Текст книги "Девочка на шаре"

Автор книги: Марина Друбецкая

Соавторы: Ольга Шумяцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– У вас есть полчаса, Александр Федорович? – Кторов, как всегда, без модуляций, однако довольно фамильярно обратился к Ожогину. – Поводите по территории эту прекрасную девицу, а то мне пора на грим.

И не успели они опомниться, как он повернулся к ним своей прямой жесткой спиной и зашагал прочь. Ожогин кашлянул.

– Так куда вас повести, мадемуазель Оффеншталь? – хрипло спросил он.

Ленни была смущена.

– Простите, Александр Федорович, вам, наверное, некогда. Я пойду, – пробормотала она.

Он вдруг испугался, что она действительно сейчас уйдет.

– Нет, нет, не уходите, – поспешно проговорил он. – Я совершенно свободен. Что вы хотите посмотреть?

Ленни хотела посмотреть, как монтируют фильмы, и он, забыв о двух назначенных встречах и необходимости именно сегодня просмотреть счета и подписать несколько договоров на поставку оборудования, повел ее к монтажным. Мимо промчались разноцветные вагончики – вся территория «Нового Парадиза» была прошита специально проложенными дорожками, по которым раскатывали смешные маленькие трамвайчики, развозя киношный люд из конца в конец студии. Ожогин подумал было, не прокатить ли Ленни на таком трамвайчике, но тут же сообразил, что на трамвайчике они доедут до монтажной всего за пять минут, а вот если идти кружным путем… И он повел ее по еле заметной тропке, вьющейся между соснами, тропке, которая, делая огромную петлю, огибала всю территорию «Парадиза».

Она жадно, глотая от нетерпения слова, расспрашивала его о том, какие камеры используют, и как выставляют свет, и как сушат и проявляют пленку, и на каких монтажных столах работают, и какие новые объективы пришли из Германии, и вообще – как начинался «Парадиз», и что еще осталось сделать. То и дело она оборачивалась к нему, глядя снизу вверх горящими глазами, обдавая его их теплым светом, задевая рукав его пиджака то плечом, то взлетающей кистью руки. Он отвечал ей подробно, обстоятельно, раздумчиво, каждый раз вздрагивая от ее прикосновения, чувствуя приливающий к щекам жар и делая над собой громадное усилие, чтобы вникнуть в смысл ее вопросов. Вдруг она споткнулась о вылезший на дорожку корень сосны и уже летела вниз, грозя распахать землю носом, но он подхватил ее, приподнял, как ребенка, поставил на ноги и тут же, смутившись, отдернул руки. Она не заметила его смущения, как, кажется, не заметила ни своего несостоявшегося падения, ни его помощи.

– Вы – удивительный человек, Александр Федорович! – воскликнула она, обращая к нему раскрасневшееся от возбуждения лицо.

– Я? – растерялся он, не ожидая такого резкого перехода разговора на его скромную персону. – Почему же удивительный? Самый обыкновенный.

– Да потому что! Потому что! – с жаром сказала она. – Вот это все… – она развела руками, как бы охватывая одним жестом огромные пространства «Парадиза», – …и все это – вы!

– Ну, почему я… – бормотал он, отворачиваясь и пряча от нее жалкое, растекшееся от самому ему непонятных чувств лицо. – Мы все тут… И Василий Петрович, и Нина Петровна, и много…

– Все не считаются, – по-детски перебила она его. – Все – это прибавка. Всегда есть кто-то главный. Ведь это ваша идея? – Он кивнул. – Вот видите. Значит, вы за все отвечаете. – Она помолчала. – Любовные драмы, приключения, полеты в космос… – задумчиво проговорила она. – Я понимаю, Александр Федорович, все это красиво. Но ведь это неправда. Так в жизни не бывает.

– Что не бывает? Любви?

– Не бывает любви, как в кино. Камера неподвижна. Актеры произносят заученные реплики, делают заранее отрепетированные жесты. Их лица подсвечены искусственным светом. Финал известен. Все предсказуемо и потому неинтересно.

– Но это же кино, в нем все условно.

