Текст книги "Мадам танцует босая"

Автор книги: Марина Друбецкая

Соавторы: Ольга Шумяцкая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Когда авто остановилось на Неглинке у дома Ленни, он попытался удержать ее, крепче прижав к себе, но она ловко выскользнула из его объятий, повернула ручку дверцы и выпорхнула на улицу.

– Я зайду? – спросил Эйсбар и тут же, не дожидаясь ответа, полез наружу. Ответ подразумевался. Разумеется, он зайдет, как заходил всегда.

– Завтра, завтра, – отмахнулась Ленни и побежала к подъезду.

Эйсбар с удивлением смотрел ей вслед. Она бежала, увязая каблучками в мокром ноябрьском снегу, размахивая длинными рукавами великоватой ей шубы, один раз чуть не упала – Эйсбар сделал инстинктивное движение, чтобы броситься к ней, – но, покачавшись на одной ножке, удержала равновесие и вознеслась на порог. Замерла. Эйсбар ждал. «Оглянется или нет? Спорю, что оглянется», – сам себе сказал он. «Оглянуться или нет?» – думала Ленни. Оглянуться ужасно хотелось. Смотрит или не смотрит? Ждет или не ждет? Вернуться, вытащить его из авто, увлечь за собой в теплый кокон квартиры. Она уже начала поворачивать голову, но – тряхнула своим островерхим колпачком, рывком распахнула дверь и, не оглядываясь, скрылась в глубине подъезда.

Эйсбар откинулся на спинку сиденья. «Вот чертовка!» – усмехнулся он, хлопая по карманам пальто в поисках забытых на летном поле спичек и папирос.

Глава 3
Ожогин читает газеты

Страус хрустальноглазый подвида «масайский» расхаживал бы – дай ему волю – по всей огромной квартире Ожогина, если бы его не закрывали в одной из дальних комнат. Однако часто дверь забывали захлопнуть, и страус вышагивал в коридор и дальше – в гостиную, – любопытный весельчак, всем даст совет, всем приветливо кивнет хохолком, у всех склюет с ладони крошки сдобы. Таким в прошлом был и сам хозяин дома – Александр Федорович Ожогин. Теперь же он скорее походил на другого своего постояльца – спаниеля Буню (Бунчевского), существо насупленное по причине неотступного обжорства, праздно шатающееся из комнаты в комнату с очевидной целью: прилечь на одну из пыльных напольных подушек и задремать. Страуса с полгода назад притащил Ожогину Маяковский, страстно желавший «сниматься для экрана», стать не только идолом поэтов, но и светящимся идолом кино. Соратники по перу навели его на дом Ожогина. Большеголовый, высокий, спортивный, позволивший недавно снять себя в фоторекламе футбольных мячей, Маяковский тащил упирающегося страуса, ухватив за тонкую шею, и хохотал на всю улицу. Таким образом он решил отблагодарить Ожогина за то, что тот отдал один из своих старых подмосковных павильонов под съемки фильмы по сценарию поэта.

Богему Ожогин не жаловал, а страуса приветил, выделил ему отдельную комнату и кормил с руки. Вообще, живность его привлекала теперь больше, чем люди. Гигантский аквариум, занимавший когда-то одну из стен кабинета, был перенесен в библиотеку и расширен. Теперь он занимал почти всю комнату, делая ее своего рода аттракционом для посетителей дома, если бы таковые водились. Ожогин почти никого не принимал и почти никуда не выходил, просиживая целыми днями у стеклянной стены от пола до потолка, за которой в зеленой жиже ухала головой о водоросли рыба-кот – «подводная подушка», как звал ее Чардынин, – да и помельче пучеглазых плавунов в этом домашнем водоеме водилось немало: алых, пестрых, полосатых, с невиданной и невидной глазу прозрачной кожей, сквозь которую проглядывали кости и внутренности. Аквариум построили год назад, когда Ожогин неожиданно и ненадолго осветился и повеселел. Тогда был призван архитектор из мастерской Федора Шехтеля, уговоривший Ожогина сделать на втором этаже квартиры – аккурат над библиотекой – прозрачный пол из твердого стекла.

