, репетируй!» – «Нам что, делать больше нечего?»

«А что, если спеть что-нибудь, гм, нескучное?» – предложил Генка.

Мысль поняли, стали наперебой предлагать варианты. Смеялись. Оглянулись на Виталика – командира отряда, но он хохотал больше всех над задумкой.

Никогда ещё ни один класс так старательно не оттачивал строевое мастерство, как мы в том году.

Перед смотром ко мне домой заглянул Андрюха. Рассказал, сияя: «Только никому! Щука нагрянула с облавой в туалет, всех засекла, а меня обнюхивает, карманы велела вывернуть – ничего! Доказательств нету!» Да, принюхивающаяся Щука – это зрелище. «И что ты сделал с сигаретой?» – поинтересовалась я. «Заранее подпорол эмблему на рукаве школьной формы и сунул туда окурок». Мне не хотелось оставаться в долгу. Я похвасталась, чтó наш класс готовит на смотр строя и песни. Андрюха ахнул. Его геройство померкло в его глазах. Он забормотал, что какая жалость – не его класс додумался до такого. «Но как же Виталик? Ему военрук такую характеристику в танковое училище накатает после этого – мало не покажется!»

Виталик отмахивался от предостережений – уж очень нравилась идея. В назначенный день мы построились в спортзале. Рассчитались по номерам, перестроились в колонну, выполнили все равнения и повороты, чеканя шаг, строем прошли мимо комиссии. Военрук сиял. В дверь спортзала просунул голову Андрюха, потом пара его друзей.

«П-песню запе-вай!» – гаркнул Виталик.

И мы грянули «Хромого короля», жизнерадостного, но совершенно не подходящего для такого мероприятия:

Железный шлем, деревянный костыль,

Король с войны возвращался домой.

Солдаты пели, глотая пыль,

И пел с ними вместе король хромой.

Я краем глаза видела, как сползла довольная улыбка со Щукиной физиономии, как вытаращился военрук, как поперхнулась от приглушённого смеха комсорг школы.

Троянский бархат, немурский шёлк

На башне ждала королева, и вот

Платком она машет, завидев полк...

После этого затянул соло Генка, имитируя женский голос:

Она смеётся, она поёт...

Допеть нам не дали. И домаршировать.

Андрюха умчался рассказывать школе новость.

Нас ругали за аполитичность. Припомнили заодно сбор макулатуры в прошлом месяце, когда наш класс по документам сдал бумаги больше, чем вся школа, вместе взятая, включая наш класс. Генка предложил брать потихоньку из общей кучи связки с макулатурой и сдавать их ещё раз и ещё раз. Их честно взвешивали. И записывали. Но когда перемеряли всю кучу, то долго не могли понять, как такое произошло. Вычислили наш класс, просуммировав сданное по фамилиям каждого класса. И вычислили самого Генку, который «сдал» самое нереальное количество макулатуры. Щука требовала, чтоб его исключили из комсомола. Комсорг школы не стала ей напоминать, что он единственный не комсомолец в школе. Он не вступал «принципиально». Но отдуваться приходилось за это всему классу: мы говорили комсоргу школы, что Генка не готов, он недостоин, мы его не рекомендуем. И она на время закрывала глаза на подобное безобразие.

В смотре строя и песни нам дали последнее место. «Зарница» закончилась. От Родионова не было никаких известий. Я сама не знала, почему я так упорствовала. Но я его упрямо ждала.

Русик смастерил биокруг. Очень простое устройство: кольцо из полоски бумаги с бумажной перемычкой по диаметру. Оно осторожно надевается на стоящую вертикально иглу так, чтобы находилось в равновесии. Как только к этой конструкции подносишь ладони, кольцо начинает вращаться. У меня оно крутилось в одну сторону, у Русика в другую. У его жены вообще начинало в одну, замедлялось и меняло направление на противоположное, что объяснялось, согласно статьям, которые перевёл Русик, нашими разными биополями.

Мы наигрались, пришло время задуматься. «Гм,– Русик то приближал руки к биокругу, то удалял до полной его остановки.– Ну и почему это не может вызываться тепловыми эффектами? Как будем их исключать?» К моей гордости, мысль о вакуумном колоколе пришла к нам в головы одновременно.