– Неправда! – горячо воскликнула Ленни. – Кино может быть другим! У меня есть пленки. Я ездила несколько месяцев с киноавтоколонной. Мы снимали прямо на улицах, ловили жесты, выражения лиц, порывы, спонтанные чувства. Там, на этих пленках, – жизнь как она есть, непридуманная, несконструированная, жизнь врасплох. И знаете, что получается? Жизнь непредсказуема, но, когда вмешивается камера, выявляется гармония, логика непредсказуемости. Камера, как волшебная палочка, превращает хаос в порядок.

– Это можно придумать, – усмехнулся Ожогин, – и, быть может, даже снять. Но сделать из этого фильм невозможно.

– Почему? Очень даже возможно!

– Да это все поэзия, эфир! А где сюжет? – вскричал Ожогин, всерьез задетый этим разговором.

– Сюжет – ерунда. Можно придумать что угодно. Что вы все – сюжет, сюжет! А жизнь, по-вашему, что – готовый сюжет? – И Ленни в сердцах рубанула воздух сжатым кулачком.

– Кино не равно жизни!

– Кино равно жизни!

Вдруг оба разом остановились смутившись. Им стало странно и неловко, что они так разгорячились. С чего бы это? Неужели только кино ввело их в такой раж, в такой яростный спор, в такое возбуждение? Постояв молча несколько секунд, они тихо пошли дальше, не глядя друг на друга.

– Какой же фильм вам хотелось бы снять? – наконец спросил Ожогин.

– Представьте себе человека, который работает оператором на кинофабрике, – задумчиво начала Ленни рассказывать то, что по ночам нашептывали ей пленки в двух шляпных коробках, прячущихся под кроватью. – Днем он в павильонах снимает мелодрамы, а ночью, во сне, видит совсем другое кино. Ему снится, что он снимает руки какого-то человека. Руки зачерпывают воду из таза, берут бритву и помазок, наливают в чашку чай, размешивают сахар, гладят детскую головку, покупают у мальчишки газету, хватаются за поручень трамвая, кладут кирпич, разламывают хлеб – и так целый день до вечера, когда они снова зачерпывают воду и плещут на лицо. Так в руках воплощается портрет человека. А может быть, оператор снимает руки разных людей и показывает один день жизни целого города. А утром он просыпается и снова идет на кинофабрику снимать мелодрамы… – грустно закончила Ленни.

– Но вы можете показать, как его руки снимают камеру со штатива и уносят на улицу, – улыбнувшись, заметил Ожогин.

– Да, правда! – обрадовалась Ленни.

– Вы покажете мне свои пленки?

– Они не готовы. Их надо смонтировать, кое-что доснять. Когда-нибудь покажу. Не знаю только когда.

Они дошли до бывшей усадебки, где теперь располагались монтажные. Навстречу им с выпученными глазами бежал Петя Трофимов.

– Александр Федорович! – закричал он, увидев Ожогина. – Ну можно ли так! Немцы ждут два часа! Я уж обыскался!

– Иду, иду! – поспешно отозвался Ожогин и обернулся к Ленни. – Простите, мадемуазель Оффеншталь, я должен идти – дела. Петя проводит вас дальше.

Он взял ее руку, церемонно поцеловал и на несколько мгновений задержал ее детскую ладошку – зернышко, утонувшее в скорлупе ореха, – в своей большой ладони. Его рука была теплой, и эта теплота удивила ее. Она привыкла к рукам Эйсбара, которые были обжигающе горячи, когда он желал ее, и обжигающе холодны, когда желание удовлетворялось и он становился равнодушен. Она улыбнулась.

– Можно прийти еще?

– Почту за честь.

Через час из окна своего кабинета Ожогин увидел, как Ленни выходит из ворот «Парадиза» в сопровождении Кторова. Он провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись из вида, и, дав себе слово впредь не думать о ней, почти успокоился. Но вечером, на террасе дачи, за чаем вдруг начал рассказывать Чардынину и Зарецкой о странных идеях Ленни, избегая называть ее по имени – «эта девочка» говорил он, опасаясь, видимо, что при упоминании имени голос выдаст его.