– Идешь, а под ногами чистая уха кривляется, хоть водку туда из специального краника добавляй, – удивлялся Чардынин и надеялся, глядя на эту разноцветную уху, что Саша крякнет, почешет в затылке и снова возьмется за дело. Достроит павильон на Петроградском шоссе. Расчехлит новую партию юпитеров, что доставили с фабрики год назад. Но возле павильона по-прежнему валялись в пыли груды битого кирпича, а осветительные приборы черным сумрачным леском теснились в углу на складе. Сам Чардынин после того, как Ожогин отошел от дел, вдруг постарел, обмяк. Звал его к себе управляющим Студенкин, звало семейство Антик, издатели, которых футуристы уговаривали открыть кинофабрику. Но Чардынин ни к кому не пошел. Остался с другом.

За полтора года, прошедших со смерти Лары, Ожогин запустил только три картины, одна скучней другой, – как будто специально хотел, чтобы зрители громче свистели, да топали ногами, да гадили на пол шелухой от семечек, да обжимались в темноте. Студенкинский «Годунов», срыв которого так тщательно готовил Чардынин, провалился сам. Недотянули до конца – бросили съемки на полпути. Чардынин нервничал, умолял Ожогина продолжить, но тот лишь отмахивался: отстань, не до того. И к конкуренту, и к киноинтригам он полностью потерял интерес. Впрочем, как и ко многому другому. Он теперь почти всегда пребывал в состоянии сонного полузабытья. Иногда в памяти брезжило смутное: тело, распростертое на кровати, кровь… Тело никакого отношения к Ларе не имело. Лара просто исчезла, и все. Помнил еще какую-то вертлявую девчонку, пигалицу, которая металась между ним и кроватью в спальне Лары, хватала за плечи, куда-то тащила. Девчонка потом заходила несколько раз – так сказал Чардынин, – сам Ожогин этого не помнил. Лежал в горячке. Одно время даже опасались за его жизнь, но он выжил, через месяц начал подниматься с постели, только никак не мог понять – зачем выжил, для чего. Впрочем, может быть, именно горячка Ожогина и спасла. Ведь мертвой он Лару так и не видел. Хоронили без него. А если бы видел, кто знает, удалось бы ему не сойти с ума?.. Горничные, не стесняясь, болтали при нем, как будто он какая-нибудь бесчувственная болванка, – о следствии, о чинах криминальной полиции, с утра до вечера заполнявших в те дни квартиру, о том, как ворошили вещи Лары, рылись в ящиках и шкафах, перебирали драгоценности и бумажки, искали посмертную записку, вызывали домашних на допросы. Ожогин слышал, но реагировал индифферентно.

За эти полгода он забросил не только дела, но и себя самого. Немногочисленные оставшиеся знакомые, быть может, не очень замечали произошедшие в нем перемены, однако сам про себя он все знал. И прежде человек большой, дородный, которому всегда было тесно в любом пространстве еще и потому, что все вокруг заполнялось его веселой витальной силой, теперь он и телом, и душой стал рыхлым, нездоровым, вялым. «Весь как одна сплошная брыла», – подслушал он случайно слова, которые горничная говорила своему ленивому хахалю.

Зеркала в дом так и не вернулись, осталась только дверная зеркальная переборка в гостиной, в сторону которой Ожогин редко поворачивался. Кое-как, не понимая, кому это надо, он пытался обихаживать свое заброшенное неуютное тело. Брился нечасто – хорошо, если через день. Тупыми канцелярскими ножницами неумело подстригал ногти. Ходил дома в одном и том же истертом халате. В старые годы по три раза в день менял белоснежные сорочки. Обслуживали его прислужницы Лары – маникюр, педикюр, дело французское и приятное. Каждое утро приходил куафер с бритвой и французским одеколоном. Брил, хлопал горячим полотенцем по щекам. Захаживали на его половину и Ларины массажистки. Сама Лара за этим следила – когда вспоминала, конечно, но все-таки… Кстати, она не любила у него шершавых пальцев: «И так у тебя, душа моя, руки тяжелые стали, как какие-нибудь медные инструменты, а еще и пальцы шершавые. Это все твои газеты! Я, кажется, говорила тебе, Алекс, не читай за обедом газет! От них только грязь! И бумага как наждак». Алексом – на англо-американский манер – Лара иногда называла Александра Федоровича. Готовилась к Голливуду. Он поставил себе за правило не думать ни о ней настоящей – Раиньке, ни о госпоже Рай. И в снах она, слава богу, не приходила. А если и появлялась, то мелькала где-то на периферии кадра. Как-то снилась Ницца, набережная, вечерело – быстро-быстро темнело, будто наверху одну за другой тушили люстры. Зажглась цепочка маленьких огоньков – справа, на горном склоне, вдали. Там по дороге двигался автомобиль. Два больших желтых огня – фары, – как светящиеся узбекские дыни, выплывали из темноты. И было ясно, что за рулем путешествует она, Лара, откидывает голову в шелковом платке назад, смеющаяся, довольная теплым ночным ветром. Одна.

