Текст книги "Давид и Голиаф. Как аутсайдеры побеждают фаворитов"

Автор книги: Малкольм Гладуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Но что самое поразительное в решении Кампрада? Год, в котором он перевел производство в Польшу: 1961. Возведение Берлинской стены. Разгар холодной войны. Через год Восток и Запад во время Карибского кризиса окажутся в шаге от ядерной войны. Поступок Кампрада – это как если бы сегодня в Северной Корее открыли магазин Walmart. Большинству людей и в голову бы не пришло вести бизнес в стране политического противника из страха быть заклейменным предателем. Но Кампрад не относился числу таких людей. Его мало беспокоило мнение окружающих. Это и есть дерзость и неконформность.

Очень немногие люди обладают креативностью, позволяющей догадаться перевозить мебель в плоских коробках и перенести производство в другую страну, наплевав на угрозу бойкота. Еще меньшее количество обладают не только творческим подходом к решению проблем, но и дисциплинированностью, позволяющей организовать первоклассное производство в условиях экономического застоя. Но обладать креативностью, добросовестностью исилой духа, чтобы игнорировать холодную войну? Редкий случай.

Дислексия вовсе необязательно делает людей открытыми. Или добросовестными (хотя, конечно, это вполне возможно). Наиболее волнующая возможность, открываемая этим нарушением, в том, что оно упрощает человеку путь к дерзкому, неконформному поведению.

6.

Гэри Кон вырос в пригороде Кливленда, на северо-востоке штата Огайо. Его семья занималась электромонтажным бизнесом. Детство его пришлось на 1970-е годы, когда диагноз дислексии еще не ставился так массово. Его оставили на второй год в начальной школе, потому что он не умел читать [25]25
  Дислексия, следует отметить, затрагивает только чтение. Умение Кона обращаться с цифрами не пострадало. Единственным человеком, который не переставал в него верить, по словам Кона, был его дедушка, а все потому, что юный Гэри, к удивлению дедушки, наизусть выучил полный перечень ассортимента семейного бизнеса.


[Закрыть]. Но, замечает он, «второй раз мало чем отличался от первого». У него появились проблемы с дисциплиной. «Меня вроде как исключили из школы, – объясняет Кон. – Думаю, если ты ударишь учителя, тебя исключают. Это был очень неприятный инцидент. Надо мной издевались. Учительница затолкала меня под стол, закатила стул и стала бить меня ногами. Поэтому я оттолкнул стул, ударил ее по лицу и выбежал из кабинета. Дело было в четвертом классе».

Тот период в своей жизни Гэри Кон называет «мерзкое время». Его родители не знали, что делать. «Наверное, это самый тяжелый период моей жизни, а это о многом говорит». Затем он продолжил: «И ведь не то чтобы я не пытался. Я старался изо всех сил, но никто мои старания не ценил. Все просто думали, я специально плохо себя вел, не учился, тормозил класс. Знаете, как это бывает, тебе шесть, семь, восемь лет, ты учишься в обычной средней школе, и все вокруг считают тебя идиотом, поэтому ты стараешься всех развлекать, чтобы добиться хоть какого-то уважения у окружающих».

«Каждое утро ты просыпаешься и думаешь, что сегодня будет лучше, но через несколько лет понимаешь, что сегодня ничем не будет отличаться от вчера. Нужно напрячься, чтобы справиться с трудностями, нужно напрячься, чтобы выдержать еще один день, а там посмотрим, что будет».

Родители переводили Гэри из школы в школу, пытаясь найти ту, где он смог бы прижиться. «Моя мать хотела, чтобы я окончил среднюю школу, – рассказывает Кон. – Думаю, если бы ее спросили, она бы ответила, что это будет счастливейший день в ее жизни. После этого я могу хоть грузовик водить, но у меня по крайней мере будет диплом об окончании средней школы». На выпускном вечере мать Кона рыдала. «Никогда в своей жизни не видел столько слез», – вспоминает он.