– У нее есть съемки, из которых она хочет сделать фильм, но над ними надо работать, – закончил он.

– Так дай ей монтажную! – мгновенно отреагировала Зарецкая. – Пусть девчонка работает, может, что и выйдет.

Ночью в своей спальне Ожогин, заложив руки за спину и выставив вперед упрямый лоб, долго ходил из угла в угол. Решал, как предложить Ленни свои услуги в работе. Написать письмо? Прислать Петю Трофимова? Попросить Кторова передать предложение? Все представлялось ему почему-то неприличным и каким-то ненатуральным. Все казалось, что Ленни увидит в его предложении и нежелании лично сделать его скрытый смысл. И он решил, что с утра сам поедет в городской парк, где Ленни баловалась своими моментальными снимками.

Глава 3
Эйсбар возвращается

Щуплый репортеришка Авдей Дроздов вился в одесском порту в надежде пробраться в дирекцию морского пароходства и выпросить наконец себе место в одной из корабельных газет, как вдруг увидел, как по трапу, брошенному на берег с «Великой Елизаветы», трехпалубного лайнера, только что пришедшего из Индии, спускается не кто иной, как Сергей Эйсбар, режиссер знаменитой «Защиты Зимнего». Эх, бойко писал о нем один из дроздовских сотоварищей по газетному перу. Как там было? «С помощью синематографа Эйсбар управляет историей – как средневековый летописец, который брутальным росчерком пера на столетия вводит в заблуждение целые народы». Подкатиться, взять интервью? Начнется: «устал», «завтра справьтесь в гостинице». И Дроздов решил просто тиснуть заметку о возвращении Эйсбара из путешествия с новой удивительной фильмой. Статейку перепечатала и столичная газета, однако шумихи не было.

С корабля Эйсбар сразу поехал на железнодорожный вокзал и купил билет на первый же поезд в Москву. Долго грузили его поклажу. Он взял два купе. Чувствовал себя довольно отвратно: располнел – не сильно, но часто становилось тяжеловато дышать. Море утомило его: всю дорогу оно казалось закрытым занавесом, в колышущуюся стену которого вынужден вместо спектакля утыкаться взглядом театрал. Мелькание сменяющихся пейзажей за окном поезда подействовало успокаивающе. После пряных красок Индии зимняя Москва показалась снятой на черно-белую пленку. На набережной, напротив храма у Пречистенских ворот, высилось нагромождение квадратов из стекла – значит, конструктивисты все-таки нашли поклонников своего функционального стиля. А Федор Шехтель, автор сказочных особняков, которые целой клумбой расцвели в районе Арбата еще в 10-х годах, видимо, получил право на строительство павильонов подземной железной дороги. С подземкой Москва затянула – в европейских столицах метро функционировало уже не один десяток лет. Эйсбар вспомнил, что газеты судачили об этом полтора года назад, когда Индия только была в перспективе. Да, Шехтель молодец! Таксомотор вез Эйсбара по знакомым вроде улицам, но через каждый квартал возникали неизвестные ему строения, увенчанные большой буквой «М». Вензель буквы – с изгибом древнерусской каллиграфии. А входные павильончики на станции подземки выполнены в разных стилях: мавританский, бухарский, готический, викторианский и просто выдуманные архитектором драконы, заглядывающие в окна, рыбы, помахивающие хвостами над дверным порталом. Эйсбар развернул газету – поморщился, обратив внимание на заметку о своем прибытии, и уткнулся в дискуссию о том, что «…Шехтель и его станционные павильоны превратили столицу в город-сон». Да уж, есть немного. Эйсбар вспомнил поразившие его «Ворота Индии» в Бомбее. Оглянулся на второй таксомотор, который вез его багаж. И мысли снова пошли по кругу.