Маяковский, одно время зачастивший в дом Ожогина и почему-то пропагандировавший отращивание усов, водил его в публичные дома. Сначала хотел затащить в клуб новоявленной «свободной любви», уверял, что там поэтессы «такое делают из авангардных побуждений!» и что «озон футуристической революции» декларирует натиск и естественность. Потом понес что-то про «простые позы», отчего Ожогин покраснел.

– Увольте от бесплатной свободы – лучше с кошельком.

Ходили в старомодные номера, с бархатом и хорошей сервировкой напитков. Маяковский паясничал, потом надолго пропадал. В номерах Ожогину не понравилось: и дама своими ужимками, и интерьер, все слишком напомнило совсем старые, первые съемки. Декорации, грим, эффектные позы. Да еще жрица любви нашептывала, что когда-то подвизалась актриской. Еле ноги унес.

Ожогин подлил себе чаю из самовара, бессмысленно блестевшего круглыми глупыми боками, и развернул газету. «Воровство в дачных поселках». Незачем оставлять в летних домах красивую мебель. «Новая модель патефона». Было бы неплохо подарить кому-нибудь патефон, да хоть бы и Чардынину. «Судебный процесс г-на Гуляева». Мимо. Политические новости – мимо, мимо. «Натурбюро Ленни Оффеншталь». Ожогин остановил взгляд на рекламной картинке: комод, из разных ящиков которого выглядывают головки в забавных шляпах, из одного свешивается нога в ботинке с висящими шнурками, из другого торчат женские ступни в балетных тапочках с пробками. Да, конечно, Ленни Оффеншталь. Та самая пигалица. В тот день она приносила ему фотографии натурщиков. Кажется, именно она выпустила на экраны этого жеманного красавца, как его… Жорж… Жорж… Да бог с ним! Вот уж стрекоза – прямо Дюймовочка в коллекцию Манскому. Закрывала ему глаза, когда Лара… И потом… Он с усилием вспоминал. Кажется, приходила еще несколько раз, когда он начал выздоравливать. Сидела, показывала какие-то чудные фотографии, щебетала… Пыталась отвлечь, развлечь. Он никак не мог сосредоточиться на ее быстрых-быстрых рассказах. В какой-то момент устал, закрыл глаза. И было еще что-то очень неприятное. Что? То, что посторонняя девица стала свидетелем… Да, да, чужой человек, затесавшийся случайно в чужую беду. Он отчетливо понял, что больше не хочет, чтобы она приходила. Это было не ее горе. Когда он открыл глаза, она сидела с застывшим испуганным лицом и смотрела на него. Молчала. Как будто все поняла. Быстро встала, собрала свои фотографии, глухо пробормотала: «Извините!» – и выбежала из комнаты. Больше не появлялась. Он так никогда и не узнал, что в тот момент она прочитала на его лице.