Когда Гэри Кону исполнилось двадцать два года, он устроился продавать алюминиевый профиль и оконные рамы в компанию U. S. Steel в Кливленде. Он только что окончил Американский университет, имея за плечами весьма посредственные академические успехи. Однажды, незадолго до Дня благодарения, находясь в офисе компании на Лонг-Айленде, молодой человек убедил своего руководителя дать ему выходной и отправился на Уолл-стрит. Несколько лет назад он работал стажером в местной брокерской фирме и заинтересовался трейдингом. Он направился на товарную биржу, которая была частью комплекса Всемирного торгового центра.

«Я представляю себе, что иду устраиваться на работу, – описывает он события того дня. – Но так просто туда не пробраться, все охраняется. Поэтому я подхожу к посту охранника, смотрю на них и думаю, можно ли с ними заговорить? Затем спускаюсь на этаж с воротами и стою подле них, жду: а вдруг кто-нибудь меня впустит. Разумеется, никто меня не впускает. И тут, буквально сразу после закрытия торгов, я вижу, как из двери выбегает симпатичный, хорошо одетый мужчина, крича своему клерку: “Мне нужно бежать, я опаздываю в Ла-Гуардиа, позвоню, когда доберусь до аэропорта”. Я заскакиваю за ним в лифт и говорю: “Слышал, вы едете в Ла-Гуардиа”. Тот кивнул. “Мы можем взять одно такси на двоих?” – спрашиваю я. “Разумеется”. Это же здорово, думаю я, учитывая движение в пятницу вечером, у меня будет целый час в такси, чтобы заполучить работу».

Незнакомец, с которым Кон сел в такси, оказался важной шишкой в одной из брокерских фирм Уолл-стрит. И как раз на этой неделе фирма открыла бизнес по покупке и продаже опционов.

«Этот парень руководил отделом опционов, но не знал, что такое опцион, – продолжает Кон, смеясь над своим наглым поведением. – Всю дорогу до аэропорта я вешал ему лапшу на уши. Он спросил меня, имею ли я представление об опционах, и я ответил: разумеется, я все знаю и могу делать для вас что угодно. К тому моменту, как мы вылезли из такси, у меня уже был его номер телефона. Он сказал: “Позвоните мне в понедельник”. Я позвонил в понедельник, во вторник или среду снова прилетел в Нью-Йорк, прошел собеседование, а в следующий понедельник приступил к работе. Тогда я читал книгу Макмиллана “Опционы как стратегическое инвестирование”, своего рода библию опционного трейдинга».

Чтение давалось, понятное дело, нелегко, поскольку, по прикидкам Кона, в удачный день у него уходило шесть часов на 22 страницы [26]26
  Данная глава примерно такая же по длине. Если Гэри Кон захочет почитать о себе, ему придется высвободить приличный кусок времени в своем расписании. «На то, чтобы все как следует прочесть, понять, осмыслить, посмотреть в словаре все незнакомые слова, сообразить, что я ищу не то слово, уйдет по два часа три дня подряд», – заметил Кон. Он занятой человек. И вряд ли это случится. «Удачи с вашей книгой, которую я не собираюсь читать», – со смехом попрощался он в конце интервью.


[Закрыть]. Он с головой ушел в книгу, с трудом продираясь через каждое слово, повторяя предложения, пока не разбирался в них до конца. К работе он приступил во всеоружии. «Я буквально стоял у него за спиной и указывал: покупай эти, продавай те, продавай те, – рассказывает Кон. – И так и не признался ему в том, что сделал. Может, он сам выяснил, но его это не волновало. Я приносил им кучу денег».

Кон не стыдится того, как попал на Уолл-стрит. Но будет ошибочным утверждать, что он этим гордится. Он умен и понимает: история о мошенническом поступлении на первую работу совсем не красит. Вместо этого он подавал ее под соусом честности, типа «Вот кто я есть».

В той поездке на такси от Кона требовалось играть роль: притвориться опытным опционным трейдером, коим он не являлся. Большинство из нас не выкрутились бы в подобной ситуации. Мы не привыкли изображать тех, кем не являемся в действительности. Но Кон изображал другого человека еще со времен начальной школы. Знаете, как это бывает, тебе шесть, семь, восемь лет, ты учишься в обычной средней школе, и все вокруг считают тебя идиотом, поэтому ты всех развлекаешь, чтобы добиться хоть какого-то уважения у окружающих.Лучше изображать клоуна, чем прослыть идиотом. А если ты всю свою жизнь притворялся другим человеком, тебе не составит труда блефовать целый час в такси по дороге в Ла-Гуардиа.

