Текст книги "Восток"
Автор книги: Марик (Ма Н Лернер) Лернер
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Сейчас мулла накрутит толпу и поведет ее в бой. Надеялся ведь, что пронесет, – шиш. Додумались бабы тоже устраивать забастовку. Самое время для всех. Интересно, мулле Цирин заплатил или его и без того торкнуло? Вряд ли Цирин, он не настолько дурак. Как столкнутся они у фабрики, тут и веселье начнется. Одними пробитыми головами не ограничатся. Еще и цеха подожгут. А с кого потом спросят? А кому убытки и ремонт оплачивать? Фабриканту. Нет, при отсутствии твердых гарантий защиты от власти он бы не стал волну гнать.
– Скажи, а ты что думаешь об этом?
Литвиненко замер на полуслове.
– Он прав, – помотав головой, сказал, – но в той форме – это провокация, и не в наше время верующих возбуждать так явно. Мулла должен думать, а не призывать к крови. Погром будет.
– А он этого и хочет, – подтвердил Ян. – А потом окажется, что правоверные пострадали от рук христианина – меня. Это ведь я приказ обязан отдать.
– А мы исполним, – посмотрев ему в глаза, заявил Литвиненко. – Какая разница, кто убивать идет? Наше дело – наводить порядок. А религия – личное дело каждого. Она не имеет отношения к запретам и приказам. Молись в свободное время кому хочешь. Если бы я думал иначе, не пришел бы.
– Ну тогда бегом на вокзал сигнал подавать. Два гудка – сбор на площади. Рота, на построение! – заорал в полный голос. – Юнкера, собраться повзводно! Праздник для нас окончился.
Они успели. Два грузовика, числящиеся за вокзальной полицией и занимающиеся чем угодно, кроме своих прямых обязанностей, Ян забрал в личное пользование в первый же день. На фронте вечно на своих двоих передвигаешься, а здесь начальник левые грузы перевозил. По штату ему положено химичить и взятки получать. Теперь он отдыхал в тюрьме, как взяточник и вор, по слухам, там его очень «любили», а машины использовались, когда требовалась срочность. С бензином была напряженка, и ездили на дикой смеси, жутко воняя и пугая животных и людей на улицах выхлопами. Зато можно было набить в кузов и кабину не меньше взвода. Торчали они как сельди в бочке, но оперативность была важнее.
Юнкера поспешно посыпались на землю, выстраиваясь жидкой цепочкой перед наваленной из чего попало баррикадой, за которой с палками и ломами собралась еще одна толпа. Там были все больше женщины, но очень решительно настроенные. А куда им деваться? Если мужья в армии, а иные и не вернутся уже, как детей кормить? На текстильные фабрики в войну охотно брали женщин и детей, причем Цирин платил не больше половины мужского жалованья. Сдаваться без боя они не собирались. Не какие-нибудь школьницы из медресе. Там попадались те еще бой-бабы. Жизнь научила за себя постоять.
Только что на улице была всего пара прохожих – и вдруг выхлестнулось на тротуар и проезжую часть множество народа. В руках камни, палки, у некоторых даже винтовки. Толпа шла, возбужденно скандируя: «Аллах-у Акбар, Аллах-у Акбар, Аллах-у Акбар…» При виде вооруженных юнкеров передние ряды начали невольно притормаживать.
– Стоять! Всем стоять! На неповиновение открываю огонь!
– Он не посмеет, – закричал приплясывающий в первых рядах мужик с седой бородой и огромным ножом в руках.
Толпа нестройно взвыла и двинулась вперед. Неизвестно, хотели ли передние столкновения, но сзади давили люди.
– Любой, кто не остановится, – мертвец, – заорал Ян в мегафон. – Стоять!
Крик утонул в шуме толпы.
– Пали! – приказал Ян, вскидывая карабин и целясь в конкретного человека.
Грянул нестройный залп, и улица мгновенно превратилась в сплошной ужас. Люди заметались, сбивая с ног друг друга, толкались, стремясь оказаться подальше отсюда. Бежали, забыв, зачем они сюда пришли, от убийц.