…Газета, шурша, упала на пол. Ожогин сделал усилие и выплыл из воспоминаний. Поднял газету, уставился на очередной заголовок. «Праздник воздухоплавания». Радости бесстрашных весельчаков. Даже и завидовать храбрецам глупо. На последней странице – информация по ипподрому. Ожогин хотел было отложить газетные листы, тем более что явился Буня и с видом академика, недовольного состоянием дел во вверенной ему институции, исподлобья смотрел на полосатый ожогинский халат. Псина традиционно грустила, и лишь шелковые кисти пояса, которые свешивались с кресла до пола, могли дать ему надежду на небольшое просветление. Ожогин потряс кистями перед собачьим носом, но вдруг снова вернулся к первой странице. На что-то он хотел обратить внимание, однако патефон его отвлек. «Государственный заказ… Конкурс на сценарий и режиссуру фильма „Защита Зимнего“. К пятилетию со дня избегания большевистской катастрофы». Что это они удумали? Государственное, удиви нас, господи, финансирование? Однако! Такого, кажется, еще не бывало. Да, и немало обещают. Обещать-то обещают, а помним мы, сколько дала казна на продолжение строительства железной дороги через Сибирь в Азию – могулам пришлось в свои кошельки лезть. Но козырь хороший. «…Приглашаем принять участие…» Что, к ним и Гриффит едет? И Абель Ганс? И Жорж Мельес? И Мурнау? Ну, врут, как пить дать врут! Хорошо еще Чаплина не приплели! А может, и не врут? Что выдумали: «…публика может голосовать за любого режиссера, и в связи с этим в кинотеатрах будут показаны пленки, которыми режиссеры готовы защищать свои кандидатуры…» Реклама парламентарного правления – прелестно!

А между тем где-то в районе сердца у Ожогина пробежал холодок. Еще раз. И еще. Сдавил грудь. Он читал про то, что «…наш русский режиссер Сергей Борисович Эйсбар, известный документальными новациями в киножурналах, отчаянными победами на фронтах киносъемочной войны, тоже примет участие в конкурсе… в его киноленту для голосования вошли…». Что это? Зачем? За что? «…вошли помимо прочего удивительные кадры! Последняя съемка несравненной дивы Лары Рай, которую г-н Эйсбар сделал в день печально известного пожара на кинофабрике А.Ф. Ожогина и которую никто никогда не видел! Все поклонники таланта Лары Рай и синематографической живописи… Характер Эйсбара известен – он неумолим… его камера может быть клинком или микроскопом…» Да, он неумолим. Как точно сказано – неумолим. И камера его, конечно, клинок. Самый острый и убийственный, какой только можно себе представить.

Ожогин медленно отложил газету, протянул руку к колокольчику, позвонил и попросил одеваться. Костюмная пара. Белый воротник под горло. Запонки. Он одевался быстро, сосредоточенно. Он не думал о том, что делает и зачем, просто твердо знал, что надо делать в этот момент. Сейчас он оденется, потом выйдет из дома, сядет в машину, поедет… Куда? Потом, потом. Он узнает это потом. Знание придет само. Вдруг Ожогин вспомнил, что скалапендры в ящиках смешного мультипликатора Збышека напомнили ему упражняющихся на турникетах солдат – палочки ног-рук складываются-раскладываются то в одну сторону, то в другую. Вот и он сейчас вел себя, как снабженный особым заданием солдат – узнать, добыть, посмотреть.

Хлопнула дверь дома, потом – машины. Цветные авто – васильковое и алое – уже два года как пылились в гараже. Ездил Ожогин теперь в черном «бьюике» и только с водителем. Неуверенно чувствовал себя за рулем. Сев в машину, он, не задумываясь, назвал шоферу адрес. Плющиха. Кинотеатр «Луна». В газете говорилось, что именно там проходит демонстрация конкурсных пленок. Выйдя из машины у входа в «Луну», он быстро, не глядя по сторонам, прошел через фойе в задние комнаты. Без стука вошел в кабинет директора. Директриса, пожилая дама из бывших театральных актрис, узнала его, озабоченно всплеснула руками, стала перебирать программки, озираясь, будто в поисках подмоги, пряча от него глаза. Чего-то испугалась, хотя Ожогин только задал вопрос про сеанс рекламной ленты Эйсбара.

– Да ведь перенесли показ-то! В «Пегас», на Тверскую! Давали дополнительное объявление. Верно, вы читали старую газету, – прокричал мальчишка, споро кидавший пленки в круглых металлических банках с полки на полку в маленькой комнатке, где ветвилась махина проекционного аппарата.

Ожогин молча развернулся, механическим шагом прошагал сквозь фойе в обратном направлении. Снова хлопнула дверь – кинотеатра… машины… Водитель не выключал мотора, будто почувствовав, что разворачивается гонка, неостановимая и неотвратимая, и сразу рванул с места, как только Ожогин опустился на сиденье.