Гораздо важнее, что большинство из нас не уселось бы в это такси, беспокоясь о возможных социальных последствиях. Парень с Уолл-стрит мог нас раскусить и всем рассказывать, что какой-то юнец выдает себя за опционного трейдера. И что бы мы тогда делали? Нас могли вышвырнуть из такси. Мы могли вернуться домой и понять, что опционный трейдинг нам не по зубам. Могли заявиться в понедельник с утра и выставить себя дураками. Нас могли раскусить через неделю или месяц и уволить. Поездка на такси была дерзким шагом, а большинство из нас стремится быть покладистыми. А Кон? Он продавал алюминиевый профиль. Его мать была уверена, что ему повезет, если он устроится водителем грузовика. Его выгоняли из школ, считая идиотом, и даже став взрослым, он за шесть часов мог одолеть только 22 страницы, поскольку был вынужден продираться через текст, слово за словом, чтобы понять написанное. Ему нечего было терять.

«Мое воспитание позволяло мне спокойно относиться к неудачам, – заметил он. – У многих знакомых мне дислектиков есть одна общая черта: к моменту окончания колледжа у нас прекрасно развито умение держать удар. Поэтому, оценивая ситуации, мы в большинстве случаев видим преимущественно положительные, а не отрицательные стороны. Ведь мы привыкли к отрицательным сторонам. Они нас не расстраивают. Я много раз об этом думал, приходилось, потому что это определяло, кто я есть. Я не был бы там, где сегодня, без дислексии. И никогда бы не воспользовался тем первым шансом».

Дислексия – в лучшем случае – вынуждает человека совершенствовать навыки, которые при другом раскладе остались бы невостребованными. Более того, она заставляет совершать поступки, о которых вы ранее никогда не задумывались, вроде собственной версии дерзкого решения Кампрада о переводе производства в Польшу или поездки в такси с незнакомым человеком, когда вы притворяетесь тем, кем не являетесь. Кампрад, на случай если вам интересно, дислектик. А Гэри Кон? Он оказался отличным трейдером, а умение справляться с возможными неудачами послужило хорошей подготовкой к карьере в бизнесе. Сегодня он президент Goldman Sachs.

Глава пятая
Эмиль Джей Фрайрайх
«Как Джею это удавалось?.. Я не знаю»

1.

Отец Джея Фрайрайха умер, когда тот был совсем маленьким. Фрайрайхи, венгерские иммигранты, владели рестораном в Чикаго, но в результате краха фондовой биржи 1929 года все потеряли. «Его нашли в ванной, – рассказывает Фрайрайх. – Думаю, это было самоубийство из-за чувства одиночества. Он приехал в Чикаго к брату. А после кризиса брат уехал из города. У него жена и двое маленьких детей, а денег нет, и ресторан прогорел. Должно быть, он был в полном отчаянии».

Мать Фрайрайха устроилась в мастерскую пришивать кромки к шляпам, где за каждую шляпу платили два цента. Английского она практически не знала. «Ей приходилось работать восемнадцать часов в день, семь дней в неделю, чтобы оплатить аренду квартиры, – продолжает Фрайрайх. – Мы никогда ее не видели. Мы снимали крошечную квартирку на западной стороне района Гумбольдт-парк, граничившего с гетто. Мать не могла оставить детей двух и пяти лет совершенно одних без присмотра, поэтому нашла ирландку-иммигрантку, которая работала за питание и проживание. С тех пор как мне исполнилось два, моей матерью стала эта ирландская леди. Мы любили ее. Когда мне исполнилось девять, мать познакомилась с венгром-вдовцом, озлобленным и изможденным человеком, имевшим сына, и вышла за него замуж. Это был брак для удобства. Он не мог в одиночку воспитывать сына, а у матери никого не было. После свадьбы мать уволилась с прежней потогонной работы и снова стала вести хозяйство. Они не могли содержать прислугу, поэтому с ирландской леди пришлось распрощаться. Они уволили мою маму. Я так и не простил этого матери».

