Текст книги "Ночь с вождем, или Роль длиною в жизнь"

Автор книги: Марек Хальтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Тут он сделал короткую паузу, как бы давая грохоту этой бомбежки раскатиться по всему залу. Сенатор Мундт изобразил нечто вроде крестного знамения. Никсон поднял руку, чтобы перебить докладчика. Но ирландец ему не позволил.

– Извините, господин конгрессмен, еще любопытная подробность. Этот анклав заинтересовал не только советских, но и зарубежных евреев. Среди американских в начале войны идея переселения в Биробиджан стала довольно популярной.

– Даже так?

– Как мы помним, тогда Америка и Советы были союзниками. Рузвельт сильно помог русским своими поставками. Но Сталин хотел большего. Вот он и задумал разыграть биробиджанскую карту. Объявил автономную область открытой для евреев всего мира. Приглашались все желающие: неважно, коммунисты – не коммунисты. Американские евреи начали создавать организации для помощи Биробиджану. К примеру, «Агро-Джойнт», поставлявшая туда сельскохозяйственную технику.

– Что за «Агро-Джойнт»?

– Это Американская объединенная еврейская агрономическая корпорация, господин конгрессмен.

– И действительно кто-то из американских евреев отважился перебраться в это большевистское захолустье? – изумился Никсон.

– Несколько сотен человек. Это было в духе времени. Имею в виду борьбу с германским нацизмом и все такое… К нам заявился советский еврей актер Соломон Михоэлс. В Нью-Йорке и Голливуде выступал от имени Еврейского антифашистского комитета. Большевики обожают всякие комитеты… Успех – огромный, залы – битком. В результате собрал пятьдесят миллионов долларов.

По столу президиума пронесся шепот. Видимо, сумма впечатлила. Кон и Вуд обратили взгляды к Марине. О’Нил добавил:

– На это Сталин и рассчитывал. Комитет ему был нужен, чтобы собрать побольше долларов. Здорово раскрутил наших евреев!

Маккарти заерзал в кресле.

– А как вы считаете, сбор средств был единственной целью поездки?

Лицо ирландца изобразило сомнение. Он оглядел зал, словно решая, имеет ли право раскрыть нам государственную тайну.

– Можете ли вы ответить на вопрос сенатора Маккарти, господин О’Нил? – вмешался Вуд.

Тон ирландца стал вновь доверительным.

– Да, мы-то всегда полагали, что у этой поездки есть и тайная цель – создать в Америке шпионскую сеть. Из евреев, понятное дело, которых большевики постарались убедить, что лучше сделать ставку на дядю Джо, чем на Дядю Сэма. Ну, понимаете, о чем я…

– Все-таки хотелось, чтобы вы уточнили.

– Материалы засекречены. Вам нужно подать письменный запрос, чтобы на слушании огласили документы, касающиеся УСС. Но могу вас заверить, что этот актер Михоэлс, председатель комитета, служил прикрытием для остальных членов делегации, которые были все как один – сотрудники советских спецслужб. Задачей Михоэлса являлось проводить пресс-конференции, а прочие занимались совсем другими делишками. Отметим, что благодарности от Сталина они не дождались – кое-кого он уже прикончил, остальных пересажал одного за другим…

– А что с Михоэлсом?!

Ирландец аж вздрогнул от Марининого выкрика. Вскочив с места, она смотрела на цэрэушника в упор. О’Нил ей ответил ироническим взглядом, наверняка решив, что это театральный приемчик. Марина сделала шаг в сторону ирландца. Копы ее придержали за плечи. Она повторила:

– А что с Михоэлсом?!

Кон с Вудом переглянулись.

Ирландец пожал плечами.

– Вы действительно не знаете, что Михоэлс погиб еще осенью 48-го? По официальной версии попал под грузовик в Минске. Но, по нашим сведениям, его тайком пристукнули. И журналиста Владимира Голубова, который был тогда с ним. Видимо, и всех его друзей по комитету ждет подобная участь.

Марина, побледнев, рухнула в кресло. Только прошептала: «Люся!» Тихо, но я расслышал, как и наверняка члены Комиссии. Кажется, даже эти господа были чуть смущены. Было ясно, что Марина не прикидывается. А они ведь уж точно не забыли недавний Маринин рассказ о бурном обсуждении комитета у Каплера.