– В «Пегас», – бросил он почти беззвучно. Крупными хлопьями пошел предновогодний декабрьский снег.

У входа в «Пегас» зажигали фонари, но свет в фойе еще был выключен – сеанс ожидался только через два часа. Ожогин не стал слушать объяснений юноши в форменной курточке и, не останавливаясь, пошел наверх по чугунной – ступени в вензелях – лестнице. Дал сонному механику сотенную бумагу. Показал рукой на металлическую коробку, на крышке которой значилось грубыми мазками масляной краски – «С. Эйсбар. Защита».

– Заряжай!

Механик положил купюру на полку, к журналу с потрескавшейся обложкой, взял коробку, ударил ее торцом об пол – заклинило крышку, – открыл и стал заряжать пленку в аппарат. Ожогин посмотрел на то, как в неверном свете желтой электрической лампочки слегка поблескивает эмульсия, развернулся и пошел в зал.

В зале он был один. Прошел в середину второго ряда, снял пальто, уселся. Механик следил за ним в свое маленькое окошко и, как только Ожогин расположился, запустил пленку. Пронеслись, проскрипели ненужные похороны японского дипломата, заслонившие весь кадр гигантские скульптуры бойскаутов с книжками в руках и сачками для ловли бабочек – новейшее архитектурное излишество на одном из московских домов, проплыло тяжелое брюхо дирижабля… Ожогин не понимал, что происходит на экране. Он ждал. И вот… Экран заполонил нежный дым и сквозь него, точнее вылепленные им, возникли очертания ее лица. Лицо плыло навстречу камере, как облако, и казалось, что оно вот-вот растворится, рассеется, исчезнет. Таким невесомым, неземным, призрачным оно было. Вдруг его черты исказила гримаса ужаса. Что-то вспыхнуло. Над ее головой возник золотой сияющий нимб. Несколько секунд он стоял, освещая ее искаженное лицо странным зловещим светом, кидая на него отблески безумия, выхватывая из зыбкого тумана случайные ненужные предметы. Кусок картонной вычурной декорации осветился и погас. Высокий столб с фонарем, что стоял в глубине площадки, покачнулся и упал. Мир рушился вокруг ее застывшей в ужасе фигуры с воздетыми руками. Аппарат застрекотал. На экране побежали пустые, перечеркнутые крест-накрест кадры. Пленка кончилась. Погас луч проектора. Полоску света, пробивавшуюся сквозь щель в двери, пересекла мышь. Ожогин машинально проследил взглядом, куда она бежала. Теперь он действительно оцепенел. Долго сидел, уставившись неподвижно в пол, и не мог подняться. Как оказался в автомобиле, не знал. Шофер вопросительно оглянулся на него и, не дождавшись приказа, повез домой. Ожогин вылез около подъезда, тихо и аккуратно закрыл дверь авто. Смиренно ждал, пока откроют входную дверь. Зачем-то поклонился горничной. Не сняв пальто и галош, прошел в Ларину спальню. Застыл на мгновение возле кровати. Закрыл глаза. Вспомнил, что не зря ему недавно снилась Лара, проносящаяся в креслице карусели высоко над землей. Подошел к туалетному столику. Выдвинул верхний ящик. Ящик выкатился плавно, будто ждал его руки. Сверху лежал маленький пистолет с изумрудом на рукоятке. Ожогин вынул его. Проверил, заряжен ли. Пистолет был заряжен.

Глава 4
Маленький пистолет с изумрудом

В тот день Эйсбар протелефонировал Ленни утром, попросил прийти в студию, подобрать для него негативы, которые хранил в пыльных коробках на антресолях. Сказал, что сам вернется с кинофабрики часа в три. Так часто случалось и раньше. Ключ от студии он дал Ленни в самом начале их знакомства. Она знала, что без разрешения в студию являться нельзя – это не проговаривалось, но подразумевалось, – и никогда не злоупотребляла доверием Эйсбара.