Семья мыкалась с одной квартиры на другую. Мясо появлялось на столе один раз в неделю. Фрайрайх вспоминает, как его послали по магазинам в поисках бутылки молока за четыре цента, потому что молоко за пять центов они не могли себе позволить. Целыми днями он торчал на улице. Воровал. Отдалился от сестры. Она была больше воспитательницей, чем другом. Он не любил своего отчима. Впрочем, этот брак долго не продлился. Но и мать он тоже особо не любил. «Остатки разума она утратила в мастерской, – замечает он. – Она была злым человеком. И вышла замуж за этого мерзкого типа, который привел в нашу семью сводного брата, и тот получал половину из того, что раньше получал я. И она уволила моюмаму…» Он замолчал.

Фрайрайх, в белом пиджаке, сидел за столом. Он рассказывал о событиях, с одной стороны, давнишних, а с другой, в каком-то более важном смысле, совсем недавних. «Не помню, чтобы она хоть когда-то обнимала, или целовала меня, или как-то проявляла нежные чувства. Она никогда не заговаривала об отце. Понятия не имею, ладили они или нет. Она ни единым словом, ни разу не обмолвилась. Думал ли я когда-нибудь, что он был за человек? Постоянно. У меня есть одна фотография. – Фрайрайх повернулся на стуле и щелкнул по папке с фотографиями в компьютере. На экране появилась зернистая фотография начала XX века человека, очень похожего, что совсем неудивительно, на самого Фрайрайха. – Это единственная сохранившаяся у матери фотография». Края у нее были неровные. Ее отрезали от другого, большого семейного снимка.

Я поинтересовался насчет ирландской служанки, которая его растила. Как ее звали? Он замялся – редкий случай. «Я не знаю, – ответил он, – но я вспомню, уверен. – Несколько секунд он сидел молча и сосредоточенно думал. – Моя сестра бы вспомнила, и мать тоже, но они давно умерли. У меня не осталось живых родственников, кроме двух кузин. – Он снова умолк. – Пусть ее будут звать Мэри. Возможно, ее так и звали. Хотя мою мать звали Мэри. Может, я путаю…»

На момент нашей беседы Фрайрайху было 84 года. Но было бы ошибочным называть это старческим провалом в памяти. У Джея Фрайрайха не бывает провалов в памяти. Впервые я брал у него интервью весной, затем еще одно полгода спустя, а потом еще одно, и каждый раз он называл даты, имена и факты с поразительной точностью. Если он начинал повторяться, то тут же останавливался и комментировал: «Я знаю, что уже говорил это». Он не помнил имени вырастившей его женщины, потому что все события тех лет вызывали такую боль, что были задвинуты в самые дальние уголки памяти.

2.

В годы, предшествовавшие Второй мировой войне, правительство Великобритании пребывало в обеспокоенности. Если в случае войны немецкие воздушные силы обрушат на Лондон мощный удар с воздуха, британское военное командование ничем не сможет им помешать. Бэзил Лиддел Гарт, один из выдающихся военных теоретиков того времени, подсчитал, что в первую неделю после нападения Германии может погибнуть или пострадать четверть миллиона жителей. Уинстон Черчилль описывал Лондон как «самую заманчивую цель в мире, своего рода огромную откормленную корову, привязанную для приманивания хищников». По его прогнозам, город окажется настолько беззащитным перед лицом атаки, что около трех-четырех миллионов лондонцев будут бежать в сельскую местность. В 1937 году, накануне войны, британское военное командование подготовило доклад с самым пугающим прогнозом: продолжительная бомбардировка немецкой военной авиации унесет 600 тысяч жизней, оставит 1,2 миллиона раненых и посеет массовую панику на улицах. Люди будут отказываться ходить на работу. Промышленное производство встанет. Армия окажется бесполезной, поскольку будет занята наведением порядка среди впавшего в панику гражданского населения. Руководство страны вознамерилось было соорудить обширную сеть подземных бомбоубежищ по всему Лондону, но отказалось от этой затеи, побоявшись, что в таком случае спрятавшиеся там люди никогда не выйдут наружу. Оно открыло несколько психиатрических клиник сразу за чертой города в ожидании огромного числа психических расстройств. «Есть высокая вероятность того, – сообщалось в отчете, – что это может обернуться для нас поражением в войне».