– Вот и все, – сказал Ян, обнаружив опустевшую дорогу и десяток тел. – Ничего нет трусливее толпы…
– Мы же стреляли поверх голов, – неуверенно сказал чей-то голос.
– Им хватило, – отрезал он. Где-то там должен валяться седобородый. Одним вонючим козлом на свете меньше, и совесть совершенно не мучает. Туда мулле и дорога. До старости дожил, а ума не нажил. – Первое отделение, сходите проверьте, есть ли живые. Если потребуется, врача вызовем.
– А потом вылечим и расстреляем, – нервно хихикнул еще один голос.
– Остальным пока отдыхать, – проигнорировав реплику, приказал Ян. Он повесил карабин на плечо и направился к баррикаде.
– И кто тут старший? – рассматривая женские фигуры, закутанные в теплые одежки, поинтересовался.
– Я! – сообщил грубый голос.
Ага, как всем известно, волосы – очень важное дело. Борода – признак мужественности, распущенные волосы – сплошной соблазн. Особенно когда борода у реального психа, собирающегося шинковать баб мясницким ножом, потому что не умеет держать собственные желания в узде, а волосы жидкие и приделаны к вырубленной топором женской физиономии. Платок где потеряла, дура?
– А теперь нас разгонять будешь?
– Мы в своем праве!
– Даешь справедливость! – закричали сразу хором несколько женщин.
Перекрывая всех, еще один женский голос глумливо воскликнул:
– Да здравствует самое правильное военное правительство!
– Ша, – морщась, поднял руку Ян, – со всеми сразу объясняться не собираюсь. Здесь остаются трое, которым вы доверяете. Остальные идут куда угодно. Хоть в корпус, хоть домой. Нечего им зря языком мотать. Беседовать, как все уладить, буду с выборными. Кого не устраивает, могу и разогнать. Эти вон разбежались, теряя штаны и шапки, вам тоже недолго. Только тогда разговор будет другой.
– Так то мужики, – заорала глумливая, – а мы сами вас разгоним!
Бабы заржали, сопровождая смех репликами, от которых и у фронтовика могли уши покраснеть.
Ян протиснулся сквозь возбужденно замитинговавшую толпу, выясняющую, кто достоин всеобщего доверия, не очень понимая, о чем спорить во дворе, если уже существует стачечный комитет из двенадцати человек, и посмотрел на контору. Мощное здание на два этажа, и в окна выглядывают перепуганные лица. Прямо на ступеньках валялась куча мусора и куски дерева. Это что такое интересное творилось?
– Поджечь хотели, – без стеснения сообщила та, без платка, и протянула мозолистую ладонь. – Спалить сучьего сына с лизоблюдами вместе. Заперся, гад. Муравьева. Это, – показывая на субтильную девицу, – Зейнаб. А это, – на мужика с колуном за поясом, – Халилов Смаил. Вот мы и есть выборные. Что дальше?
– Требования в письменном виде есть?
– А как же, – обиженно воскликнул мужик, вручая ему несколько измятых листков, исписанных отвратительным почерком.
– И кто, – быстро просматривая, сказал Ян, – додумался все в кучу валить?
– Как обсуждали, так и записывали.
– А это что за слово? Ага, догадался. Грамотеи. Ну вообще, – восхитился, упершись в очередной пункт, – мечтатели. Я бы тоже не отказался от таких условий. Где это видано!
– Будешь указывать, как правильно? – с угрозой спросила Муравьева.
– Вместе потолкуем. Для начала вы дружненько вспомните Пророка, да будет его имя благословенно, положившего правила приличия меж друзьями и даже врагами. И пойдем договариваться с Цириным. Он там?
– Там, голубчик, только если бы могли, без тебя бы, красивого, обошлись. Не хочет он. Так и сказал: «Не пошли бы вы со своими требованиями в… и на… Уволю, других найму». Вот тогда каша и заварилась. Еле сбежать успел в контору.
– Вот и проверим, – поднимаясь по ступенькам и стуча сапогом в дверь, пообещал Ян.