Его жилище, в котором он спал и работал, теперь представлялось ей совсем в другом свете. По разбросанным чертежам, книгам, что валялись вокруг дивана, двум треснувшим кофейным чашкам, одежде она узнавала его характер и привычки быта. Многое удивляло ее. Он не был особенно аккуратен. Вещи в этой большой сумрачной комнате валялись как попало. Однако рабочий беспорядок его стола был беспорядком превосходного качества. Карандаши, бумага, резинки, чернила, тушь, перья, фотографические приспособления – все было куплено в самом дорогом писчебумажном магазине в Столешникове. Так же обстояло дело и с личными вещами, которых насчитывалось весьма невеликое количество. Он не держал дома ни посуды, ни еды. Из всей утвари лишь две чашки, спиртовка и кофейная турка стояли на посудной полке. Он, очевидно, был равнодушен к быту, однако его равнодушие не распространялось на одежду. Его рубашки были дорогого полотна, костюмы – богемный вариант: твид, фланель, вельвет – пошиты у дорогого портного. Ленни знала, что он много тратит на прачку. И вместе с тем с удивлением обнаружила, что у него нет ни домашней куртки, ни халата, ни пижамы. Он спал голым, утром вскакивал, обливался за ширмами холодной водой, выпивал чашку кофе и через пять минут был готов выйти из дома. На ее робкий вопрос, не купить ли ему шелковый халат и, быть может, пара тарелок тоже не помешает, он засмеялся: зачем мне это?

…Ленни стояла посреди комнаты у большого стола, заваленного снимками, чертежами, рисунками, и перебирала негативы, когда на лестнице послышались его торопливые шаги. Он вошел стремительно, сорвал с себя пальто, с сосредоточенным выражением лица приблизился к ней сзади, развернул лицом к себе и опрокинул спиной на стол. Быстрым точным движением стянул с нее чулки и кружевные панталончики, задрал платье и положил ее ноги себе на плечи. Он действовал молча. Ленни не успела понять, что происходит – в руках она еще сжимала ненужные негативы, – а его тяжелая горячая ладонь уже легла на ее живот. Он с силой провел по животу снизу вверх, и по телу Ленни волной прошла сладкая судорога. Она застонала. Лицо Эйсбара побледнело и исказилось. Он был неистов, почти груб. Ленни стонала все громче и громче, дугой выгибаясь над столом, и наконец закричала от боли и наслаждения.

– Кричите, кричите, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Открыв через несколько минут глаза, она увидела опрокинутое над ней совершенно спокойное лицо. Опершись о стол, он с интересом наблюдал, как она приходит в себя. Ленни дотронулась до его руки, которая только что, обжигая, ласкала ее. Та была холодна. Эйсбар приподнял Ленни, посадил на стол, стянул через голову платье, чертыхнувшись, когда пришлось расстегивать какие-то крючки, подхватил ее под мышки и, как куклу, перенес в постель. Лег рядом и закурил, глубоко, с наслаждением затягиваясь, медленно выпуская дым, широко откидывая в сторону руку с сигаретой, а другой поглаживая Ленни по спине. Она притулилась к его боку и положила голову ему на грудь.

– Вот что я хотел вам сказать, милая Ленни… – начал Эйсбар.

– Что же? – в ленивой истоме промурлыкала она.

– Думаю, ни вам, ни мне не нужны неприятности.

– Неприятности? – Ленни приподняла голову и взглянула на Эйсбара удивленными горячими глазами.

– Я имею в виду ненужные случайности.

– Я не понимаю вас, Эйсбар.

– Ликвидировать беременность очень хлопотно, накладно и неприятно. Лучше позаботиться об этом заранее.

Ленни высвободилась из рук Эйсбара, села к нему спиной, подтянула к груди колени, уткнулась в них лицом и обхватила руками. Он продолжал гладить ее спину.

– А почему бы вам самому не позаботиться об этом? – холодно осведомилась она.

– Помилуйте, что же я могу сделать! То, что придумано в этом деле для мужчин, так несовершенно, что может причинить вам боль. Вы ведь такая нежная… ранимая… я так за вас боюсь…

Он приподнялся и провел вдоль ее позвоночника губами. Она поежилась и засмеялась.

