Текст книги "Холокост в Латвии. «Убить всех евреев!»"

Автор книги: Максим Марголин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае.

21-й полицейский батальон, как практически все местные полицейские подразделения, был сформирован в основном из участников групп «латышской самообороны» – вооруженных формирований националистов, созданных в первые дни войны с благословения и под контролем СД.

Ученик пекаря Альфредс Пога пошел в полицию под нажимом своего будущего тестя, пламенного сторонника Третьего рейха, который поставил условие – хочешь жениться на моей дочери – иди в «самооборону»!

Гунар Крикманис еще учащимся лиепайского техникума имел кличку Тарзан и был известен среди сверстников буйным нравом и садистскими наклонностями. Девятнадцатилетний прыщавый юнец нашел им применение, поступив в полицию.

Хозяйский сын Янис Павелсонс был примерным айзсаргом, состоял в Крестьянском союзе, партии Карлиса Ульманиса. Военная форма, оружие приятно волновали его, как и Микелиса Смагиса, Юриса Ритиня и многих других молодых людей, добровольно вступивших в 21-й латышский полицейский батальон, собравший кроме них и множество бывших айзсаргов, офицеров и унтер-офицеров латвийской армии, дезертировавших из Территориального корпуса РККА. Командовал ими полковник-лейтенант Рутулис.

Что происходило в Лиепае, как жил город в это жаркое лето, когда в садах наливались густым золотом спрятанные в зелени ветвей яблоки, красным дождем спелых ягод были усыпаны кусты смородины, а мягкий песок городского пляжа легко тормошили сине-зеленые волны?

«Распоряжение

Начиная с первого августа сего года городская больница и амбулатория прекращают лечение жителей еврейской национальности. Во всех случаях заболеваний лицам упомянутой национальности необходимо обращаться за медицинской помощью за соответствующую плату в еврейскую амбулаторию и больницу, которые находятся по улице Бареню № 11.

Городской голова Блаус».

«Курземес вардс»:

«Не приветствуйте жидов!

Еще приходится видеть картины, не соответствующие новому времени: латыши приветствуют жидов. Надо вновь и вновь заметить здесь, что время жидовского господства и владычества на нашей земле кончилось навсегда. Латышам не надо кланяться перед жидами. И потому низко – приветствовать жидов…»

Еще «Курземес вардс»:

«Необходимо убрать остатки большевистского времени.

Со вступлением немецкой армии в Ригу со всех улиц исчезли коммунистические надписи. „Перекрещенные“ улицы вернулись, как встарь, к своим прежним названиям. А как в Лиепае? Еще сегодня, идя по улицам, мы видим старые надписи, у которых нет никакой связи с нынешним временем. Еще висят таблички: проспект Красного флота, улица Пионеров, улица Карла Маркса, Красноармейская улица, улица Андрея Упита (между прочим, классик латышской литературы. – Примеч. авт.) и т. д. Пришло время убрать их, сменив новыми или старыми названиями…»

Мастера пера из лиепайской городской газеты были предусмотрительны и мудры, упоминая «новые и старые названия». Вскорости даже бульвар Райниса (самого известного классика латышской литературы) в Риге был переименован в бульвар Розенберга, бульвар Аспазии (жены Райниса и тоже известной поэтессы) – в бульвар фон дер Гольца, а улица Бривибас (Свободы) стала носить имя Адольфа Гитлера. Благодарные жители провинциального Вентспилса в свою очередь переименовали улицу Райниса в улицу Освободителей, а улицу 15 Мая, названную так в честь ульманисовского переворота 15 мая 1934 года, – в улицу 1 июля, в честь того светлого дня, когда передовые части вермахта вошли в оставленный Красной армией город.

И опять сравнение. «Коммунистические» надписи стали вновь исчезать с улиц Риги, Лиепаи и других городов Латвии в 1990 году, однако, и это приятно отметить, никто из новых отцов городов в пылу переименований не вспомнил ни фон дер Гольца, ни Альфреда Розенберга, ни освободителей 1941 года. Только единожды в антирусском запале переименовали небольшую улицу Космонаутикас гатве в новом районе в улицу Джохара Дудаева, после того как вождя сепаратистов разнесло в клочки российской ракетой…

Стоит отметить интересную деталь – со вступлением немцев в Лиепаю в ней не было еврейских погромов. Нет, конечно, людей убивали, выискивая по дворам защитников города, бойцов рабочих дружин и коммунистов, но стихийных погромов, расстрелов, издевательств и грабежей, подобных тем, что были в Риге, маленьких городках и еврейских местечках на востоке Латвии, тут не было. Почему, неужели гнев патриотов в Лиепае был слабее, чем в Лудзе или в Краславе?