Дверь открыли сразу: конторские недаром посматривали и прекрасно сообразили, чем пахнет, если военного не пустят. То, что он мог бы и обидеться, никого особо не волновало, однако уйдет – и тут недолго уже и до «красного петуха». Толпа во дворе расходиться не собиралась и с интересом ждала окончания переговоров. Им даже холод собачий был нипочем. Пойдут в атаку с тяжелым инструментом двери выламывать – согреются.
Цирин сидел в кабинете на втором этаже. На карикатуры, изображающие толстых буржуев, походил мало. Длинный, худой, и глаз нервно дергается. Приятного в происходящем для него было немного. Рядом пристроились два хорошо одетых господина. Их представили, но Ян тут же забыл имена. Важнее были должности. Главный счетовод и юрист. То, что требуется.
– Итак, – с грохотом отодвигая от стола стул и усаживаясь, сообщил Ян, – мы тут собрались для одной очень нужной вещи. – На стол он небрежно положил карабин. Чем нагляднее, тем быстрее дойдет. – Называется компромисс. Соглашение, если по-русски. Обычно если возникает спор и нормально разрешить его не удается, идут к судье. Сегодня в стране высшая властная и судебная инстанция – армия. Военный комендант сегодня вынужден решать множество вопросов, и трудовые конфликты совсем не случайно также будут решаться мной…
– Городской комендант, – быстро сказал юрист, – но…
– В мою компетенцию, – терпеливо сообщил Ян, – входит все левобережье. Я не напрашивался – назначили.
Правильней было бы сказать, сам себя назначил, но тонкости внутриведомственных и внутриармейских разборок он свалил на Юнакова, осуществляющего общее городское управление. Тот строил начальство, а он выступал в роли ужасного и карающего. А там уж так вышло. Никому не хотелось брать на себя лишнюю ответственность, да и возможности не было. Четкого разграничения функций разных ведомств так и не создали. Военный комендант в своем районе обладал сегодня неограниченными возможностями. В принципе он имел право вмешиваться во что угодно, и спорить с ним обычно желающих не находилось. Военно-полевых судов не отменяли, и Ян мог как освободить кого-то из тюрьмы, так и без проблем расстрелять. Было бы желание. Отвечать если придется – так как-нибудь потом. Или не придется никогда. В указе военного правительства очень обтекаемо говорилось: «Пресекать всякие выступления, независимо от повода, против спокойствия граждан или против постановлений государственных учреждений». Как хочешь, так и понимай!
– И нет у вас другого выхода, как принять мое посредничество и окончательное решение. Если потребуется, будем сидеть хоть до завтра. А если не сумеете договориться, я просто сам решу, кто прав. Уж постарайтесь. На сем речь считаю законченной, переходим к делу.
Он вытащил из кармана листки и положил их на стол.
– Первое и самое главное. Профсоюз официально разрешен правительством. Никто не имеет права идти поперек указа. – На каждое слово Халилов непроизвольно кивал, а Цирин столь же нервно сглатывал. – Поэтому никто из руководителей или членов союза не должен пострадать за участие, членство в нем. Это понятно?
Цирин нехотя мотнул головой.
– С другой стороны, профсоюз должен быть выборным, на каждой фабрике свой и отдельный комитет из всех представителей для решения общих вопросов. До отраслевых объединений нам пока дела нет, но коллективный договор, согласованный сегодня, обязателен на всех предприятиях уважаемого господина Цирина. Однако заниматься профессиональный союз работников обязан фабрикой, а не играть в политику. Карандаш есть?
– Есть, – недоумевающе сказал юрист, протягивая.
– Вот этой всей мути – свобода слова, отсутствие цензуры, демократия, выборы – чтобы я больше не слышал. – Ян старательно перечеркнул два пункта в списке. – Ваша задача – облегчение жизни и условий труда на фабрике, а не указания властям. Вам тоже понятно?
– Пусть так, – согласилась Зейнаб, – не наше это дело. А вот Горячев с Прискиным – наше!
– А кто это, собственно? За что их увольнять?
– Это мои лучшие мастера, – возмутился Цирин.
– Пусть появятся – непременно пришибу, – прогудела Муравьева.
– Стоп! Конкретно. В чем проблема?