Осенью 1940 года началось то, чего давно страшились британцы: Германия напала на Великобританию. На восемь месяцев – начиная с 57 еженощных разрушительных бомбардировок – германские люфтваффе оккупировали небо над Лондоном, сбросив десятки тысяч фугасных и более миллиона зажигательных бомб. Было убито 40 тысяч человек, и еще 46 тысяч ранено. Повреждены или полностью разрушены миллион зданий. В Ист-Энде в руинах лежали целые кварталы. Опасения британского правительства оправдались, за исключением прогнозов относительно реакции и поведения лондонцев.

Паники не было. Психиатрические клиники, возведенные на окраинах города, были переоборудованы для военных целей, поскольку в них никто не обращался. С началом бомбардировок многих женщин и детей эвакуировали в сельскую местность, однако большая часть жителей осталась в городе. По мере того как удары немецкой авиации становились все мощнее, британские власти, к своему великому удивлению, наблюдали не просто мужество в условиях бомбардировок, а нечто похожее на безразличие. Один английский психиатр после окончания войны писал:

В октябре 1940 года мне довелось проезжать по юго-восточной части Лондона сразу после серии ударов по этому району. Приблизительно каждые сто ярдов виднелась воронка от бомбы или руины здания, когда-то бывшего домом или магазином. Завыла сирена предупреждения, и я принялся озираться, пытаясь понять, что происходит. Монахиня схватила за руку шедшего подле нее ребенка и ускорила шаг. Казалось, мы с ней единственные, кто услышал сирену. Мальчишки продолжали играть на тротуаре, покупатели спешили в магазины, полицейский регулировал поток машин с величественной неторопливостью, а велосипедисты носились, презрев смерть и правила дорожного движения. Никто, насколько я видел, даже не взглянул на небо.

Думаю, вы согласитесь, что в такое трудно поверить. Шла война. Смертельная шрапнель от взрывающихся бомб разлеталась во все стороны. От зажигательных бомб каждый вечер полыхал тот или иной район. Более миллиона человек остались без крова. На ночь тысячи людей набивались во временные убежища на станциях метро. Снаружи стоял неумолчный шум: грохот пролетающих самолетов, глухие удары взрывов, треск зенитных орудий, бесконечные завывания карет скорой помощи, пожарных машин и предупредительных сирен. В ходе опроса лондонцев 12 сентября 1940 года одна треть ответила, что накануне совсем не спала, а одна треть – что спала меньше четырех часов. Можете представить, как вели бы себя ньюйоркцы, если бы одна из офисных башен превращалась в груду камней не один раз, а каждую ночь на протяжении двух с половиной месяцев?

Традиционное объяснение такого поведения – британские «плотно сжатые губы», стоицизм, невозмутимость, врожденное свойство характера англичан. (Ничего удивительного, что сами британцы предпочитают именно такую интерпретацию.) Но как вскоре стало очевидно, так вели себя не только британцы. Гражданское население в других странах также продемонстрировало неожиданную стойкость в ходе бомбардировок. Бомбежки, как выяснилось, не произвели того эффекта, какого от них ожидали.

Вот это загадка. Во время войны теории с объяснениями выдвигались одна за другой, наиболее авторитетная из них принадлежит канадскому психиатру Д. Маккерди.

По его мнению, при падении бомбы население делится на три группы. Первая – это непосредственные жертвы, погибшие. Очевидно, для данной категории результат бомбардировки оказывается наиболее трагическим. Но, как указывает Маккерди (возможно, несколько цинично), «боевой дух общества зависит от реакции уцелевших, так что с этой точки зрения погибшие значения не имеют. Оно и понятно: трупы не бегают по улицам, сея панику».

Вторую группу он назвал «едва уцелевшие»:

Они чувствуют взрыв, видят разрушение, ужасаются горам трупов, возможно, сами ранены, но остаются живы и находятся под глубоким впечатлением от произошедшего. «Впечатление» в данном случае означает мощное усиление реакции на страх в связи с бомбардировкой. Оно может вызвать «шок», растяжимое понятие, имеющее разные проявления – от полубессознательного состояния или ступора до нервного потрясения, вызванного ужасными картинами, которые им пришлось наблюдать.