Ирландец метнул улыбочку Маккарти и Никсону.

– Честно говоря, в последние годы Сталин затеял настоящую травлю евреев. Вся эта история с Биробиджаном им отнюдь не пошла на пользу…

– Господин О’Нил, – поспешил его перебить Маккарти, – можете ли вы нам сообщить о деятельности УСС в Биробиджане во время войны?

Было забавно видеть, как у ирландца мгновенно изменилось выражение лица. Он сразу посерьезнел. Изменился и тон. Теперь он уже не частил, а делал паузы, взвешивая каждое слово.

– Могу только подтвердить, что это была сфера наших интересов.

– Каких именно?

– Ну, сами понимаете, если уж Сталина осенила такая удачная идейка – призвать в Биробиджан всех евреев и наложить лапу на еврейские капиталы для войны с немцами, мы были бы идиотами, если б это пустили на самотек, верно?

– То есть вы хотите сказать, что туда действительно были направлены агенты УСС? – доброжелательно спросил сенатор Мундт, сделав большие глаза.

Ирландец помедлил с ответом, поморщился.

– Надо было собрать как можно больше сведений об этом Биробиджане, а главное, разведать, что затевают япошки на другом берегу Амура. Как помните, тогда мы с ними воевали на Тихом. А по донесениям разведки, в Маньчжурии, прямо рядом с Биробиджаном, они построили два завода по производству химического оружия. Ну, и сами понимаете…

Марина подняла голову, она внимательно слушала. Теперь в ее взгляде уже не сквозила тоска, а посверкивала чуть ли не ярость.

– Эпрон был одним из агентов? – спросил Вуд.

Ирландец покачал головой.

– Не уполномочен огласить данную информацию. Я об этом предупреждал господина прокурора.

Достав из папки толстый пакет, он его продемонстрировал Вуду.

– С этими документами имеют право ознакомиться только члены Комиссии.

И он указал подбородком на меня и стенографисток. Затем вновь принял вид самого осведомленного человека на всем белом свете.

– Начальство разрешило мне предоставить эти документы в распоряжение КРАД.

Маккарти сопроводил его последние фразы одобрительными кивками. Мне даже показалось, что эта мизансцена придумана заранее. Но не тут-то было! Они забыли, что имеют дело с Мариной Андреевной Гусеевой, которая сорвала их спектакль. Громко хмыкнув, она презрительно глянула на ирландца.

– Вы развели таинственность, потому что сами ничего не знаете. И о Биробиджане тоже! Майкл был не только шпионом, но еще и действительно профессиональным врачом. Все его любили. Он спасал человеческие жизни, не спрашивая, еврей ты или нет. Майклу там нравилось, он не хотел возвращаться в Америку.

Председатель помешал ирландцу ответить.

– Вот и замечательно, мисс, наконец пришло время рассказать, как вы познакомились с агентом Эпроном.

Биробиджан

Январь 1943 года

Драма разыгралась еще за полтысячи километров до Биробиджана. Уже темнело, когда эшелон остановился в каком-то заиндевевшем поселке. Припорошенная снегом табличка под деревянным козырьком платформы гласила:

ЕКАТЕРИНОСЛАВКА

Амурская область

Ни перед входом в здание вокзальчика с одиноким фонарем над дверью, ни на платформе встречающих не обнаружилось. Как и новых пассажиров с их обычными узлами и корзинами. Лишь какой-то старик дремал, привалившись к жидкой поленнице, рядом с которой тлел костерок. В проеме ушанки виднелось безбородое коричневое лицо с раскосыми глазами. На жарких углях дымился котел с супом.

Как только эшелон, скрежеща тормозами, остановился, из темноты вынырнули солдаты. Их было десятка три – лица прикрыты шарфами, шапки со звездочками, ружья на изготовку. Перед каждым тамбуром выставили охрану. Лейтенант с обветренным лицом давал отрывистые команды. Начиная с конца состава, солдаты выпускали по очереди из одного за другим вагонов пассажиров, чтобы те могли набрать дров и наполнить котелок или бидон супом. Впервые с начала путешествия на перроне не было никакой толчеи. Дошла очередь и до еврейского вагона. На этот раз Марина не стала выходить из поезда. Ограничилась тем, что вывалила на пол перед печкой дюжину припасенных заранее полешек, пока дети опустошали бидон с супом, добытым одной из попутчиц.