Какими радужными были первые месяцы съемок и к какому развалу все пришло. Он объехал несколько провинций, ощутил, что значит находиться в грязи людского месива, и понял, как снимать эту кашу, в которой одна плоть неотделима от другой. Написал сценарий: европеец вместе с тибетским монахом ищут ребенка, в которого реинкарнировался Будда. История об анонимном боге, которого толпа не знает, но которому инстинктивно подчиняется. Он уже видел, каким должен быть фильм, и знал, что тот станет революцией не только для русской, но и для европейской аудитории. Действительно, из Германии и Англии пришло оборудование: специальные краны, которые позволяли камере зависать над съемочной площадкой в высоких точках, операторские тележки. Англичане явно предполагали строить здесь, в стране вечного лета, большую студию. На паях с ними был арендован самолет. И, однако, все происходило в каком-то мареве – будто не ты сам ходишь, отдаешь указания, выбираешь, а тебя несет облако, наполненное густым пряным дымом. Оно не отпускает ночные сновидения, в нем слоятся мысли – ненужные цепляются за нужные, наслаиваются одна на другую. Нет ясности. И нет в голове порядка, который Эйсбар любил.

Жорж Александриди был невыносим. Делать ему было особо нечего, и он валялся целыми днями во влажной духоте гостиничного номера, который – к неудовольствию Эйсбара – оказался смежным с его собственным, жаловался на англичан. Англичанок называл неоструганными досками – «жестки и шершавы», их мужья досаждали ему тем, что даже в постели говорили о футболе и политике. И те и другие быстро ему надоели, и он переключился на местное население. Пристрастился к марихуане. Сначала курил по вечерам, отправляясь в гости к знакомым, которых он тут же завел в изобилии, а потом – и днем, и утром. Сладкий запах травы был повсюду. Эйсбар тоже пробовал курить, но был в результате раздражен – ему не понравилось, что размывается картина мира. Он точно знает, какой она должна быть и какие действия надо совершить, чтобы ее своим внутренним зрением видел не только он, но и люди в кинозале. Эйсбар любил ставить точки и восклицательные знаки, а здесь все тонуло в многоточиях. И запах! Приторный или сладковато резкий, он оказался больше чем эфиром, он материализовался в заразу, которая поначалу незаметно, но последовательно травила съемочную группу и съемки. Зараза дезорганизованности. Люди уходили со съемки посреди дня, бросив все на половине эпизода. Осветитель опускал лампу на землю и спокойно покидал площадку. Гесс безуспешно пытался все делать сам и сохранять сосредоточенность. В один прекрасный день ассистент Эйсбара улыбнулся и уехал с какой-то англичанкой на север. Больше они его не видели. Оказалось, что съемочные записи, которые он вел, – номера эпизодов, дублей, точки съемки – в полном беспорядке, а частью потеряны. Сейчас, вернувшись в Москву, Эйсбар с ужасом думал о том, что снятые, неснятые и снившиеся влажными беспокойными ночами эпизоды слиплись в его сознании в один громадный неподъемный ком. Надо отсматривать весь материал, дубли, искать кого-то, кто будет разбираться в записях. Где, например, эльф Ленни? Вот кто помог бы… И эта катастрофа со статистами, в которой он виноват совсем не в той мере, в какой представляла британская газета, выходящая в Бомбее. С того бессмысленного крушения моста все и началось.

Таксомоторы остановились около дома Эйсбара почти одновременно. Эйсбар вышел из машины и едва не поскользнулся на подмерзшем тротуаре, но удержался на ногах, найдя точку опоры в виде сугроба. В не по сезону легкие туфли сразу набился снег. От свежести снега и яркого простого света ему неожиданно полегчало. Воспоминания отступили. Дома. Нигде не пахнет приправой карри. Как-нибудь все уладится. Он подошел ко второй машине, приоткрыл дверь и назвал шоферу адрес.

– Там вас встретят. Обо всем договорено, – сказал он на ломаном английском темнокожей немолодой женщине, закутанной в одеяло поверх ярко-оранжевого сари. Та кивнула. И приподняла край пушистого шерстяного платка. Появилось личико младенца, совсем крохи, месяца три от роду. Его глаза бессмысленно блестели – как две маленькие лампочки, притороченные к игрушке незадачливым инженером. Один – карий, другой – зеленый. Совсем как у Эйсбара.