Объясняется все значительно проще. Лиепая дорого стоила немцам. Они почта неделю штурмовали этот небольшой город, и сотни гренадеров вермахта нашли свой конец в дюнах на побережье Балтийского моря. Базу Балтфлота на западе Латвии русские моряки и пехотинцы защищали со всей яростью: им, в общем-то, некуда было отступать.

Вся стратегическая ценность Лиепаи заключалась в незамерзающем порте, использовавшемся в качестве базы флота Россией почти полтораста лет. Занявшие город немцы, естественно, понимали его военное значение. В Лиепае было целых три немецких коменданта: комендант города, комендант порта и комендант лиепайской крепости. С первых дней германской оккупации в городе был установлен режим строгой дисциплины и чисто немецкого «орднунга». Несомненно, немецкое командование санкционировало создание отрядов «латышской самообороны», активно привлекались к сотрудничеству местные коллаборационисты, под немецким контролем была сформирована гражданская администрация города, но никто из латышских националистов не смел производить никаких самочинных действий!

Без сомнения, все лиепайские евреи должны быть уничтожены. Как и остальные на занятом рейхом жизненном пространстве, а в перспективе – и на всем земном шаре. Но ликвидации следовало быть организованной, без эксцессов, с полным изъятием всех евреев и их имущества.

Большой расстрел в Лиепае планировался тщательно и аккуратно, готовились люди – пополнялся 21-й полицейский батальон, усилиями журналистов из «Курземес вардс» создавалось соответствующее общественное мнение.

Вот, например, статья под интригующим названием «Как жиды-большевики владычествовали в наших школах». А действительно, как? Может быть, насильно шикали всех детей фаршированной рыбой, а мальчикам в обязательном порядке делали обрезание? Нет, совсем по-другому:

«Слово „жид“ во времена коммунистической власти было запрещено. Вместо него надо было говорить – еврей. Однажды несколько школьниц, разговаривая между собой, употребили-таки запрещенное слово. Их выследил четырнадцатилетний пионер Вульф Бан. Девочки были наказаны, а жиденок Бан ходил с гордо поднятой головой…»

А «жиденок Бан», между прочим, уцелел. Когда фрагмент из этой главы был в свое время опубликован в газете лиепайской городской организации коммунистов, автора разыскал уже немолодой мужчина. К моему великому изумлению, этот человек оказался героем гневной заметки пятидесятилетней давности. Первое, что он сказал, было: «Я никогда в жизни никого не закладывал и ни на кого не доносил. Все наврали, кроме того, что я был пионером». Вместе с несколькими десятками других детей мальчик отдыхал тем летом в пионерском лагере, первом пионерском лагере неподалеку от Лиепаи. Когда началась война, детей чудом успели эвакуировать. Поэтому Вульфа Бана, в отличие от его родственников, оставшихся в городе, а также многих тысяч его ровесников – еврейских мальчиков и девочек, не расстреляли, и он смог прожить всю свою жизнь. Успел повоевать, а потом служил в армии военным переводчиком. Теперь Вульф Бан пенсионер, он вернулся в свой родной город, где, кстати сказать, когдатошний «жиденок» даже возглавлял лиепайское отделение Латвийского общества еврейской культуры.

«Курземес вардс» не только знакомила горожан с ошеломляющими успехами великогерманской армии, коварством и вероломством англичан, не только живописала апокалиптические картины разгрома «азиатско-жидовско-большевистских орд», но и пыталась в меру сил своих развлекать читателей. Например, анекдотами.

«Латыш, русский и жид заключили „социалистическое соревнование“, кто больше сможет выдержать вонь хорьков. Первым в ящик с хорьками залез латыш, но тотчас же вылетел оттуда. Чуть дольше выдержал русский. Затем в ящик сел жид и хорьки сломя голову бросились прочь от жидовской вони». Ну очень смешно, не правда ли?

Суббота, 19 июля 1941 года.

«Не пачкайте руки!