– Руки распускают. Пользуются, что начальству по морде не съездишь, – моментально с работы выкинут.
– А где они? Здесь, в конторе?
– Сбежали, – с непередаваемым злорадством сообщила Муравьева. – Слишком у многих на них зуб.
– М-да, – удивился Ян. – Лучшие сбежали, бросив хозяина. Странное отношение. Стоит ли таких работников защищать? Они ведь пакостят и портят репутацию не только работниц, но и своего прямого начальства. Нет, я женщин тоже люблю и совсем не прочь пощупать…
– Козел, – не понижая голоса, припечатала Муравьева.
– И даже не обижаюсь на такие ругательные слова. Потому что нормальный мужчина должен восхищаться женской красотой, и если она не прочь… Хм… Но ведь не пользоваться положением! Вернутся мужья из армии – и что подумают? Я вот скажу что, – навалившись локтями на стол и уставившись Цирину в глаза, пообещал: – На их месте я и скотов этих убил бы, и хозяина, защищающего псов, не пожалел. Вам это надо? Вы дома у себя держать их будете или за своих дочерей опаску поимеете?
Юрист, наклонившись к уху Цирина, что-то быстро шептал.
– Так что здесь, – тыча в бумагу, приказным тоном заявил Ян, – я ставлю отметку «согласовано». Этот пункт требований принимается. Идем дальше… «По первому требованию больного должна явиться медицинская помощь. Болезнь рабочего по вине администрации Трехгорки оплачивается поденною платой до дня выздоровления», – зачитал вслух очередной пункт. – Простите меня, но это опять в кучу намешано. Если вина администрации, то даже до войны обязаны были компенсировать ущерб. Тут нет никаких сомнений. Вы соответствующий закон помните? – глядя на юриста, спросил. – Вот и замечательно, его никто не отменял, и нарушение является уголовным делом.
– Административным, – неожиданно пискло возразил юрист.
– Но я прав?
– Да, но…
– Без всяких «но». Это, – ставя галочку, сообщил, – принимается. Совсем другое дело врач. Что за бред? Откуда явиться? По чьему требованию? На фабрике есть больница? Врачи принимают бесплатно? У меня простое предложение. Имеется профсоюз. Работники каждый месяц отдают в общую кассу определенную сумму. Эти деньги идут специально нанятому доктору, обязанному по первому зову прибегать и имеющему свои приемные часы. Сколько на ваших фабриках рабочих? – спросил, поворачиваясь к хозяйской стороне.
– Почти одиннадцать тысяч, – послушно доложил счетовод. – Точно не помню, необходимо посмотреть. Понятно, и тех считаю, что в области…
– Не суть. С каждого четверть дирхема в месяц…
– Двести семьдесят пять.
– И на зарплату доктору хватит по договору, и на лекарства. Но чтобы было совсем справедливо, на каждый дирхем хозяин положит свой.
– Чего? – изумленно воскликнул Цирин.
– Меньше заплатите вы – меньше даст он, – невозмутимо продолжил Ян. – Да и помещение для медпункта предоставит. А делами этими он заниматься не обязан. За деньги выборный отвечать будет от профсоюза. И за ремонт, покупки и прочее тоже. Как сами сделаете, так и будет. С него только деньги и помещение. Я видел, в конторе места на первом этаже много. На сем и фиксирую запись.
– Так не пойдет, – вскакивая, завопил Цирин, цветом лица напоминая помидор.
– А деньги, затраченные на благое дело, идут по графе «производственные расходы». Потом налоги меньше.
Юрист кивнул и открыто подмигнул Яну. Кажись, хоть этот понял, чего он добивается.
– Или мне позвать Тиренко?
Цирин перестал краснеть и побледнел. Упомянутый небрежно господин печально прославился появлением на предприятиях, которые прежнему губернатору чем-то не угодили. Он единственный, похоже, не понимал, зачем его присылают, и производил страшно добросовестную работу по выявлению нарушений законов, обнаружению путаницы в отчетах, уклонению от налогов и всяко-разное, без чего ни одного предприятия не бывает. Местные купцы и фабриканты прекрасно знали, чем кончаются его посещения. Большими проблемами и огромными взятками. В отчетности ничего не менялось, губернатор покупал женам очередные брильянты, но Тиренко этого было не объяснить. Он честно выполнял возложенную работу, а что дальше – его не волновало. Был случай, даже убить пытались. Не помогло. А сегодня, с арестом губернатора, Юнаков его держал при себе для разбора многочисленных бумаг и старательно прикармливал на будущее. Так что пустой угрозой обещание не было.