Да, в багаже Эйсбара имелся еще и младенец и при нем – кормилица: а как иначе везти визжащий, сопящий и какающий груз через океан? Мать младенца, сама почти подросток, была мертва. Повадками похожая на птицу, она несколько раз пыталась подстеречь «начальника белого театра» – Эйсбара – в съемочных декорациях. Вытягивала нос из-за ящика, как синица, поводила головкой вправо-влево и снова пряталась. Эйсбар однажды скользнул неузнающим взглядом – как узнать? они все на одно лицо! – по ее фигурке и подумал, до чего халтурно работают костюмеры! Даже настоящий живот толком не могут сделать. Вот к девчонке привязали воздушный шар, никакого отношения не имеющий к карандашику ее тела. Ткни пальцем, и шар под сари лопнет.

Когда они только прибыли в Бомбей, Жоренька быстро оценил масштабы местного телесного блуда. Каковой, блудом, собственно, и не считается. Во взгляде Жореньки установилось выражение растерянного восхищения, и глаза его всегда были мутны от нескончаемой сладкой неги.

– Верите? Не знал, что чресла могут пребывать в таком весельи сутками! – радостно откровенничал Жоренька. – Как клоунада, растянутая на весь день! Как сахарная нота, не смолкающая весь вечер! Как…

– Спасибо, Жоренька, хватит.

Один светловолосый англичанин – новый друг Жореньки – отвез их к спрятанным в листве храмам, в камне которых произрастали барельефы, чьи сюжеты не снились и «французским» фривольным открыткам. Изгибы соединений гладких каменных тел и сопровождающие их блаженные улыбки каменных глаз без зрачков привели Александриди в неистовое веселье – он упал на траву и захохотал во все горло. Эйсбар отнесся к скульптурному буйству с недоверием. На Жореньку же смотрел с брезгливым недоумением, удивляясь самому себе, как мог он столько времени находить в этом валяющемся перед ним теле возбуждающую податливость живой скульптуры. Ведь скульптуры всегда чисты. Вскоре он с облегчением съехал из гостиницы на частную квартиру, которую уже готовили для него. Молчаливый, сдержанный и по-пуритански воздержанный Гесс и без того давно кидал на него удивленные взгляды, под которыми Эйсбар, привыкший всегда и во всем быть правым, непроизвольно ежился. Хорошо еще, что больше «своих», русских, в группе не было – наняли людей в английской миссии.

Местный черноглазый помощник, свистя что-то на своем языке, возил их по дворцам, похожим на пряники, глазурью расписанные, и альковные барельефы обретали, с позволения сказать, плоть. Совокупления Эйсбара в конечном счете разочаровали – плоть казалась ему месивом, болотной жижей без дна и поверхности, которая не затягивала, а унаваживала, как грязевая ванна в санатории. Да, расслабляла до предела, точнее, без предела – но именно это и вызвало у Эйсбара раздражение. Его лишали позиции силы, поскольку отменялось само понятие силы. Ни победившего, ни побежденного. Эйсбара даже стошнило после первого местного телесного эксперимента, и дальше он старался практиковать воздержание.

Мать ребенка погибла в катастрофе на мосту вместе с двумя сотнями статистов. Сколь долго она прожила на съемочной площадке, теперь уж никто никогда не узнает – слонялась ли она по ней с самого начала или ее кто-нибудь привел в разгар съемок в поисках денег от «высокого белого человека». Видимо, она была одной из первых, с кем Эйсбар познавал науку местной горячительной гимнастики и кого за природную склонность к меланхоличному круженью вокруг известной «оси» Жоренька звал «чистая юла». А вскоре Эйсбара начали мучить сны, полностью повторявшие то, что происходило днем, но в черно-белом варианте – будто происходившее было проявлено и отпечатано на пленку. Явь и сон путались в голове, и, когда он смотрел в видоискатель камеры, у него иногда выступала испарина: он не понимал, что видит – вчерашний ли, завтрашний сон или подготовленную для съемки мизансцену? Надо ли кричать Гессу «мотор! начали!»? Или Гесс посмотрит на него, как на полного идиота? От пряной еды его то и дело лихорадило, он без конца жевал хининовые таблетки, однако это не помогало. Голова кружилась в самые неожиданные моменты. Иногда, когда влажный ветер нес его приказ – «Всем статистам сдвинуться вправо!», «Всем статистам подать влево!» – и бывший матрос, русский, нанятый переводчиком, свистел его слова на местном наречии, он ловил себя на том, что твердо не знает, где право, а где лево. Эйсбар находился в основном в двух состояниях – или злился, или забывался сном. Лишь на рассвете и на закате, когда в окружающей реальности проступала хоть какая-то логика, в соответствии с которой свет уступал темноте или наоборот, он мог сосредоточиться и рисовать планы для съемок.