– То есть вы предлагаете мне на манер средневековых матрон прикладывать вишневую косточку к бедру? Или все-таки морскую губку, пропитанную крокодиловыми экскрементами – они, знаете ли, обладают высокой кислотностью и насмерть разят нежелательных лазутчиков… Другое дело, что несколько накладно тут у вас в мастерской держать крокодила. Хотя вон там, в углу, почему бы не устроить небольшой террариум… – Эйсбар на мгновение замер. Он не ожидал такого подготовленного отпора со стороны Ленни. – Удивительный вы человек, Эйсбар! – между тем продолжала она. – Иной раз слушаешь вас и не знаешь, то ли смеяться, то ли чайником в вас запустить.

– За что же?

– Вероятно, за то, что все эти мужские несовершенства неудобны прежде всего вам самому.

– Запускайте, чем хотите, хоть чайником, хоть кофейником, только посоветуйтесь с Лизхен. Она вас просветит.

– Лизхен, безусловно, кладезь информации, хотя… Вам не кажется, Эйсбар, что в подобной ситуации мужчины иногда говорят с женщинами о свадьбе, а не о контрацепции?

Эйсбар расхохотался.

– Да вы за меня не пойдете!

– Почем вы знаете? Вдруг пойду?

– Вам что, нужна семья? И какой из меня, прости господи, муж! И какая из вас жена! Захотелось свить гнездышко?

Эйсбар болтал просто так, лишь бы болтать, словно детскими мячиками, забрасывая Ленни словами. Но она задумалась. Думала долго.

– Нет, – наконец сказала она серьезно. – Я не хочу вить гнездышко, тем более оно у меня уже есть. Кстати, один дружочек там уже живет. Второй был бы перебором. Согласитесь, Эйсбар, количество мужчин в доме не должно превышать разумной цифры. Одной штуки достаточно.

– И отчего это вы, Ленни, не любите Жориньку? – спросил Эйсбар, радуясь поводу сменить тему.

– Ну что вы! Я его очень люблю, как любят плюшевых обезьянок. Он такой забавный. Без него было бы не в пример скучнее. Над кем бы я смеялась?

– Ах, Ленни, Ленни! Маленькая вы девочка! Жоринька ваш – лицемер и развратник. Ничего-то вы не понимаете в людях! – воскликнул Эйсбар, досадуя на то, что она слишком хорошо его поняла, и снова привлек ее к себе.

Ленни уткнулась носом в его грудь и улыбнулась. Он действительно удивительный человек. Ее все поражало и – с недавних пор – возбуждало в Эйсбаре. Например, то, с какой легкостью, непринужденно, без запятой он переходил от страсти к деловитости, а от нежности к иронии. То, как точно и жестко отделял работу от любви, оставляя последней роль приятного гарнира к основному блюду, что, впрочем, нисколько не обижало Ленни, а, напротив, восхищало. Она – вот глупая очарованная душа! – принимала его цинизм за прямоту натуры и, хоть зачастую отбривала своим острым язычком, грозясь запустить в него чайником, однако гордилась его честностью перед жизнью и самим собой. В устремлениях, их выражении и достижении, в желании оградить себя от всего ненужного, лишнего, неудобного, в равнодушии к чужим чувствам он был абсолютно беззастенчив. Если ему хотелось быть нежным, он мог опуститься и до сантиментов. И тут же становился твердокаменным, когда время нежности истекало и пора было брать в руки камеру.

Эйсбар загасил сигарету, обхватил Ленни и осторожно перевернул так, что она оказалась под ним, как в темной жаркой берлоге. Провел языком по ее губам, и они распустились, словно цветок.

– Лен-ни-ма-лень-ка-я-де-воч-ка, – прошептал Эйсбар, играя с Ленни, как с котенком. То принимался поглаживать ее крошечную грудь, водя пальцем вокруг заострившихся сосков, то усаживал высоко на подушках и выцеловывал узкие мальчишеские бедра, то забирался кончиками невесомых пальцев в самые укромные местечки, а то вдруг переворачивал на живот и щекотал между лопатками.

– Лен-ни-бар-хат-на-я-спин-ка, – приговаривал он, и Ленни урчала в его руках, истекая негой, погружаясь-погружаясь-погружаясь в сонное сладкое забытье.

Они спохватились, только когда начало темнеть. Через полчаса в «Пегасе» начинался показ конкурсной работы Эйсбара.

– Не успеем! – в панике крикнула Ленни.