…Мы освобождены от жидов, но жиды еще среди нас… Жид никогда не может оставить свои капризы, не может забыть, как пользоваться другими, как облегчить свою жизнь нечестным путем. Какими бы испуганными и печальными они сейчас ни казались, они все-таки пытаются найти лазейки, чтобы использовать несознательных латышей…

Еще есть латыши, которым кажется, что жидам будто бы нанесена какая-то обида. Они думают, разве я совершу какое-то преступление, если через задние двери своего магазина продам жиду какой-нибудь килограмм масла или буханку хлеба? Или: разве это грех, если я постою в очереди вместо жида и принесу ему литр молока? Да, это грех и преступление…»

На протяжении июля и августа «Курземес вардс» не однажды корила несознательных крестьян с окрестных хуторов, которые, приехав торговать на базар, придерживали товар до десяти утра, когда за покупками было разрешено отправляться евреям, и продавали все свои продукты им. Это совершалось, ясное дело, не из филантропических побуждений. Измученные, голодные евреи покупали все, не торгуясь, отдавая за еду часы и костюмы, бабушкины драгоценности и меха.

В конце августа 1941 года «Курземес вардс» вновь вернулась к волнующей теме в статье под заголовком «Еще раз о „милосердных“ латышах». Газета писала:

«Уже много раз, как глас вопиющего в пустыне, звучали статьи о тех, кто вместо жидов идет стоять в очередях за покупками. Эти „помощники“, наверное, не соображают, насколько низко их поведение. Они не понимают также, что те продукты, которые таким путем они доставляют жидам, отрываются от латышей…»

Видимо, непросто заставить человека опуститься на четвереньки и стать скотом, а человека, который не желает становиться скотом, принудить к этому и совсем тяжело. Но что больше заслуживает название подвига – плечом к плечу в одной шеренге со своими идти под огнем на штурм вражеских позиций или носить еду голодным еврейским детям в оккупированном городе под взглядами любопытных лавочников и соседей, у которых сын служит в полиции. Я не знаю. А вы?

Однако постепенно еврейская тема стала сходить со страниц лиепайской газеты.

Другие насущные вопросы заслонили ее. 15 августа 1941 года. «Еще недостает вежливости».

«Прошло уже почти семь недель, как Лиепая освобождена от безжалостной жидовской и коммунистической власти, но еще иногда приходится видеть то тут, то там какой-нибудь образчик монголоидной жизни из ушедшего времени. Латыши – это европейский народ. Наш быт всегда формировался так, как это было принято в Европе. Но пришедшие коммунисты принесли с собой приметы азиатского быта. Сейчас латыши опять вернулись в семью европейских народов».

Первый массовый расстрел евреев в Лиепае был произведен в сентябре 1941 года.

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае.

Из показаний Фрициса Вецвагарса: «О том, что в Лиепае будут расстреливать евреев в сентябре сорок первого года, говорили за много дней до того. Эти разговоры начались в связи с тем, что перед самой акцией усилились аресты лиц еврейской национальности. Я лично в арестах евреев не участвовал.

…Командир роты пригласил вызваться добровольцами в команду расстреливателей.

Многие полицейские нашей роты выразили желание стрелять, но все-таки достаточного количества добровольцев не набралось и многие были в команду расстреливателей назначены.

Меня командир группы Зале поставил охранять место расстрела.

…На следующее место в автомашине вместе с командиром группы Зале, рядовыми Плациньшем, Дибиетисом, Тюдисом и другими полицейскими поехали на взморье около Шкеды. Приблизительно в одном километре за мостом через шкедский канал в дюнах я увидел большую свежевырытую яму. Зале отвел меня и других назначенных в охрану полицейских в кустарник приблизительно за двести метров от ямы и расставил по постам с приказом не допускать ни одного человека к месту казни, а также не позволить убежать ни одному из приговоренных к расстрелу. Сам Зале ушел к вырытой яме.

Находясь на посту, я видел, как на многих грузовых машинах со стороны Лиепаи привезли людей прямо к этой яме. Со своего поста я не мог хорошо разглядеть место расстрела, мешали складки дюн, расстояние тоже было слишком большое, чтобы разглядеть конкретных людей…

Незадолго до обеда я из любопытства пошел на место расстрела. Там, недалеко от ямы, я увидел группу сидящих на корточках евреев, среди которых были женщины и мужчины, дети и старики. Рядом с ними раздевалась другая группа евреев. Среди сидящих на корточках я узнал тренеров по боксу Фишера и Кельмана, с которыми я лично был знаком. Мне перед ними стало стыдно, и я немедленно ушел на свой пост.

После полудня, когда по моим расчетам Фишера и Кельмана уже должны были расстрелять, потому что выстрелы звучали все время, я вновь сходил на место расстрела. Их там я действительно больше не увидел».