– Произвести полную ревизию, выяснить, сколько недоплатили государству?
– Нам, – с серьезной угрозой в голосе потребовала Муравьева. – Какой, говоришь, закон нарушается?
– Я тебе потом подскажу, с кем говорить, – пообещал Ян, старательно не замечая укрощенного Цирина. – Я ведь не адвокат, а лейтенант. Мое дело – раз-два! Справедливость я внедрять готов, но точный пункт в законодательстве – это к специалисту. Так… возражений не слышу. Следуем дальше.
– Про деньги, – весело сказала Зейнаб.
– Правильно. Очень важно и всем интересно. Вот тут мне очень хочется спросить: вы идиотки?
– Это еще почему?
– Вроде в голове должно быть что-то кроме опилок, а требуете такое… Вы научитесь думать сначала! Что произойдет, если женское жалованье сравняется с мужским?
– Ты такая же сволочь, как все, – поднимаясь, сказала Муравьева. – Идешь? – спросила подругу.
– Сядь, – потребовал Халилов. – Уйти мы всегда успеем. Пусть объяснит.
Муравьева посмотрела на него и села, демонстративно отвернувшись.
– Объясняю, – обращаясь к Халилову, сказал Ян. – Он, – показав на Цирина, – хочет заработать. Желательно много. Меньше получит работник – больше хозяин. Не очень красиво, но правда. Пока была война, мужиков не хватало. Брали на работу баб и платили им меньше. Они и за это рады были. Семьи кормить требуется. Если жалованье одинаковое, зачем вас держать? Не проще более сильного? Деньги те же, а мужик про ребенка, дома оставшегося, не думает.
– У нас и до войны три четверти баб было.
– Сейчас не так? Гораздо больше.
Халилов неохотно кивнул, соглашаясь.
– Вот, значит, надо сделать так, чтобы хозяин был заинтересован баб на работе держать и себя не обидеть.
– Интересно, как овечку не съесть и при этом сытым остаться?
– Первым делом вписываем пункт об увольнении. Без веской причины и согласования с профсоюзом – запрещено. С момента подписания… э… коллективного договора.
– Мы еще не договорились, – возмутился Цирин.
– Постепенно. К предыдущему поправки будут? – Вслух не прозвучало, но Цирин понял. «Я пока на твоей стороне, и не стоит раздражать». – Будем разбираться. Сколько разница в жалованье? Пятнадцать на одиннадцать?
– Средний заработок мужчины до войны составлял четырнадцать дирхемов шестнадцать таньга, – доложил счетовод. – У женщины – десять тридцать пять. Сейчас больше, но ненамного. Это ведь в среднем – у кого дирхемов больше, у кого меньше.
– То-то и оно. Цены растут, а мы еле прокормиться можем!
– А нам что, много? – всерьез обиделся Халилов.
Дверь открылась без стука, и в кабинет вошел майор Нуялис в своей криво сидящей форме и вечно сползающих с носа очках с толстыми стеклами.
– Там в приемной нет никого…
– Одну минуту, господин врач, – попросил Ян. – Сейчас… Предложение простое, – обратился он к присутствующим. – Прямо сейчас вы соглашаетесь дополнительно на три дирхема со следующего месяца. Через год еще один.
В глазах замершего Цирина защелкали костяшки счетов. В ближайший год на одиннадцать с лишним тысяч меньше требуемого раньше. Даже потом слегка меньше. Неплохой выход. А через год видно будет. Неизвестно еще, как цены вырастут.
– А если сильно подорожает, через год можно повышение скорректировать. – Цирин скривился. – Но до этого – никаких забастовок!