Не успела закрыться дверь последнего вагона, как солдаты вскинули ружья на плечо. Затем они строем, печатая шаг, двинулись вдоль платформы, остановившись возле ритмично пыхающего жаром локомотива. Паровоз уже развел пары, но не двигался с места. Ожидание затягивалось. Было неясно, в чем дело. Наступила ночь.

Зажегся единственный вокзальный фонарик. Азиат куда-то исчез вместе с уже пустым котлом. Последние угольки тлели в снегу.

Тревога нарастала. Люди недоумевали: что происходит? Некоторые пассажирки были чуть ли не в истерике. Женщины, выглядывая из тамбуров, громко окликали солдат. Их яростные голоса звонко разносились в морозном воздухе. Что случилось? Почему стоим? Кто приказал держать людей в вагонах, не давая размять ноги? Когда наконец тронемся?

Солдаты под своими шарфами не раскрывали рта. Только движениями головы делали женщинам знак вернуться в вагон. Некоторые опять взяли ружья на изготовку. Наконец какая-то девушка не выдержала – спрыгнув с подножки, она схватила за рукав ближайшего к ней солдата, мальчугана лет двадцати с заиндевевшими ресницами. Он резко оттолкнул женщину. Шлепнувшись на платформу, она зашлась криком. Солдатик упер ствол ружья ей прямо в грудь. Девушка смолкла. Щелкнул затвор. Металлический звук гулко пронесся под козырьком платформы. Остальные солдаты наблюдали за происходящим издали. И пассажирки наблюдали из приоткрытых дверей, однако не рискнули вмешаться. Солдат дулом ружья подал девушке знак подняться. Та повиновалась. Лишь тогда к ней на помощь ринулись ее спутницы. Взяв под руки, женщины помогли ей вернуться в вагон. Солдатик не опускал ружья. Казалось, что не только его ресницы заиндевели, но и глаза подернуты инеем.

Это, конечно, была не первая задержка в пути. Но обычно вскоре выяснялась ее причина: или требовалось набрать воды для паровозного котла, или загрузить уголь, или проводникам пополнить запасы спиртного… Обычное дело для такого дальнего путешествия! Но это был совсем другой случай: солдаты обращались с пассажирами как с заключенными. Да и что эти воины делают в сибирской глуши, когда Красная Армия отчаянно бьется с фрицами под Сталинградом?

Праздные вопросы!

Через час или два в темноте прозвучал резкий свисток. Однако он только возвестил смену караула. Чтобы дать отдохнуть замерзшим солдатам, вдоль состава промаршировала новая тридцатка, куда бодрей печатая шаг, чем прежняя.

Вновь потянулось ожидание. В еврейском вагоне переговаривались шепотом. Даже дети притихли. Не резвились, не болтали, а, припав к окнам, вглядывались в темноту. Но что толку? Окна обледенели, а за ними – непроглядная ночь, черная, как бездонный колодец.

Начиная с Омска, Марина день за днем постепенно сближалась с этими тревожными и суетливыми чужаками. Вот они снуют, пересмеиваются, о чем-то возбужденно лопочут, но раз – и впали в угрюмое оцепенение. Ничто их уже не радует, даже собственные дети.

С ней они были доброжелательны, а иногда проявляли даже преувеличенное почтение, что выглядело слегка ироничным. Соседи подвинулись, чтоб дать ей место в переполненном вагоне. Это был товарняк с грубо сбитыми деревянными лавками. Всего четыре оконца, да еще и заледеневшие, почти не давали света. В этом никогда не проветриваемом деревянном загоне ужасно воняло потом, сажей, парашей. Сперва пассажиры буквально задыхались от этого зловония, но быстро к нему привыкали.

Несмотря на печурку, чем дальше на восток, тем в вагоне становилось холоднее. Маринины спутницы обратили внимание, что она, ложась спать, напяливает на себя все свои кофточки и еще сверху – шубу. Одна из женщин, достав из огромного тюка пестрое одеяло, протянула его Марине.