На следующий день в школе я просто сгорала от нетерпения. Как же долго иногда тянутся уроки. Наконец мы встретились в школьной лаборантской кабинета физики и провели долгожданный эксперимент. Первый, контрольный,– без колокола. Круг вертелся, и по-разному. Под колоколом, сколько я ни прижимала ладони к стеклянной поверхности, биокруг не шелохнулся. У Русика тоже. Без колокола он завертелся опять.

«Какой вывод?» – усмехнулся Русик.

«Биополя в стекле или вакууме не распространяются!» – мне не хотелось смириться с мыслью, что биополей вообще не существует. Ну что ж он смеётся, неужели он сам не расстроился?

Наш класс, наверное, простили за попытку срыва важного политического мероприятия «Зарница». А может, дали шанс исправиться. Поскольку именно нам поручили выделить из своих рядов двух комсомольцев для проведения новогодних утренников в школе. С кандидатурой Деда Мороза решилось всё быстро. Кто, как не Пашка – самый красивый, самый высокий, самый обаятельный блондин нашей школы? Снегурочка? Класс обернулся, прозвучала моя фамилия. У меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди. С Пашкой! Вдвоём! Столько времени вместе! Да это же просто мечта любой девушки нашей школы. Ох уж эта моя манера за грубостью скрывать смущение. «С Пашкой? Да ни за что!» – выпалила я. Тут же вызвалась претендентка на роль Снегурочки. Она сама попросилась. Увы, никто не стал меня уговаривать. Перед физкультурой в раздевалке девчонки посмеивались надо мной: «Как же ты такую возможность упустила?» «Снегурочка» смотрела гордо. «Очень мне надо!» – я гордо вздёрнула нос, тщательно маскируя досаду.

На зимних каникулах от Родионова известий всё ещё не было. В первый день школьных занятий ко мне подошёл Вошик. Мы с ним в последнее время незаметно для себя подружились. Началось всё с обсуждения олимпиадных задач. Потом стали делиться книгами, которые читали. Я ему вручала «Чайку» Ричарда Баха или «Степного волка» Гессе со словами: «Обязательно прочти!» – а он мне Жоржа Амаду и тоже требовал обязательного прочтения и обсуждения. Я его сводила в городской музей. А он мне подарил набор открыток с репродукциями Рериха. Так и не признался, где достал.

Вошик потоптался и сообщил, что занимается математикой с Лисовским. Я знала, кто это такой. Бывала в прошлом году у него в школе в его математическом кружке. Хороший математик, но не Родионов. Считался одним из лучших в городе. Вошик довольно решительно заявил мне, что я сегодня иду с ним к Лисовскому. Никаких возражений слушать не стал. Он, мол, ему про меня всё рассказал, Лисовский предлагает позаниматься со мной, всего лишь пока Родионов отсутствует. Вошик сыпал доводами. «Тебе понравится, мне ж нравится. А если нет, то никто не заставляет». Потом перешёл на умоляющий тон. «Попробуй». И я согласилась. Попробовать.

Кроме Вошика, у Лисовского сидели ещё два ученика. Уж не знаю, что им наплёл про меня Вошик, но парни уставились на меня с нескрываемым интересом. Симпатичные кареглазые брюнеты. Я растерялась. А тут ещё и Лисовский начал меня обихаживать, объяснял, как он ценит Учителя. Именно так он называл Родионова. Как рад помочь, поработав с его ученицей во время болезни Учителя. Я знала, что я умею краснеть. Но уши горели огнём так сильно у меня первый раз в жизни. Я плюхнулась на стул и закрылась тетрадкой. Не помню, показала ли я чудеса математической смекалки, боюсь, что нет – задачки мы решали не просто сложные, а изощрённые, из вступительных мехмата МГУ. Вошик кивал мне ободряюще, кивал. И вдруг улыбнулся... с нежностью. Какие уж тут задачки!