Третья группа, по классификации Маккерди, «непострадавшие», то есть люди, которые слышат сирены, видят вражеские бомбардировщики над головой и ощущают взрывную волну от взрывающихся бомб. Но бомба взрывается где-то в другом конце улицы или в соседнем квартале. И для них последствия бомбового удара прямо противоположны последствиям для группы едва уцелевших. Они остаются живы в первый раз, во второй, в третий, и бомбежка, пишет Маккерди, пробуждает в них «возбуждение с оттенком неуязвимости». Те, кто едва уцелел, получают травму. Те, кто не пострадал, чувствуют себя непобедимыми.

В дневниках и воспоминаниях лондонцев, переживших бомбардировки, можно найти бесчисленные примеры этого феномена. Вот один из них:

Когда зазвучала первая сирена, я вместе с детьми укрылась в убежище в саду, уверенная, что мы все погибнем. Прозвучал сигнал отбоя, а с нами так ничего и не случилось. С тех пор я пребывала в полной уверенности, что с нами никогда не случится ничего плохого.

Или вот выдержка из дневника молодой женщины, чей дом был разрушен прогремевшим рядом взрывом:

Я лежала, испытывая неописуемое счастье и торжество. «Меня бомбили!» Я продолжала повторять эти слова раз за разом, пытаясь примерить фразу, словно новое платье. «Меня бомбили! Меня бомбили! Меня!»

Ужасно так говорить, когда столько людей погибло и пострадало, но за всю свою жизнь я не испытывала такого безграничного и абсолютного счастья.

Так почему же лондонцы столь спокойно отнеслись к бомбардировкам? Потому что 40 тысяч погибших и 46 тысяч раненых на огромную столицу, где проживает более восьми миллионов человек, означают, что в городе было гораздо больше непострадавших, которым бомбардировки придали смелости, чем едва уцелевших, которым они нанесли физические и душевные травмы.

Маккерди пишет далее:

Все мы не просто подвержены страху, мы также предрасположены бояться страха, и преодоление страха вызывает возбуждение… Когда мы боимся запаниковать из-за налета авиации, то после самого налета демонстрируем окружающим внешнее спокойствие, мы находимся в безопасности, контраст между прежними мрачными предчувствиями и испытываемыми в настоящий момент облегчением и ощущением безопасности культивирует уверенность, которая и есть проявление храбрости.

В разгар бомбардировок одного рабочего среднего возраста спросили, не желает ли он перебраться в сельскую местность. В его дом дважды попадали бомбы. Но они с женой ни разу не пострадали. Он отказался эвакуироваться.

«Что, и все это пропустить?! – воскликнул он. – Да ни за какие коврижки! Ничего подобного в жизни не видал! Никогда! И никогда не увижу».

3.

Идея желательных трудностей состоит в том, что не все трудности негативны по своей сути. Неумение читать является гигантским препятствием, но только не для Дэвида Буа, который развил в себе блистательное умение слушать, и не для Гэри Кона, смело ухватившегося за счастливую возможность, которую в обычной ситуации легко упустить.

Теория Маккерди о боевом духе предлагает более общий взгляд на ту же проблему. Уинстон Черчилль и высшее военное командование были так озабочены нападением германских ВВС на Лондон, поскольку предполагали, что тяжелейшие переживания, вызванные бомбардировками, окажут на всех одинаковое воздействие: что единственное различие между едва уцелевшими и непострадавшими заключается в степени полученной травмы.

Но бомбардировки, утверждает Маккерди, продемонстрировали, что травмирующий опыт оказывает совершенно разное действие: одно и то же происшествие может отразиться губительно на одной группе и положительнона другой. Этот рабочий с пуговичной фабрики и женщина, чей дом был разрушен взрывом, получили положительный опыт, не правда ли? Они оказались в эпицентре военных действий. И изменить данный факт они не могли. Но были избавлены от страхов, которые делают жизнь в военное время невыносимой.