– Матоне, матоне…

Женщина, улыбаясь, кивала головой. Видя Маринину нерешительность, старик, едва говоривший по-русски, видимо, их патриарх, одобрительно помахал рукой.

– Матоне, подарок. Это вам подарок. Нехорошо отказаться.

Но Марине было как раз неудобно его принять. Наконец еврейская девчушка взяла одеяло из материнских рук и накинула Марине на плечи, приговаривая:

– Подарок… подарок… Матоне!

Тут все евреи дружно расхохотались.

С этого дня Марина стала понемножку изучать идиш. В основном беседуя с детьми, которые мешали русские слова с еврейскими. Это было вроде игры. Вскоре она уже знала, что евреи говорят «картофл» вместо «картофель», что «хавер» означает «друг», «фиш» – «рыба», «шварц бройт» – «черный хлеб», «мутер» – «мать», «кихл» – «сухарь»; что всех неевреев они называют «гоями».

Но приходилось общаться и жестами. Дети были в восторге от ее блестящей пантомимы. Марина смеялась с ними вместе, притом удивляясь, что их родителей ей никак не удается расшевелить. Словно готовясь к будущим ролям, Марина старалась копировать их жесты, манеру разговаривать, склонив лоб к собеседнику; характерные движения рук, выражение глаз, недовольные гримаски, с какими они встречали детские капризы, а также их радостные улыбки, вместе с которыми они высоко вскидывали брови.

Однако и спутники наблюдали за Мариной и, конечно, ее обсуждали. И женщин, и патриарха наверняка мучил вопрос, что эта молодая еврейка собирается делать в Биробиджане без мужа, детей, вообще без родственников? Не догадывались ли, что она их обманывает? Вполне возможно, ведь по виду она типичная гойка. Как стыдно было им врать! Марина была готова признаться, что она вовсе не еврейка: «Да, я действительно не из ваших. Просто пытаюсь затеряться среди евреев, чтобы не угодить в лагерь».

Она забилась в свой уголок и уж в который раз раскрыла одну из книжек, которые взяла в дорогу. В поезде для чтения не хватало света, и она, закрыв глаза, тихонько бормотала наизусть стихи Пастернака. Но только через несколько лет до Марины дойдут его строки, будто обращенные к ней лично: «Гул затих…». Великие стихи.

Время двигалось к полуночи. Еще дважды сменился караул. Марина это определила по грохоту солдатских сапог. Локомотив продолжал попыхивать, но уже не так усердно. Вагон освещала единственная керосиновая лампа. В сумраке чуть краснела железная печка. Пассажирки берегли дрова, их подбрасывали в печурку, когда прежние сгорят дотла. Теперь их лица будто затвердели от стужи, словно покрылись коркой льда. Лишь глаза посверкивали во мраке. Никто не решался нарушить молчание, не пытался уснуть. И дети тоже. Всем оставалось только ждать и ждать.

Марина вздрогнула. Над ней склонилась какая-то тень. Она узнала бесшумно подкравшегося к ней мужчину – это был патриарх. Его седая борода белела в темноте. Старик прошептал:

– Ты понимаешь? Тебе понятно?

Марина села на лавке, даже не понимая вопроса. Старик настаивал:

– Почему здесь? Почему поезд?

Он махнул рукой по направлению к локомотиву.

Марина покачала головой:

– Нет, не понимаю. Нам никак не объяснили.

– Солдаты для нас?

– Нет, нет! В поезде не только евреи. Они для всех.

И ей теперь стало трудно говорить по-русски, речь она заменяла жестами. Патриарх молчал. Марина подумала, что он подбирает слова, чтобы задать еще вопрос. Но нет, он ждал Марининого ответа. И она нашла слово из тех нескольких, что выучила, играя с детишками: «гедулд» – «терпение». Марина зашептала:

– Гедулд, гедулд…

Патриарх отвернулся, проворчав:

– Гедулд, всегда гедулд! А зачем гедулд?

Новый свисток вывел пассажиров из оцепенения. Послышались отрывистые команды. Клацали ружейные затворы. Пассажиры повскакивали на ноги. С металлическим скрежетом раскрылась дверь. В вагон ворвалась сибирская ночь. Поднималась вьюга.