– И через год, если не будет чего страшного, мужики у вас работу отнимать не кинутся. Найдут раньше. Я записываю.
– Постойте, – воскликнул фабрикант, демонстрируя хорошее знакомство с требованиями забастовщиков. – Это что ж получается, жалованье повышается, а следующим пунктом у нас идет сокращение рабочего дня. Или одно – или другое. А то что получается, расценки тоже повышаются? – Он был искренне возмущен. – Продукция станет дороже. Себестоимость увеличится.
– Вот гнида, – пробурчал Халилов.
– А доплата за сверхурочные? – басом вскричала Муравьева.
О Иисус, мысленно взмолился Ян, дай мне терпение никого не убить. Мы никогда не кончим. Не для себя прошу – для всех прочих идиотов, не умеющих вовремя заткнуться и влазящих без соображения. Кто мешал потом вопрос поднять? Там же впереди куча всего. Штрафы, вентиляция новая в цехах, ежегодные выплаты по результатам года (идея неплохая, но кто проверит правильность суммы?), душевые (баня – это они загнули, обойдутся). Где-то взял, где-то уступил, но не все сразу. По очереди. Отдельно проще дожать, чем сразу пакетом.
– Стоп, – приказал Ян на поднявшийся всеобщий хай. – Надо посчитать рабочие часы. Отминусуем праздничные дни и посмотрим. Восемь – не восемь часов получится в день, но если вспомнить Рамадан, то разница существенная.
– Может, мы в эти дни не работаем? Сам бы попробовал без еды и воды до захода солнца и двенадцать-четырнадцать часов подряд!
– А вот здесь, – сказал с нажимом, – надо выбирать. Или празднуем и не работаем, или работаем, но меньшее количество часов каждый день. Кто шибко верующий, может сменами поменяться по согласию. Или хозяин платит, – он подумал, – плюс тридцать процентов к обычной ставке за труд в святой день. – Цирин посмотрел дикими глазами. Мысль оплачивать рабочие часы в таком размере его не обрадовала. – Берем карандаши, бумагу и считаем. Или вы цифры имеете? – спросил счетовода.
– Как-то не задумывался, – смущенно ответил тот. – А идея интересная. Двусмысленная. Оно ведь нарушение… хм. Работать в праздник. Платить за несоблюдение обрядов. Сейчас, – быстро рисуя график, пообещал.
– Я пока с доктором поговорю, – предупредил Ян, вставая.
В соседней комнате он с треском рванул заклеенное окно. С улицы ворвался холодный воздух. Закурил, стряхивая пепел вниз. Толпа работниц все же расползлась, только немногие грелись у костров рядом с его юнкерами. Было видно, как получали еду с грузовика. Значит, сгоняли на вокзал, как и приказал. Ну хоть это исполнили правильно. Солдат должен быть сыт и одет. Еще бы интендантское управление такие вещи понимало, жизнь была бы прекрасна во всех отношениях. Мечты… Интендант – не должность, а состояние души. Все без исключения патологические воры и вруны. Будет смотреть тебе в глаза и говорить: «Нет на складе», независимо от просьбы и забитых необходимым полок. Другие там не удержатся: свои не хуже крыс загрызут.
Юнкера доели, дружно выстроились в ряд, подстелили непременные коврики и уткнулись в землю, продемонстрировав ему задницы. Солнце село, пора намаз сотворить. Австрияки очень любили утром и вечером атаковать. Пока правоверные не завершат своих молитв, им не до происходящего вокруг. Приходилось даже специальные приказы издавать, запрещая всем сразу топать на молитву.
– И как результат разгона несанкционированного шествия? – спросил Ян небрежно. Покойники его особо не волновали, он ожидал последствий. Завтра придется еще и в мечеть сходить, плотно пообщаться с чересчур умными.
– Я ожидал худшего. Десяток с переломами. Двое в тяжелом состоянии. Один застрелен.
– Али Ариф?
– Да. Я его в лицо знаю.
– Совсем не жалко. Мне и покалеченных – ничуть. Они сюда шли увечить и убивать других и получили даже меньше, чем заслуживают. Скажите, я приказал дать грузовик – пусть отвезут в госпиталь. Противно, но надо. Я же не зверь.