Дислексия – классический пример того же феномена. Многим людям, страдающим дислексией, не удается компенсировать этот недостаток. В тюрьмах, к примеру, полным-полно дислектиков: это люди, которые не смогли смириться с постигшей их неудачей при овладении основным школьным навыком. При этом то же самое неврологическое расстройство у таких людей, как Гэри Кон и Дэвид Буа, имело прямо противоположный эффект. Из-за дислексии жизнь Кона превратилась в череду бесконечных трудностей и мучений, но он был очень способным, и благодаря поддержке близких, приличной доле везения и наличию необходимых ресурсов ему удалось нейтрализовать негативные последствия и стать сильнее. Слишком часто мы совершаем ту же ошибку, что и британцы, полагая, будто на ужасные и трагические события все люди реагируют одинаково. Это не так, есть два варианта. И тут мы возвращаемся к Джею Фрайрайху и детству, которое он не мог позволить себе помнить.

4.

Когда Джею Фрайрайху было девять, он подхватил ангину. Болезнь протекала очень тяжело. Местный врач, доктор Розенблум, нанес им визит, чтобы удалить воспалившиеся миндалины. «В те годы я не общался с мужчинами, – вспоминает Фрайрайх. – Меня окружали одни женщины. Если и попадался мужчина, то грязный и в комбинезоне. Но Розенблум – в костюме и галстуке, воплощение степенности и доброты. Поэтому с десяти лет я мечтал стать известным доктором и о другой профессии даже не задумывался».

В средней школе учитель физики, который выделял Джея среди остальных учеников, посоветовал ему поступать в колледж. «Я уточнил у него: “Что мне для этого нужно?” На что тот ответил: “Ну, если у тебя найдется 25 долларов, думаю, может получиться”. Это был 1942 год. Дела уже шли лучше, но все равно люди не роскошествовали. 25 долларов немаленькие деньги. Не думаю, что моя мать когда-нибудь видела 25 долларов, но она сказала: “Посмотрим, что я смогу сделать”. Через несколько дней она нашла венгерскую леди, чей муж недавно умер, оставив ей наследство. Хотите – верьте, хотите – нет, но эта леди дала матери 25 долларов. А та, вместо того чтобы оставить их себе, отдала мне. И вот он я – мне шестнадцать, и я с надеждой смотрю в будущее».

Фрайрайх сел на поезд из Чикаго в Шампейн-Урбана, где располагается Иллинойский университет. В пансионе арендовал комнату. Устроился официантом в университетский женский клуб, чтобы оплачивать обучение, получив право питаться остатками еды. Он хорошо учился и поступил в медицинскую школу, после которой пошел в интернатуру в «Кук-Каунти», центральной государственной больнице в Чикаго.

В те времена медицина была благородной профессией. Доктора занимали привилегированное социальное положение и обычно являлись выходцами из верхушки среднего класса. Фрайрайх отличался от них. В какой-то период он встречался с женщиной из гораздо более состоятельной семьи. Она была изысканной и утонченной, а Фрайрайх – хулиган из Гумбольдт-парка, который по своим манерам и говору больше напоминал телохранителя какого-нибудь гангстера времен Великой депрессии. «Она водила меня слушать симфонии. Тогда я впервые услышал классическую музыку, – признается он. – Никогда до этого не видел балета. И драматических спектаклей тоже. Когда-то мать купила маленький телевизор, и он был для меня единственным окном в мир культуры. Ни литературы, ни музыки, ни живописи, ни танцев, ничего. Только и занятий, что есть да следить за тем, чтобы тебя не убили и не покалечили в уличных разборках. Я был совершенно необразованным» [27]27
  Когда Фрайрайх заканчивал медицинскую стажировку, умер его дальний родственник, оставив ему $600. «У меня был один пациент, продавец подержанных автомобилей, который пообещал продать мне машину, – рассказал Фрайрайх. – Pontiac 1948 года. Однажды вечером я напился, развлекаясь с девушками, и въехал в бок новехонького Lincoln. Меня бы посадили в тюрьму за такое, но приехавшие полицейские тут же узнали во мне интерна и сказали: “Мы все уладим”». Вот что значило быть врачом в те дни. Стоит ли говорить, что подобное никогда больше не повторялось.


[Закрыть].