Вошли трое – солдат с ружьем на плече, освещавший путь керосиновой лампой; лейтенант, который несколько часов назад командовал на перроне, и вслед за ними – долговязый тощий парень лет тридцати в чересчур просторном для него полушубке, схваченном ремнем с огромной медной пряжкой. Как только лампа высветила голубой околыш, стало ясно, что это сотрудник госбезопасности. Значит, он тут главный.

Солдат затворил дверь. Было видно, что он совсем продрог. На его шарфе подрагивали сосульки. Он его так и не опустил. Керосиновая лампа мерцала голубым огоньком. Сонные дети протирали глаза ладонями. Энкавэдэшник расстегнул полушубок. Лейтенант снял шапку, обнажив бритый череп. Глаза были налиты кровью, щеки кое-где чуть растрескались от мороза. Дыхнув перегаром, он потребовал предъявить документы. Патриарху не пришлось переводить, все и так поняли. Сразу потянулись за своими бесценными бумагами.

Это был скорее ритуал. Их документы уже сотню раз проверяли. Ну, еще разок проверят! Энкавэдэшник, собрав паспорта, начал выкрикивать фамилии строгим, но одновременно писклявым, будто юношески ломающимся голосом. Евреи не всегда узнавали свои фамилии, звучащие по-русски. Приходилось повторять. Повторял со снисходительной улыбкой. Было видно, что это для него привычно. Будто игра. Он пристально разглядывал каждого из поименованных евреев.

Патриарх протянул ему бумаги на идише.

– В Биробиджан, мы в Биробиджан. Направили. Официально, очень официально.

Лейтенант мотнул головой и что-то буркнул. Парень в полушубке от него отмахнулся. Он внимательно изучил документы старика, но не произнес ни слова. Наконец дошло дело и до Марининых бумаг – паспорта и письма Михоэлса руководству автономной области, удостоверявшего, что товарищ Гусеева командирована в Биробиджанский еврейский театр.

Солдат наконец избавился от своего шарфа. Он облокотился о стенку вагона. Его растрескавшиеся губы были покрыты темным налетом. Солдат был примерно тех же лет, что и энкавэдэшник. Последний наконец оторвал взгляд от Марининых документов. Затем оглядел Марину всю с ног до головы, будто пытаясь оценить ее фигуру под слоями одежек.

– Значит, ты актриса, товарищ Гусеева?

– Вы же прочитали письмо?

– И собираешься играть в биробиджанском театре?

– Ну да.

– Что, московские тебе не подходят?

Он улыбнулся чуть иронически. Марина улыбнулась в ответ.

– Они сейчас все закрыты, товарищ комиссар.

– Собираешься жить среди евреев?

Марину поразил его презрительный тон. Она оглядела своих спутников, столпившихся вокруг них, детей, взрослых. Все напряженно прислушивались, затаив дыхание, ждали ответа. Женщины не спускали глаз с лейтенанта и энкавэдэшника. Одна девчушка, распахнув Маринину шубу, обхватила ручонками ее ноги.

– Я такая же еврейка, как все тут, – ответила Марина.

Она почувствовала, что краснеет.

– И говоришь на их языке? – встрял лейтенант, указав подбородком на Марининых спутников.

– Не очень. Кое-как…

Не дослушав, лейтенант обратился к «полушубку»:

– Какой все-таки бардак! Посылают сюда, посылают, даже не предупредив… Подумать только: тащились тысячи километров, и никто их не остановил! Ну и чертова у нас работенка! Там подтираются, что ли, моими рапортами?

Энкавэдэшник пожал плечами.

– А что случилось, товарищ лейтенант? – спросила Марина.

– Да ведь здесь до маньчжурской границы рукой подать. В ясную погоду можно разглядеть японскую бронетехнику.

– Японскую?

Лейтенант яростно гаркнул:

– А какую еще?! Японцы уже десять лет как в Маньчжурии! Для тебя это новость? И то, что они могут в любую минуту к нам вторгнуться, тоже новость? Или вам в Москве вообще на все наплевать? Думаешь, мы тут в тридцатиградусный мороз груши околачиваем? Мы по приказу товарища Сталина охраняем государственную границу, ловим шпионов. Задание ответственное, тем более во время войны. Необходима бдительность. Шпион может кем угодно прикинуться…

Лейтенант с ухмылкой глянул на евреев. Он будто изливал все скопленное раздражение на то, что его загнали в сибирскую глухомань. У него аж пена выступила на губах. Вмешался энкавэдэшник:

– Здесь пограничная зона, товарищ Гусеева, гражданским лицам въезд запрещен. К ней относится и Биробиджан. Уже десять месяцев, как туда не впускают переселенцев.