Вошик увязался меня провожать. Я думала, что он что-нибудь скажет, а он молчал. Так молча и ехали на задней площадке полупустого троллейбуса. Вошик отказался зайти в гости и убежал. А я проворочалась полночи. Мне не понравился Лисовский. Он, конечно, умный. Но он сначала посадит в лужу, покажет своё превосходство. А зачем? Что он сам умеет решать задачи, и так понятно: у него гораздо больше опыта, чем у нас. Потому мы и пришли к нему учиться. И теории он практически не даёт. Только натаскивает на решения. Я не хочу с ним заниматься! Но как же... Вошик? Ходить к Лисовскому значит, что Вошик будет провожать каждый раз, я в этом уверена.

Когда мама увидела Вошика первый раз, она сказала мне: «Смотри не влюбись». Я тогда страшно удивилась. Во-первых, как можно влюбиться в парня с такой смешной наружностью, что не взглянешь без улыбки? Во-вторых, как она может такое предполагать, когда он только что довёл её до белого каления своими рассуждениями? Она вздумала что-то говорить о том, что мы молоды, у нас всё впереди, все дороги открыты, и мы должны приложить усилия для достижения своего счастья. Стандартные такие, взрослые слова. А Вошик передёрнул плечами: мол, познать Вселенную – это счастье. Но сделать это можно без всяких усилий и даже без желания. Вот села ему на городском ставкé божья коровка на руку и долго не улетала. Он получил в маленькой букашке всю Вселенную и насладился счастьем даром. Даром! Мама тогда просто захлебнулась в безуспешных возражениях.

Вошик быстро стал любимцем всего класса. Если он отсутствовал, то уроки казались невыносимо скучными. А учителя, даже если он им и не нравился, признавали в нём «яркую индивидуальность». Хотя один раз чуть не выгнали из школы. За игру на скрипке на крыше жилого дома и последующий привод в милицию, которую вызвали соседи. Почему-то именно моя мама из всего родительского комитета отправилась на педсовет его защищать. И отстояла его право продолжать учёбу в нашей школе, несмотря на то, что на педсовете он даже прощения толком не попросил, не пообещал исправиться.

Может, я действительно влюбилась? Мне с ним интересно. Впервые мне всё равно, как парень выглядит внешне. Только к Лисовскому я больше не пошла.

Наверное, наши Снегурочка с Дедом Морозом имели грандиозный успех. Иначе непонятно, почему очередное мероприятие опять поручили нашему классу. Организацию ежегодного вечера встречи выпускников.

Мы сами с нетерпением ждали выпуска, уже предвкушая настоящую жизнь. А тут надо развлечь тех, кто давно самостоятелен. Напомнить о школе и любимых учителях. Но при этом не надоесть, дать пообщаться. Мы неожиданно загорелись этим проектом – идеи сыпались как из ведра. Их было столько, что с лихвой хватило ещё на несколько вечеринок, театральных постановок и викторин уже после очень удачного вечера встречи выпускников. Нас сплотила возможность вслух со сцены шутить, как нам тогда казалось, на грани дозволенного в том обществе.

Одноклассники открывались с неожиданных сторон. Антошка, до вечера встречи ничем вроде бы не выдающийся парень, оказался поэтом и музыкантом. Стихи, как и полагается юному дарованию, он писал тоскливые, глубокомысленные до полной потери смысла. Но каким потрясающим актёром он был! Мы наглядно увидели, что значит перевоплощение. Считалось, что после блистательных Юрского и Миронова других Остапов Бендеров быть не может. Но мы задохнулись от восторга, увидев Антохиного Остапа. С жуликоватыми, а не игривыми движениями и жестоким тяжёлым взглядом настоящего преступника.

В конце зимы позвонил Родионов и вырвал меня из кипящих театральных страстей нашего класса. «Следующее занятие, как всегда, в понедельник»,– будничным тоном сообщил он.

Дверь открыла жена Родионова, радостно улыбаясь всеми своими морщинками. Заботливо помогла мне снять пальто, найти тапочки и потопала на кухню. Оттуда вкусно пахло.

Родионов возвышался на своём обычном месте. Нисколько не изменился. Может, чуть бледнее обычного. Ну и одна штанина была заколота, а рядом стояли костыли. Он ими не воспользовался, ни разу не встал. Учеников больше не было. Ни одного.