Фрайрайх работал научным сотрудником в отделении гематологии в Бостоне. Оттуда его призвали в армию, и он выбрал для прохождения военной службы Национальный онкологический институт под Вашингтоном, округ Колумбия. Он был, вне всяких сомнений, увлеченным и талантливым врачом, первым приходил на работу и последним уходил домой. Но так и не сумел совладать со своим буйным нравом. Он обладал взрывным характером и не отличался ни терпеливостью, ни мягкостью. Даже сегодня, на восьмом десятке, Фрайрайх внушает страх: рост метр девяносто, широкий в груди и плечах. У него огромная голова, даже для такого мощного туловища, что делает его еще огромнее. Говорит он быстро, жестко и громко, в голосе отчетливо слышатся специфические гласные звуки его родного Чикаго. У него есть привычка криком и ударом кулака по столу подчеркивать особо значимые моменты, из-за чего однажды он разнес стеклянный стол для совещаний. (Впоследствии свидетели инцидента утверждали, что это был единственный раз, когда Фрайрайха видели молчащим.) Один коллега описывает свое незабываемое первое впечатление о Фрайрайхе: «гигант в дальнем конце комнаты, орущий в телефонную трубку». Другой называет его «совершенно неудержимым. У него что на уме, то и на языке». В течение трудовой карьеры его семь раз увольняли, первый раз во время резидентуры в Пресвитерианской больнице в Чикаго, когда он выказал открытое неповиновение старшей медсестре. Его бывший коллега рассказал историю о незначительной ошибке, допущенной врачом-стажером: тот пропустил какой-то показатель в лабораторных данных. «Пациент умер. Но вовсе не из-за той ошибки. Так уж получилось. Джей орал на стажера прямо в палате в присутствии пяти или шести других врачей и медсестер. Он назвал его убийцей, а парень так расстроился, что заплакал». Практически все описания друзей Фрайрайха не обходятся без частицы «но». Я люблю его, но мы едва не подрались. Я пригласил его к себе домой, но он оскорбил мою жену. «До сих пор Фрайрайх остается моим близким другом, – говорит Эван Херш, онколог, работавший с Фрайрайхом в начале карьеры. – Мы приглашали его на наши свадьбы и бар-мицвы. Я люблю его как отца. Но в те дни у него был просто бешеный нрав. Несколько раз мы разругались с ним в пух и прах. Бывало, по неделям с ним не разговаривал».

Удивительно ли, что Фрайрайх вел себя подобным образом? Большинство из нас не бросает обвинения в убийстве в лицо коллегам, потому что в состоянии поставить себя на их место; мы можем понять чувства другого человека и пробудить такое же чувство в себе самом. Мы способны на сочувствие, поскольку нас всегда поддерживали, понимали и утешали в наших страданиях. Поддержка окружающих учит нас сопереживать чувствам других людей: так закладывается фундамент эмпатии. Но в годы формирования личности Фрайрайха все близкие ему люди умирали или покидали его. Одинокое и безрадостное детство оставило после себя лишь боль и злость.

Один раз, прервав воспоминания о своей карьере, Фрайрайх принялся яростно критиковать идею помещать неизлечимо больных раковых пациентов в хосписы. «Столько врачей настаивают на переводе больных в хоспис. Но разве так можно относиться к людям? – Когда Фрайрайх приходил в возбуждение, у него повышался голос и двигались челюсти. – Вы ведь что говорите: “У вас рак, и вы умираете. Вас мучают ужасные боли. Я отправлю вас в место, где вы сможете умереть в приятной обстановке”? Я бы никогда не смог сказать такое пациенту. Я бы сказал: “Вы страдаете, вам больно. Я облегчу ваши страдания. Умрете ли вы? Может быть, нет. Я каждый день вижу чудеса”. Ни в коем случае нельзя быть пессимистом, если для людей ты единственный источник надежды. По вторникам я совершаю обходы с интернами, и иногда кто-то из них говорит: “Этому пациенту восемьдесят лет. Безнадежный случай”. А вот и нет! Трудный случай, но не безнадежный. Нужно придумать что-нибудь, найти способ помочь им, потому что у людей должна быть надежда». – Он практически кричал. – Я никогдане впадал в депрессию. Никогда не сидел с родителем, оплакивая умирающего ребенка. Как врач я никогда такого себе не позволяю. Как родитель, наверное, я бы так и поступил. Если бы умирал мой ребенок, я бы сошел с ума. Но будучи врачом, ты клянешься дарить людям надежду. Это твоя работа».