– Как это не впускают?.. Нет… Не может быть… Никто нас не предупредил…

Марина была так потрясена, что у нее стал заплетаться язык.

Энкавэдэшник вскинул плечи.

– Значит, забыли. Во время войны, товарищ, всегда неразбериха.

– Но ведь у нас документы…

Энкавэдэшник потряс перед Мариной стопкой паспортов.

– У тебя документы, а у меня предписание. Вы поедете в Хабаровск!

– Но почему же? Эти люди вырвались…

– Я прекрасно знаю, откуда они вырвались. Ситуация изменилась. И точка!

Он застегнул свой полушубок. Маринины спутники шептались. Солдат, оттолкнувшись от стенки, направился к двери, в одной руке – керосиновая лампа, ружье – в другой. Следом двинулся и энкавэдэшник. Пока лейтенант напяливал шапку, Марина схватила его за рукав.

– Куда же мы теперь?

Не ответив, лейтенант освободил рукав резким движением локтя. Перед тем как закрыть вагонную дверь, он бросил:

– Куда велят, туда и поедете. Это в компетенции Биробиджана. Там знают, куда вас направить.

Еще стояла темень, когда состав наконец двинулся в путь. Тронулся без свистка, без оповещения. Марине было в общем-то и нечего сообщить спутникам. Патриарх ее допрашивал:

– В Биробиджан? Теперь в Биробиджан?

Она попыталась рассказать про японцев, угрозу вторжения, шпионов. Старик ее прервал, печально усмехнувшись.

– Война – не война, для евреев одинаково. В Биробиджане одинаково. Везде одинаково. Нигде для евреев нет места.

Марина хотела возразить, но не нашла слов. И вместо этого неожиданно расплакалась. Рыдала горько. Она так долго сдерживалась, что теперь будто выплакивала разом все свои обиды, свое отчаяние, стыд.

Патриарх опустил голову. И вдруг ее спутники загомонили, о чем-то яростно заспорили. Марина не понимала ни слова. Бурлившие вокруг нее певучие, раскатистые звуки идиша отбрасывали Марину в одиночество. Забившись в свой закуток, она никак не могла уснуть. Что ей делать, если она не попадет в Биробиджан? Куда направиться? Зачем их везут в Хабаровск?

В Москве ей, конечно, приходилось не раз слышать об этом городе. Но Хабаровск упоминался только, когда речь шла о знакомых, сгинувших в одном из многочисленных лагерей Хаблага.

Именно это их наверняка и ждет – лагерь!

Таков ей подарочек от Иосифа Виссарионовича Сталина! К ней не наведались «кожаные плащи», она избежала коридоров Лубянки, отправилась в Биробиджан не в «столыпине», а в обычном вагоне. Никто ей не помешал обратиться за помощью к Михоэлсу. Зачем стараться, если она сама полезла в петлю?

Уж Сталин-то наверняка знал, куда направилась Марина. И разумеется, понимал, что она туда не доедет. Ему ли не знать, что в эту пограничную зону запрещен въезд?

Сталин все знает. Обо всем. С чего она взяла, что он про нее забудет? Почему надеялась…

Кстати, на что именно? На его благодарность за мимолетный порыв страсти? На светлое воспоминание о пьяной ночи, когда он небрежно приласкал юную актриску?

Какая наивность! Она уже действительно стала еврейкой! Такой же легковерной, как эти страдальцы, бежавшие от фашистской бойни в надежде, что хотя бы на самом краю света их встретят с распростертыми объятиями.

Сталин есть Сталин! На какие только ложь и зверство он не способен?

Вагон так трясло, что заснуть не удавалось. К тому же ее донимали вопросы, мучил страх. Пару раз она вставала, чтобы подбросить в печь поленьев. Несмотря на холод, ее спутницам было не до этого. Сбившись в кучку, они о чем-то шептались, шептались…

Наконец все же усталость взяла свое – Марина задремала. Спала плохо – ее мучили кошмары, сквозь сон слышалось непрестанное бормотание соседок, грохот колес.