«Так, на чём мы остановились?» Родионов пожевал губами и продолжил ровно с того места, где закончил почти полгода назад. Через пять минут я чуть не взвыла. Зануда! Динозаврище непрошибаемый! И это его я ждала, чтоб сидеть сейчас и давиться совершенно простыми и до безобразия скучными графическими решениями систем неравенств? Впрочем, он поймал меня на неаккуратной записи и покачал головой. Посмотрел те задачки из Сканави, которые вызвали у меня трудности, подчеркнул ошибки и оставил решение за мной. Не знаю, бросил ли он курить. Время от времени он грыз пустой мундштук.

По дороге домой я возмущалась про себя, что он растолковывает то, что я и так знаю,– очевидные и лёгкие вещи – и не даёт того, что мне надо для поступления. Я мысленно негодовала, но в следующий раз опять пришла на занятие.

А Русик на очередном уроке подозрительно сиял. Понятное дело, никакая физика мне в голову не лезла. Видно же, что у него новость. Но он честно промучил меня многозначительным видом положенный для урока час и только потом начал рассказывать: «Есть такая организация по изучению аномальных явлений – Общество биоэнергетики имени Попова. Они устраивают свою первую конференцию». Выдержал паузу. «У нас в городе!» Рот у меня открылся. Но это было ещё не всё. Русик протянул мне пригласительный билет. На моё имя! Я задохнулась от восторга и благодарности и долго не могла ничего сказать. Произведённый на меня эффект явно превзошёл все его ожидания.

Я открыла программку. Я сплю? Или чудо имеет место быть? Названия докладов звучали умопомрачительно интересно. Вошик просто сдохнет от зависти! А на конференции Русик обязательно задаст какой-нибудь каверзный вопрос и посадит приезжих профессоров в лужу. А может, это буду я: «Профессор, а вы пробовали повторить этот опыт под вакуумным колоколом?»

Русик вернул меня на землю: «Я очень прошу держать это в секрете. Конференция согласована с властями, но поповцы просят её не афишировать. Только для своих».

По дороге домой я высчитывала, сколько дней осталось до мая, то есть до заветной даты. Интересно, почему выбран именно наш город? Хотя у нас даже Высоцкий выступал, когда был в опале. А почему общество имени Попова? Кстати, кто такой Попов? Физик, который изобрёл радио, или другой? Русик же ничего толком не рассказал.

Родионов по математике нисколько не ускорился и ничего не опускал. Монотонным голосом под мои зевки диктовал мне определение предела последовательности. «Математика,– он дописал мне пропущенный значок в тетрадку,– небрежности не терпит. Вашу запись никто не прочитает верно, даже вы сами». Я тихо возненавидела пределы. По крайней мере, мне так тогда казалось.

Утренние поездки в школу уже не были унылыми, как зимой. Солнце! Приятно смотреть из окна автобуса на улыбающиеся весне лица прохожих. Однажды еду и вижу на улице ну очень серьёзную, не в пример другим, пару. Он несёт два портфеля, свой и Её. И, видимо, говорят они о чём-то важном. Виталик не хохотал, как обычно. Вот девушка взяла портфель и повернула в сторону бывшей школы Виталика. А он бросился догонять автобус. Жалко, что он бежал не оборачиваясь, а то увидел бы, как Она остановилась и смотрит ему вслед.

Так вот кто этот таинственный приятель! Сам Виталик. И он воспользовался моим советом. Судя по всему, удачно. А может, это просто весна...

На занятиях у Родионова стало поинтереснее. Я честно аккуратнейшим образом заполнила таблички для построения графиков простеньких функций, и динозаврище смилостивился и соизволил перейти к сложным. При одном взгляде на которые становилось страшно от их запутанности, что мне нравилось. Казалось, Родионов не замечал, что из учеников у него осталась я одна. Я не знала, доволен ли он мной. Но я просто чувствовала, как он доволен процессом преподавания математики.