Сентябрьский расстрел в шкедских дюнах происходил по отработанной рижскими специалистами из команды Арайса схеме, одобренной командиром эйнзатцгруппы А бригадефюрером Шталеккером.

Людей пригоняли на место расстрела, велели садиться на корточки рядами по десять-тридцать человек, затем поднимали по одному ряду. Жертвы должны были раздеться до нижнего белья или догола, и их немедленно гнали к яме. Стрелки выстраивались в два ряда: те, кто стрелял с колена, целились в левую половину груди, а те, что стояли, целились в головы. Выстрелы производились с расстояния приблизительно в двадцать – двадцать пять метров.

Трудно убить человека. Когда он стоит перед тобой с посеревшим лицом и глаза его залиты бездонной жутью предсмертной муки, его колотит дрожь от пробирающего до костей сырого ветра с моря и страха. Их много, очень много – десятки, сотни. Костистые старики в окладистых седых бородах, похожие на библейских пророков, черноволосые растрепанные женщины, лихорадочно, полубезумно пытающиеся как-то спрятать, укрыть своих детей. И эти дети. Особенно они, похожие на озябших воробьев, ничего не понимающие, но исполненные инстинктивного ужаса. Маленькие и постарше, худые от постоянного недоедания, с торчащими лопатками и выпирающими шейными позвонками.

Совсем маленьких, грудничков, матерям было приказано держать у левой груди, чтобы, расстреливая их, можно было обойтись одной пулей.

Человека убить очень легко – того, кто стоит перед тобой сейчас насмерть перепуганный, трясущийся, в несвежих вонючих подштанниках. Надо только подавить в себе то естественное чувство, что перед тобою – человек. Нет, не человек, равный тебе, а скотина, жидовская скотина. Процедура массового убийства, при всех ее явных технологических упущениях и недостатках, была весьма продуманна с психологической точки зрения. Пожалуй, трудно найти что-нибудь еще более унижающее человеческое достоинство, нежели эта процедура массового раздевания перед казнью на глазах похохатывающих палачей и своих близких, с ужасом ожидающих, когда придет их черед. Кучи одежды – женской, мужской и детской, взрослые люди обоих полов, копошащиеся в своем нижнем белье, человеческая нагота, нагота десятков людей – стариков, старух, почтенных отцов семейств, молодых девушек и детей, раскрасневшиеся любопытные лица немецких офицеров, беспрестанно щелкающих своими «лейками» – все это создавало какую-то странную ирреальную атмосферу, напоминавшую картину бойни в разгар забоя скота. Происходящее сближал с видом скотобойни и теплый сытный запах свежей крови, волнами накатывавший из огромной общей могилы. Убиваемый терял право в своей смерти быть человеком, право быть равным со своим палачом. Да он изначально не считался человеком, коли родился проклятым жидом! И все происходящее – это даже не убийство вовсе, а… акт священной мести! Нет жидам больше места на земле!

До чего же они омерзительны, чудовищны в своих заношенных тряпках, особенно старухи – с раздутыми животами, кривыми, скрюченными ревматизмом ногами. Женщины помоложе пытаются прикрыться, смешно, ей-богу, через несколько минут они уже будут на своих жидовских небесах, а туда же, красавицы! Хотя среди них действительно попадаются ничего себе. Попадались…

Мужчины, те пытаются как-то успокоить своих близких, кто-то из них вскрикивает или плачет, пытаясь вымолить себе жизнь, а те, кто помоложе, смотрят иногда с такой ненавистью, что только держись. Ух, жидовские морды, пуля всех уравняет!

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае.

Из показаний Фрициса Вецвагарса: «На краю ямы жертвы расстреливались на тазах тех людей, которые приблизительно в двадцати-тридцати метрах ждали своей очереди на расстрел. Стрелки были заметно пьяны… Когда одна команда расстреливателей убила пять групп приговоренных к смерти, их сменила следующая команда. После смены стрелков ко мне подошел командир группы Зале и велел присоединиться к расстреливателям. Зале тоже был заметно пьян и не слушал моих отговорок. Я встал в ряд стрелков у ямы рядом с Зале, он обещал добивать евреев, если я буду промахиваться. В яме было видно много трупов людей, раздетых догола, разного возраста и пола, которые беспорядочно лежали на дне. Стрелять в живых людей мне было отвратительно и я заметно волновался. Все-таки я переборол чувство волнения, потому что еще перед самой акцией офицеры и сержанты двадцать первого полицейского батальона много раз ругали евреев, которые будто бы являлись самыми опасными врагами латышского народа, а потому подлежали уничтожению.