– Успеем, если возьмем таксомотор, – Эйсбар кинул ей платье и белье. Путаясь в рукавах, натягивая белье наизнанку, обрывая застежки, она судорожно спешила одеться. – Ах, да пустите, я сам! – покрикивал Эйсбар, вертя ее перед собой. – Повернитесь спиной. Все ваши маскарадные костюмы. Тысяча крючков. К чему они, хотелось бы знать! – ворчал он и целовал просвечивающую между крючками полоску нежной кожи.

Они скатились с лестницы и выскочили на заснеженную улицу. Эйсбар толкал Ленни вперед, держа, как ребенка, за воротник шубы. Она перепрыгивала через сугробы, высоко выкидывая ножки в шнурованных ботинках, и хохотала. На выходе из арки заметила краем глаза массивную фигуру, с ног до головы усыпанную снегом, что жалась к стене. Что-то смутно знакомое почудилось Ленни, она хотела оглянуться, но Эйсбар уже тащил ее дальше.

Ожогин долго глядел вслед Ленни и Эйсбару, скрывшимся за снежной пеленой.

Теплело. Снегопад, начавшийся днем, становился все сильней. Воздух будто застыл. Снег падал ровно, густо, отвесно. Плотный и влажный, он тяжелой массой ложился на дома, авто, театральные тумбы и фонарные столбы, искажая контуры предметов, лохматой собачьей шапкой нахлобучивался на головы людей, толстой попоной покрывал лошадиные спины. Впрочем, на улице было почти безлюдно. Редкие извозчики тащились еле-еле, лениво постегивая лошадей, вязнущих в пористых губчатых сугробах. Не было видно ни зги. Фонари, пытаясь пробиться сквозь стену снега, источали тощий размытый бесполезный свет. Рука, протянутая вперед, словно растворялась в белесой взвеси. На углу Тверской и Камергерского образовался чудовищный затор. Столкнулись два авто, полностью перекрыв движение. Из-за аварии три извозчика и еще одно авто не смогли проехать к Художественному театру. Репортер «Московского муравейника», случайно оказавшийся поблизости, наблюдал эту сцену и, зайдя в ближайший трактир и спросив рюмку водки, тут же написал корреспонденцию, в которой пенял московским властям на то, что те «игнорируют автомобильный вопрос», и утверждал, что «количество авто скоро достигнет такой цифры, что главные артерии столицы окажутся закупорены». Корреспонденция заканчивалась фразой: «Извозчики ругались страшными словами».

Ожогин стоял у арки недолго, с полчаса, но снег успел густо засыпать его непокрытую голову и плечи. Он ничего не замечал, с нервическим напряжением всех чувств ожидая того момента, когда увидит Эйсбара. Он не думал о том, сколько ему придется ждать. Эйсбар мог выйти из дома и через час, и на следующее утро. Мог, напротив, не вернуться этим вечером в мастерскую. Ожогину было все равно. Он ждал. Его рука, глубоко засунутая в карман пальто, сжимала маленький серебряный пистолет с изумрудом на рукоятке.

Он вышел из дома час назад, забыв надеть шапку, и, не ощущая холода, пошел в сторону Якиманки. Никто не встретился на его пути. Горничная болтала с кухаркой на кухне, и из квартиры он выскользнул незаметно. Дворник храпел в дворницкой. Шофер черного «бьюика» был отпущен. Соседи сидели по домам. Впрочем, столкнись кто-то из знакомых с ним на улице в этот час, то вряд ли в такой хмари разглядел бы его лицо. Он не подумал о том, что может воспользоваться собственным авто, таксомотором или извозчиком. Шел пешком – нагнувшись вперед, всей своей громоздкой фигурой и крутым набычившимся лбом упрямо раздвигая снежный морок, с трудом переставляя ноги, тонувшие в вязких сугробах. Время от времени он совал руку в правый карман и проверял, на месте ли пистолет. Он шел убивать Эйсбара, сам себе не отдавая отчета в том, что делает. Шел каким-то странным кружным путем, хотя знал наизусть все хитросплетения московских улиц. Если бы кто-то остановил его сейчас и спросил, куда он идет и зачем, он бы задумался и не ответил. И – кто знает! – быть может, повернул бы назад.