Проснулась она от оглушительного металлического скрежета. Проникший в оконце солнечный луч немного рассеял вагонную темень. Дети уже вновь облепили окна. Продышав пятачок на заиндевевшем стекле и постоянно расчищая его рукавами, чтобы этот просвет опять не покрылся инеем, детишки разглядывали бескрайнюю снежную равнину. У пассажиров все вещи были уже собраны – чемоданы, узлы упакованы, шубы наготове, – будто они собирались выйти на ближайшей станции.

Только проснувшись, Марина едва не поверила в чудо. Вдруг им сообщили какую-то новость, пока она спала? Может быть, они все-таки едут в Биробиджан? Да нет, это невозможно! Тщетная надежда, безумная, бредовая! Скорей, эти люди уже поняли, что их ожидает.

Она в этом убедилась, всмотревшись в их лица: покрасневшие глаза глядели скорбно и твердо, губы сжаты.

Ну, конечно, все поняли!

Но это их не удивило. Они привыкли готовиться к худшему. Не первый раз попали в такую переделку! Были уже научены горьким опытом, чудом вырвавшись из лап нацистов.

Одна из спутниц, заметив, что Марина проснулась, принесла ей железную кружку с горячим чаем. Пока Марина пила, она молча разглядывала ее приоткрытый чемоданчик, разбросанную одежду, распахнутую сумку с туалетными принадлежностями. Жестом она показала Марине, что и ей надо собрать вещи, приготовиться к высадке.

Марина пожала плечами. Спутница настаивала, нежно погладив ее по щеке. Марина вспомнила материнский жест супруги Михоэлса. И спутница тоже своей лаской ее хотела успокоить, ободрить. Вскинув брови, с неожиданной лукавинкой во взгляде, женщина начала будто перебрасывать невидимый мяч из руки в руку, бормоча:

– Мешане мазл! Мешане мазл!

Марина впервые слышала эти слова.

Действительно, счастье переменчиво! Только бы знать, когда наступит перемена.

Она случится, конечно, рано или поздно. Как счастье, так и беды преходящи. Надо быть всегда готовым к такой перемене, запастись терпением. Не это ли имел в виду патриарх, часто повторяя: «Гедулд, гедулд»?

Марина собрала вещи, хотя понимала, что без толку, что свой чемодан ей не доведется опустить на перрон в Биробиджане.

Чтобы унять тревогу, Марина подошла к детям. Потеснившись, они дали ей место у окна. Девчушки к ней ластились, как к старшей сестре. Состав тащился, будто санный обоз. За окном расстилалась бескрайняя, чуть колыхающаяся, снежная пустыня. Ни дорог, ни даже звериного следа. Минуя взгорки, возвышенности, паровоз марал их пятнами жирной копоти. Эти угольные отметины смотрелись как татуировка на белоснежной коже.

Мальчуган вскрикнул. Средь искристых снегов завиделась изба, покуривавшая дымком. Потом бревенчатые домики стали попадаться все чаще. Каждую избу дети встречали радостным воплем, тыча в стекло пальцами. Взрослые хранили молчание. Патриарх сидел с закрытыми глазами, скрестив на животе руки, одетые в варежки. Казалось, он спит.

Избы с дворовыми постройками – сараями, амбарами – теперь проплывали совсем рядом с окнами. Состав тянулся через какой-то поселок. Люди на платформе приветливо махали пассажирам, что-то выкрикивали, беззвучно шевеля губами. Дети кричали им в ответ, тоже махая ладошками перед оконным стеклом.

Теперь снежный простор сменился железнодорожными платформами с табличками на идише, длинными дощатыми строениями, лесопилками, высоченной трубой кирпичного завода, легкой рябью заснеженных крыш с вьющимися поверх дымками. Патриарх встал, покачиваясь от вагонной тряски.

Наконец-то спутники Марины попали туда, куда так долго стремились. С напряженными лицами, они стискивали руки, чтобы унять дрожь. Даже дети притихли, отошли от окон. Марина старалась не встречаться глазами с поглядывавшими на нее соседями. Раздавшийся паровозный гудок привел их в оцепенение.