– Да я, – помявшись, сознался старший Нуялис, – по другому вопросу. Мне очень неудобно, но больше и обратиться не к кому.
– В чем дело?
– Да вот, – помявшись, сказал доктор, – кладовщик в госпитале допился до белой горячки и чужие вещи продал. Раненые недовольны. Чуть не до смерти били. Запер я Мяги от греха, а что дальше – ума не приложу.
– Мяги – что за странная фамилия?
– Из таврийцев, – тяжко вздохнув, объяснил доктор. – Еще мне не хватает религиозных драк.
– А, – понимающе кивнул Ян.
Лет двести назад жителей Прибалтики массово переселили к Черному морю – подальше от родных мест и возможности сбежать или взбунтоваться. Большинство сейчас уже и не помнило, какой рукой креститься положено и на каком языке они раньше говорили. Но была и небольшая, по меркам Руси, группа тысяч в четыреста – пятьсот, продолжавшая стойко держаться веры своих предков, во всех прочих отношениях ничем не выделяясь. По одежде или речи нипочем не догадаешься. Вот дома добротные и не по-русски ставлены – сразу видно.
Жили они все больше в Таврии, немного на Тамани и в Крыму, очень редко выходя из деревень и еще реже переезжая далеко, за что и получили соответствующее прозвище. Что интересно, близко стоящие деревни могли друг друга часто не понимать и пользовались для общения русским языком, но осознавали они себя одной общиной и всегда с подозрением относились к новым веяниям. В принципе работящие и почти непьющие люди, так что этот Мяги явно был из тех, что урод в собственной семье. За такие дела его в родных местах долго бы воспитывали и дружно плевали вслед. Воровство в этой среде было очень редким явлением.
– Конечно, приду: должен я отработать ваш медицинский спирт?
– Да бросьте вы, – засмущался доктор. – Я ж не знал заранее ничего. Просто когда вот такого угощаешь, невольно думаешь – может, и моему Радогору кто-то без задней мысли поможет. Не спирт, конечно, но поесть голодному дадут. Каждому не нальешь, спирта не хватит, а вроде по знакомству – почему нет. Ну вы уже не мальчик, сами понимать должны. Совсем не мальчик, – задумчиво пробормотал, – я только слегка послушал, а вы давите на них… Я бы не смог… – Он говорил и машинально, совершенно не замечая, постоянно подпихивал пальцем сползающие на кончик носа очки.
– Так чего сложного? – удивился Ян. – Это же тот же базар. Три четверти русских промышленников из купцов вышли. Заводчиками и фабрикантами торговцы стали, и старые привычки так просто не исчезнут. Вот и начинается: один хочет купить побольше и подешевле, другой продать поменьше и подороже. Стоят и торгуются полдня. Уходят, матерятся, каждый недостаток рассматривают и достоинство преувеличивают. На самом деле оба готовы договориться, но где-то посредине. Мое дело – вовремя выступить справедливым посредником. Ни вашим ни нашим. Оба должны видеть, что я не принимаю ничьей стороны. В этом пункте получит работник, в следующем – хозяин. Оба в глубине души сознают, что я на его стороне сыграл, а что не везде, так всего не получишь.
исполнил с выражением заученное еще в детстве.
– А что делать? Кроме меня, некому. Раньше муллу в спорных случаях звали, но один себя уже показал во всей красе. Теперь дело примирения сторон за властью. А власть – это я! И если мне удастся заставить заключить договор, пусть и в отдельных местах не устраивающий ни тех ни других, никуда не денутся и остальные. Цирин – один из важнейших руководителей отраслевой группировки фабрикантов. Посмотрят на него, повздыхают – и подпишут остальные.
– Вы про буржуазные революции в Европе читали? – посмотрел доктор поверх очков.
– Я же университета не кончал, – хохотнул Ян, – зато прекрасно знаю, как за разговоры на эту тему вышибали на улицу. Но я вам по секрету скажу: у нас хоть и простая школа была, но очень далеко от столицы и в интересном районе – на класс мусульман один-два. И те из местных народностей, не русские. Так что нам учителя потихоньку многое рассказывали не по официальной программе. Мы же поляки, а Polska nierzadem stoi. «Польша живет непорядком», – пояснил. – Нам утвержденное сверху как нож вострый. Каждый умнее всех. Так что слышал кое-что. Вы о чем?