Антошка пришёл в школу возмущённый, размахивая вырезкой из вчерашней «Комсомольской правды»: «Вы это читали?» В газете напечатали огромнейшую разгромную статью по поводу группы «Машина времени» и Макаревича. «Рагу из синей птицы». Всю биологию Антошка сочинял с нашей помощью письмо в редакцию с опровержением. По классу гуляли записки с поправками вроде: «Добавь ещё про Марка Бернеса в качестве аргумента». На уроке истории письмо было согласовано и переписано начисто. После уроков мы остались и дружно всем классом подписали. Антошка побежал на почту отправлять.

В газете публиковали злопыхателей, согласных со статьёй, а нам даже не ответили. Подписка на «Комсомольскую правду» для комсомольцев была строго обязательна. Антошка не смог её аннулировать, как ни пытался. Сказал нам, что перестал открывать газету, выбрасывал сразу, не читая, в мусор.

Конференция биоэнергетиков не состоялась. Власти её всё-таки запретили. Мне удалось вытянуть подробности из расстроенного Русика: вроде нескольких докладчиков арестовали в поездах по дороге в наш город. Надо же, а газета «Труд» в это время печатала статью за статьёй про домового-барабашку, который донимал двух студенток. Учёные высказывали свои мнения. И ничего. Жалко, что так редко печатают подобное, все ж взахлёб читают. «Для того и печатают, чтоб отвлечь народ от колбасной демонстрации или завала людей в шахте»,– буркнул Русик. Про гибель сотен шахтёров никогда ничего не писали, верно. В городе, конечно, знали. Но официально этого как бы не было.

«А что такое колбасная демонстрация?» Русик, похоже, пожалел, что начал такую тему. Перевёл разговор. Отшутился, прощаясь, что он бы с удовольствием потыкал в барабашку или НЛО вольтметром, так он никаких летающих тарелок и прочего никогда не видел.

Я, огорчённая, пришла домой. Отнекивалась от мамы, обеспокоенной, что я заболела, но оказалось, я и вправду заболела. Весной-то. Пропустила неделю школы. Первый урок в тот день, когда я вернулась, начался замечательно: Пашка – Дед Мороз вслух при всех бурно обрадовался моему появлению, а вместо ненавистной биологии была замена – любимая литература. И я даже получила пятёрку за «Жди меня» Симонова, что со мной редко случалось: если мне удавалось запомнить наизусть стих, то рассказать с выражением не получалось никогда.

На физике мы решали задачи. Аэлита поинтересовалась своим язвительным тоном, не расскажу ли я теорию, которую пропустила, или я не готова. Ну конечно, я выучила по учебнику, ничего сложного, магнитная индукция. «А правило левой руки?» – напомнила в конце Аэлита. Гм, это я читала невнимательно, не понимая, зачем и так очевидные вещи объяснять буквально на пальцах. Ну что там сложного? Сейчас представим. Ладонь, векторы. «Нет,– отчеканила Аэлита,– если положить левую руку на проводник так, чтобы четыре пальца указывали направление тока, а линии магнитной индукции входили в ладонь, то отогнутый большой палец укажет направление силы, действующей на проводник». И совершенно неожиданно для меня добавила: «Садись, единица!»

Русик давно предупреждал, что Аэлита узнала о наших занятиях и ей это не нравится. Он не раз сидел на педсовете за ней и видел, с каким пристрастием Аэлита проверяет именно мои контрольные. Но мести я не ожидала. Я глазам своим не верила, когда она поставила оценку в журнал и затем в мой дневник. Расписалась размашисто и со звонком, не глядя в мою сторону, вышла из класса. Я машинально встала и вместе со всеми побрела в кабинет литературы. Какая несправедливость! Пускай в учебнике другая привязка к ладони, но векторы в векторном произведении я расположила друг относительно друга верно. А главное, я ответила всё остальное...

Не успела русичка начать следующую тему, как в класс вошла комиссия из гороно. Русичка побледнела. Обычно о комиссиях предупреждали заранее, и их ждали, к ним готовились. Русичка обвела нас взглядом, пока дамы из гороно рассаживались на задних партах. Ну конечно, мы ж непредсказуемы, особенно Генка с Вошиком. Русичка откашлялась и... начала предыдущую тему. Мы её уже проходили утром. «Внеклассное чтение. Стихи о Великой Отечественной войне». Она задавала вопросы, которые мы уже слышали и на которые отвечали урок назад. Класс с изумлением следил за её действиями, похихикивая, когда она пропускала кого-то, кто на предыдущем уроке ответил плохо. Неумолимо приближалась моя очередь. Вот бы она меня не спросила! Меня душила обида за единицу. У меня по физике до того дня даже троек никогда не было. Как жить дальше с таким пятном?