Эпизод потасовки жителей деревни с колониальными солдатами готовили несколько дней. Достаточного количества белых лиц для средних планов британцев не нашли и решили снимать масштабную, густо населенную копошащейся массой людских тел сцену издалека. Возникла проблема: рекруты из белого населения – бывшие мелкие чиновники британской миссии – отказались от съемок, прознав, что эпизод будет сниматься на мосту.

– Мост дряхлый! Я бы не рисковал! – рявкнул во все горло старикан с красными прожилками на лице, и его послушали остальные храбрые британцы.

Стали советоваться с местным консультантом. Тот ездил в какое-то управление – или врал, что ездил, – привозил карты и чертежи, из которых выходило, что снимать все-таки можно. Мост нависал над мутной водой, по обе стороны от берегов реки поднимались лесистые горы. Консультант залезал под мост, вымерял стяжки, цокал языком, свистел и качал головой: «Да! Да!» Снимать Эйсбар собирался на закате – против красной тарелки солнца – и продолжать с наступлением темноты, чтобы статисты казались фигурками, вырезанными из черного картона. Многократно увеличенный кукольный театр теней. Были привезены и собраны мощные прожекторы, которыми предполагалось освещать вечернюю съемку. Почти все было готово. Эйсбар то и дело отодвигал оператора, заглядывая в глазок объектива.

– Может, сегодня сам встанешь у камеры? – спросил в конце концов Гесс. Эйсбар кивнул, и они поменялись местами. Дальнейшее Эйсбар видел через глазок видоискателя. Около сотни крестьян вышли на мост с одной стороны и десятка четыре солдат – с другой; включили прожекторы. Застрекотала камера и… остановилась.

– Вяло! Вяло идут! – закричал Эйсбар в рупор, как будто массовка могла его понять. Здесь она напоминала ему траву, податливую, трепещущую от дуновения ветра и безразличную. – Солдатам наклониться вперед, ружья вперед, идти как одно целое!

Матрос переводил, а Эйсбар злобно смотрел ему в лицо, пытаясь различить в птичьем квохтанье неведомого языка свои слова. Матрос замолчал и, обиженный, ушел в палатку.

– Это еще что такое?! – заорал Эйсбар. В группе людей, столпившихся на площадке, он искал глазами своего помощника, пока не вспомнил, что тот несколько дней назад исчез. Адовы куклы! Теперь надо идти извиняться перед переводчиком! Однако матрос уже возвращался, очевидно, приняв добрую порцию джина. Эйсбар приветственным поклоном елизаветинского театра пригласил его в кресло. Тот откланялся в ответ и уселся. Ритуал был соблюден – можно продолжать. Сняли еще дубль, который Эйсбару опять не понравился.

– Матвей Тимофеич, – наклонился он к переводчику. – Не могли бы вы им внятно объяснить, я имею в виду солдат, что надо идти в ногу. В ногу! Ать-два! Пожалуйста, съездите к ним в коляске, скажите доброе слово, как вы умеете.