– Нельзя слишком выделяться. Плохо кончится. Революция пожирает своих детей. Ее делают одни, а пользуются результатом другие.
– Цитата какая-то? Знакомо звучит. – Ян швырнул окурок в окно на землю. – Думаете, не понимаю? Пустят вперед застрельщиками чужаков, мы порядок наведем, а нас самих за шиворот и на виселицу. Нарушение законности… А выбор-то у меня имеется? Нет, – сказал убежденно. – Была бы Польша – можно было бы за независимость побороться. А вы кушайте друг друга с маслом или без. Так нет ее. И идти мне некуда. Сибири нам не оторвать никогда. Хазаки слишком хорошо живут. Они разные бывают, бедные тоже, но в массе прекрасно устроились. Земли хоть задом ешь, стада, шахты. Уголь, железо, даже нефть в Дацине нашли. Пока правительство признает их привилегии, никогда не двинутся. Всех недовольных на деревьях в момент перевешают. Разве что нас совместно насильно погонят в мечети. О, тогда мы в одном строю кровавую баню устроим. Победить не сможем, массой задавят, но крови будет по колено. Никому мало не покажется. Наверху это прекрасно понимают. И поэтому самое лучшее, что нам триумвират генералов предложил, – это равные права для всех, без различия национальности и религии. Я – за! И сделаю для этого все возможное. И буду вешать любых сепаратистов, бандитов и мятежников. А там уж как сложится. Надеюсь, ваш Аллах с моим Иисусом договорятся. Не для себя, для всех стараюсь.
Он полез в карман за очередной сигаретой и остановился, не вытащив.
– Ладно, пора мне снова на базар, спорщиков разводить. Освобожусь – обязательно зайду. Возьмете у пострадавших заявления, что именно этот Мяги пропил. И объясните: если я обнаружу в списке золотой слиток или серебряный портсигар с парсуной Кагана в брильянтах, я этим жалобщикам лично бумагу в глотку засуну. Чтобы не врали! Вы все-таки почти военный, построже с ними!
Он повернулся и толкнул дверь.
– Я не могу согласиться, – обрадованно завизжал Цирин при виде его. Сразу видно, соскучился. – Это немыслимо!
До утра теперь точно не закончим, а он и сам не прочь пожрать. Попросить, что ли, принести? Нельзя. Тогда и все захотят, а с сытым желудком торопиться некуда.
– Что именно? – спросил, мысленно прося у Бога терпения.
– И что мне с тобой делать? – риторически поинтересовался Ян.
Парень по виду не старше его самого, с большим фиолетовым украшением под глазом и разорванной в двух местах гимнастерке со следами крови, шумно вздохнул и переступил с ноги на ногу. Очень смахивает на поведение лошади. Разве у той не бывает столь замечательного фингала.
– Я тебе не пастор и грехи отпускать не имею права. Да и не хочу. Триста двадцать два дирхема за тебя отдал пострадавшим.
Прозвучал очередной тяжкий вздох.
– А деньги на дороге не валяются. Сколько понадобится, чтобы вернуть при твоем жалованье? Года четыре, если ничего не тратить. Так что привыкай, приказы о демобилизации для тебя не писаны. Пока не отработаешь, даже не надейся уйти. Я специально прослежу.
– У папаши лавка есть, может, напишу? – с надеждой спросил Мяги. – Столько не сможет, но хоть немного.
– Большая?
– Нет, обычная деревенская. Много ли людям надо?
– А ты там торговал?
– Я все больше закупками занимался. Там купить, здесь достать. – Он старательно вытер нос рукавом и жалобно заморгал белесыми ресницами. – Ассортимент, – с гордостью сказал ученое слово, – необходимый крестьянам, невелик и несложен. Важнейшее дело вовремя сообразить. Опыт – великое дело! Предложить то, о чем они еще сами не догадываются, как важно.