Русичка вызвала меня. «Жди меня,– начала я,– и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть...» У меня закапали слёзы. Мне тоже было грустно. Ещё как. Я пыталась их сдержать, но с каждым словом слёз становилось всё больше и больше. «Просто ты умела ждать, как никто другой»,– выговорила я шёпотом, села и тихонько заплакала. Получила ещё одну пятёрку, но мне было всё равно. Единица жгла мне душу.

Прозвенел звонок. Комиссия из гороно выражала русичке восторги по поводу невероятной подготовленности класса к уроку, а также её педагогическому таланту пробудить у современной молодёжи такие чувства искреннего сопереживания тому времени. «Особенно восхитила проникновенность, с которой девочка читала Симонова. С каким же чувством звучали строки! Со слезами!» Дама сама размазывала слёзы по лицу и обернулась подойти ко мне. Русичка быстренько вывела комиссию в коридор и вернулась. Она наклонилась ко мне и спросила с тревогой: «Зайка, что случилось?» Я обиженно зарыдала, закрыв лицо руками, а сзади кто-то со смешком пошутил по поводу единицы. «Ничего,– сказала русичка, она же была ещё и нашей классной,– не переживай так, разберёмся с Аллой Михайловной. Знаешь что? Иди домой. Я тебя отпускаю». Повернулась к классу и громко поблагодарила за понимание и поддержку. А я побрела вон из школы.

Меня догнал Виталик. Как всегда, румяный и улыбающийся. Вот мне его ещё только не хватало! И так ухмыляющиеся злорадные морды кругом. Радуются чужой беде. «Не п-переживай! Аэлита п-параллельному классу часто единицы с-ставит. Знаешь п-почему? – он хохотнул.– П-потому что их легко переправить на четвёрку! Вот увидишь! Ребята говорят, чтоб ты не расстраивалась из-за чепухи».

Русик вечером сказал мне, что с математической точки зрения я права. Видя, что меня это не утешило, протянул зелёный томик. Какой-то Гурджиев. Он его сам ещё не успел прочитать, только на днях купил на «чёрном» рынке. Томик дурманяще пах свежей типографской краской. Чтение и правда отвлекло, хотя гурджиевсие поиски истины мне были не близки, но зато это были поиски, а не топтание на месте. Поиски и встречи с интересными людьми. Жизнь! А Аэлита как ни в чём не бывало исправила мне единицу на четвёрку на следующий день, вызвав к доске решать задачу.

Все с нетерпением ожидали, когда же нам отдадут наши паспарту с фотографиями выпуска. Девочки волновались. Дело было не в том, красиво ли мы получились. Мы хотели поскорее убедиться, что зря боимся, что мы не вышли на фото глупо и смешно. Нас угораздило поддаться на удочку ребят: они попросили нас сфотографироваться непременно в школьной форме и обязательно с бантами. В форме, которая нам так надоела, и с бантами, которые непонятно где брать, мы их сто лет не носили, мы ведь уже взрослые! Мы согласились совсем не потому, что нам понравился аргумент мальчишек, что это будет последняя фотография в форме, последняя память о школе и детстве. И не потому, что они делегировали уговаривать нас обаятельного Пашку и красноречивого Генку. А потому, что они обратили на нас внимание! Мы же были уверены, что ребята нас не замечают. А оказывается – замечают. Но как же глупо сниматься в форме и с бантами в семнадцать лет! Наше ответное требование – никакой скучной синей или коричневой школьной формы у них! Только взрослые костюмы и галстуки. В фотоателье все смущались и хихикали. И как у нас, девочек, на всех было всего два банта, которые прикалывали друг дружке по очереди перед фотосессией, так и у них было всего несколько взрослых модных дорогих галстуков.