Матвей Тимофеич горделивым жестом вытер усы и важно кивнул. Эйсбар и Гесс переглянулись, подмигнув друг другу. «Сейчас снимем, сейчас будет… знаю…» – бормотал себе под нос Эйсбар. Диск солнца приближался к горизонту. Эйсбар понимал, что на черно-белой пленке он будет казаться рисованным театральным задником – вот и хорошо. Ему захотелось сделать странную сцену, которая в неожиданный момент перевернет весь фильм, – циничную, пародийную. Акцент, меняющий на мгновение смысл всего происходящего. Это будет эпизод, который покажет комическое бесплодие массовых баталий. Театр теней, снятый в натуральную величину, – это и станет странным акцентом. Солнце зацепилось за горизонт, свет ушел из воздуха, включили прожекторы. Статисты двинулись: покачнулась и повлеклась волной толпа слева, маршем в ногу застучала каблуками переодетая в колониальную форму массовка справа. Мост вошел в резонанс с шагами марширующих. Камешек выпал из-под основания, потом еще один, и… центральный проем моста рухнул. Съемочный люд замер в оцепенении. На мосту началась паника. Статист с рыжим париком на голове, одетый английским офицером, балансировал на краю разлома, а потом рухнул за первой шеренгой солдат. Эйсбар не отрывался от видоискателя. Он опять не понимал: это завтрашний сон, сегодняшний или реальность? Быстро темнеющий воздух наполнился криками и визгом. Камера работала, пока не кончилась пленка.

Бомбейская британская газета обвинила Эйсбара в халатности, повлекшей за собой гибель двух сотен людей, и в том, что в минуты катастрофы камера продолжала работать и шли съемки. Последнее обвинение Гесс опроверг, заявив, что он, как оператор, находился в стороне от камеры и, значит, она была выключена. Однако британцы готовы были раздуть большой конфликт и под сурдинку выдворить русскую съемочную группу из страны. Как вдруг публикации прекратились. Эйсбар решил, что не обошлось без дипломатических ухищрений князя Долгорукого, который, впрочем, напрямую ему ничего не писал. Тем не менее легкое похлопывание по плечу невидимой дланью Эйсбар почувствовал. И это было неприятно.

Через два дня после аварии на пороге его дома появилась старушенция в оранжевом сари, которая стала тыкать ему в нос цветастой авоськой. Авоська пищала. Эйсбар пустил старуху в дом, дабы избежать непонятного спектакля на улице. Пришлось призвать матроса-переводчика, который выслушал хлопотунью и сообщил: «…Мать ребенка покоится на дне реки вместе с другими великими актерами, а начальник театра – это они вас так величают – должен взять дитя». Эйсбар пожал плечами: этого еще не хватало. Старушенция ловко пронырнула вглубь гостиной, к столу, и развернула кулек. Эйсбара охватило чувство брезгливости, которое усилилось, когда он бросил взгляд на сморщенное тельце. Брови домиком. Один глаз карий. Другой зеленый. Как у самого Эйсбара. Как у его отца.

– Она говорит, что мать ребенка, упав в реку, реинкарнировалась в рыбу и солнечные лучи будут греть ее через толщу воды, – произнес переводчик.

– Да, ладно тебе, Матвей, нести эту чушь про реинкарнацию, – зло ответил Эйсбар.

Дальше – формальности. Матвею Тимофеичу за молчание было выплачено вознаграждение, которое он благосклонно принял. Для ребенка нашли кормилицу. Эйсбар поселил ее в дальней комнате. С помощью телеграмм, в изобилии отправленных из Бомбея и с борта парохода, на котором через две недели Эйсбар отбыл в Россию, были сняты две комнаты в доме Беланже на Арбате и нанята помощница. Не очень верилось, что «существо» – так Эйсбар называл про себя ребенка – выживет в северном городе. Впрочем, он не очень этого хотел.