Эшелон остановился с привычным скрежетом тормозов. Маринины спутники вперились в броскую розовую надпись еврейскими буквами, украшавшую фронтон вокзального здания: Биробиджан! А под самой крышей трепетало полотнище с лозунгом на кириллице:

ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА, ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!

Как и в Екатеринославке, солдаты выставили караул перед каждым вагоном. Но теперь никто и не пытался спуститься на перрон. Правда, в этот раз ждать пришлось недолго. Почти сразу, как состав замер на путях, в вагоне появился военный – капитан, судя по количеству шпал в петлицах. По его широкоскулому мясистому лицу с бородкой, обросшей сосульками, было невозможно угадать возраст. Его зрачки с трудом ворочались под веками, набрякшими от пьянства и недосыпа. За ним следовала женщина, видимо, политработник. Высокая, широкобедрая, в подпоясанном ремнем кителе из ворсистой ткани, в галифе и хромовых сапогах. Она-то и проверяла документы, а капитан только равнодушно твердил на идише:

– Контрол, контрол.

Но, собственно, никакой проверки и не было. Мигом собрав паспорта, женщина спрыгнула на платформу. Когда вагонная дверь приоткрылась, Марина заметила на перроне стайку мужчин и женщин. Женщины волокли корзины и огромные котелки, от которых шел пар. Все они успели бросить любопытные взгляды в дверной проем, пока вагонная дверь не захлопнулась. На женщин с котелками обратила внимание не только Марина, но и ее спутники. Капитан с улыбкой кивнул головой.

– Да, да, вас накормят. Бройт, путер ун борщ. Но позже, после контроля. Потерпите. Гедулд!

Он достал из кармана трубку и кисет. Затем набил свою изогнутую трубочку, примяв табак большим пальцем. Вдруг он заметил Марину, послал ей взгляд через головы других женщин. Марина отвернулась. Закурив трубку, военный произнес несколько фраз, мешая русский с еврейским. Патриарх ответил за всех.

Старик кивком указал на каждую из пассажирок по очереди. Видимо, объяснил, откуда те едут. Слушая, капитан попыхивал трубкой, не сводя глаз с Марины. Но когда старик произнес слово «Биробиджан», он тут же выхватил трубку изо рта.

– Нет, нет, нельзя называть, запрещено. Биробиджан фармахт!

Одна из женщин яростно выкрикнула:

– Азой?

Оттолкнув патриарха, попытавшегося ее утихомирить, она, показывая на детей, разразилась потоком слов, который мгновенно иссяк, когда вновь распахнулась вагонная дверь. И осталась открытой. Пахнуло морозным ветром. В вагоне появилась прежняя политработница, так и не расставшаяся с кипой документов. Она взглянула на Марину в упор.

– Ты Гусеева?

От неожиданности Марина промолчала. Женщина повторила:

– Так ты Гусеева или нет?

– Да… я Гусеева.

– Иди за мной!

– Но почему?

– На перроне скажу. Быстрей, а то всех тут заморозишь.

С трубкой в зубах капитан проскрипел:

– Шмотки – в охапку, девочка, и на выход без разговоров.

Схватив за руку, он буквально вытолкнул ее из вагона. Марина ощутила запах снега, раскаленного металла. Сквозь одежки мороз пробрал ее до костей. Маринина шуба осталась в вагоне. Она уже протянула руку, чтобы отворить вагонную дверь.

– Погоди! – остановил ее звонкий девический голос. – В вагоне тепло, здесь холодно – еще простынешь!

Марина обернулась. Перед ней стояла белобрысая пухленькая девушка лет двадцати, не больше, с радостной улыбкой на лице. Толстушка накинула Марине на плечи свой пуховый платок.

– Вы актриса Марина Гусеева?

За ее спиной обнаружились еще двое встречающих. Один – невысокий пожилой мужчина простонародного облика, с морщинистым лицом и цепким взглядом из-под кустистых бровей. Другой – настоящий красавец возрастом чуть за тридцать: лицо аристократа, с золотистыми глазами, чувственным ртом, тонкими, немного женственными губами. И при этом мощный, широкоплечий. Марина пробормотала, что да, она Гусеева. Ее подбородок быстро заледенел от стужи.