Дома его ждал хлам, осевший в комнатах с момента сборов, и телеграмма, подписанная секретарем князя Долгорукого, товарища министра по вопросам идеологии. Князь ждал его к себе по прибытии; синематографические материалы по описи должны были быть сданы в студийную контору. «Ах, Долгорукий – всюду-то у него руки», – злобно пробормотал Эйсбар и, рухнув в свое любимое продавленное кресло, достал портсигар, свернул сигарку, вдохнул дым с холодной фиалковой отдушиной – и только теперь огляделся. Декорации закончившейся жизни. Ворох черновиков к фильму, который теперь вызывает оскомину скуки. Две потрепанные книжки сценария об обитателях пивнушки на Рогожском рынке – помнится, хотелось за него взяться, чтобы попугать того же Долгорукого злобными алчными физиономиями революционных деклассантов. Брошенные вещи пахнут старостью. В стекле книжного шкафа узкая фоточка Ленни Оффеншталь: подпрыгивает на одной ножке – эдакая цапля-гимназистка, гвоздик в шляпке, который оказался очень крепким, судя по слухам. Впрочем, у этой девчонки было главное – совершенно естественная, безоговорочная смелость. Найти ее? Нет, веселое, свежее, безоглядное – это, пожалуй, сейчас не для него, слишком будет походить на выстрел в упор.

Он встал, подошел к шкафу – распахнул дверцы: на вешалках затихли висельники в виде темных костюмов, две черные блузы, синее бархатное пальто с собольим воротником – форсил после оглушительного успеха «Защиты Зимнего». Поморщился – теперь эти мрачные цвета вызывали брезгливость. Надо было и правда сбежать там, в оранжевой Калькутте – потеряться, раствориться, купить немецкий фотографический аппарат и наняться к какому-нибудь англичанину снимать события в местном клубе или роды маленьких наследников больших изумрудов. Назвать ателье «Одно мгновенье на закате».

Так, не расстегнув чемоданы, он и уснул, не раздеваясь, на диване, закутавшись в старый плед. Проснулся на рассвете, вышел на морозный воздух, узнал у дворника, в какой ресторации можно получить завтрак.

Когда князь Долгорукий пришел в присутствие – после несколько внушительных порций кофе с молоком и армии булочек с медом, от которых его напрасно пыталась отучить обворожительная Лизхен, – ему сообщили, что господин Эйсбар был утром, не дождался и теперь вернется после обеда. Князю любопытно было взглянуть, как изменила лучшего режиссера империи заморская страна. Безусловно, на съемки он заслал сексота-переводчика. Кажется, Эйсбар жаловал Матвея Тимофеевича Птицына, любившего представляться «клиенту» матросом. Жовиальный человек – завитые усы, уютная основательность: таким неврастеники сразу доверяют. Надежный Матвей Тимофеич и руководил погрузкой пленок.

До последнего момента Долгорукий не верил, что Эйсбар вот так просто возьмет и вернется в Россию. Он прекрасно помнил наполненный ненавистью взгляд Эйсбара в тот день, когда из знаменитой ныне «Защиты Зимнего» именно он, Долгорукий, приказал изъять эпизод, в котором буйная фантазия автора обрекала царскую семью на смерть. А тапер омерзительно ловко и «выразительно» обыгрывал в высоких октавах стоны великих княжен! Ничего святого! Тапер лишился ангажемента пожизненно, а Эйсбар, как подтвердилось, слишком хорошо покупается на бюджеты помпезных постановок. Сверкнул ядовитым взглядом и стерпел. Фрагмент пленки успели вырезать прямо перед премьерой, когда публика уже прогуливалась по фойе Мариинки, а режиссер принимал поздравления. И ведь был, каналья, приглашен в царскую ложу для благосклонной благодарности. И ведь вовремя выявили крамольную фантазию! Страшненький эпизод – зачинщики переворота, будто бы вырвавшие у Временного правительства власть, решаются на полное изничтожение царской фамилии и сбрасывают тела в шахту. Талантливо снял зверье беспардонное – «яркий визуалист», так кажется, его критики величали. Чуть не прохлопали. Однако успели – работали грубо: пленки резали прямо в проекционной. Ах, был бы у Эйсбара нечаянно пистолет – начал бы палить прямо из ложи, увидев, что его гениальное творение, видишь ли, обкорнали. Ох уж эти авторы – цирк амбиций, и амбиции те скачут, как зайцы на сковородах, да как слоны топают!