По команде я вместе с остальными выстрелил в стоящего на другом краю напротив меня еврея. После этого всего расстреляли пять групп. В каждой группе я стрелял в одного человека. После расстрелов пяти групп евреев кончились патроны в обоймах и нас сменила другая группа стрелков. Большинство наших пошли выпить, но я не пошел, потому что тогда спиртного не пил…

Сейчас я не могу конкретно вспомнить, в кого именно я стрелял, потому что среди них были взрослые и дети, были и старые люди, как мужчины, так и женщины…»

Убивая безоружного, тем более женщину, ребенка, человек убивает себя. А может быть, убийцы мертвы уже от рождения.

В сентябре 1941 года в шкедских дюнах было расстреляно 343 человека. Несколько молодых женщин перед смертью были изнасилованы немецкими офицерами и латышскими полицейскими. Одежда и вещи убитых были частью разобраны палачами, а частью пошли в организацию «Народная помощь», одним из руководителей которой являлся, как вы помните, «исполин духа латышского народа» Адольф Шилде.

Расстрелы продолжались практически всю осень, однако следующая массовая казнь евреев была проведена в течение трех дней, с 15 по 17 декабря 1941 года, там же, в дюнах Шкеде.

Уже 13 декабря «Курземес вардс» опубликовала следующее распоряжение для евреев: «Запрещается оставлять свои квартиры в понедельник 15 декабря и во вторник 16 декабря».

В эти дни вновь были произведены массовые аресты, евреев собирали в помещении конюшен артиллерийского полка и на товарной станции. Рядом с огромной могилой, где лежали трупы жертв сентябрьского расстрела, военнопленные рыли новые ямы.

15 декабря было холодно, с моря дул пронзительный секущий ветер, земля обледенела. С самого утра в Шкеде потянулись колонны грузовиков с людьми, которые должны быть расстреляны только за то, что они смели родиться евреями в Латвии. Туда же, конвоируемые полицейскими, шли пешие колонны обреченных. Город замер, в самом стылом воздухе, казалось, носилась смерть. За три дня было расстреляно 2772 человека. Для полицейского батальона № 21 это было горячее время – на расстрел были мобилизованы все, не исключая музыкантов, в казарме оставался только дежурный.

Этот расстрел был самым жутким. Жертв побоями принуждали раздеваться донага на ледяном ветру. Особенно лютовал Крикманис. Он с наслаждением избивал людей, а потом еще прыгал по телам лежавших, изнемогающих от побоев жертв. Крики и плач десятков и сотен людей, казалось, перекрывали грохот винтовочных залпов. Пощады не было никому. Маленьких детей палачи, торопясь, бросали в яму еще живыми. Раненых добивали из пистолетов офицеры и сержанты. Опять приходилось спрыгивать в яму, заполненную трупами, сапогами и шестом расталкивать тела, чтобы в могилу вошло их как можно больше. Так с палкой в руке у края ямы, заполненной беспорядочно лежащими трупами, полицейский Кристап Андерсон остался навечно, попав в объектив какого-то немца-фотолюбителя.

Кстати, кинокадры одного из лиепайских расстрелов сохранились и теперь бессчетно тиражируются во всем мире в фильмах о холокосте. И не только: во многих книгах, в документальном кино они стали одним из самых страшных примеров ужасов, которые творили фашисты и их приспешники из числа местных коллаборационистов в годы Второй мировой войны! Кстати, в Лиепае ходили слухи, что немцы специально снимали эту казнь, производимую латышскими добровольцами, чтобы те остались на вечном у них крючке.

Местный гебитскомиссар Альнор беспрерывно посылал стрелкам спиртное: офицерам – коньяк и ром, а рядовому составу – самогон и водку. Закуски на место казни также подвозилось вдоволь. Обратно машины уходили, доверху загруженные одеждой убитых.

Будет уместно заметить, что заработная плата холостого полицейского составляла 2,40 рейхсмарки в день, женатого – 3,40, унтеры получали соответственно 3 и 4 марки.

Расстрелы продолжались всю зиму.

Из отчетов: «Расстреляно 6 коммунистов, 38 евреев и 173 цыгана… За попытку побега из лагеря военнопленных расстреляно 57 человек…»

В феврале 1942 года в шкедских дюнах нашли смерть еще около ста пятидесяти евреев. Еврейский вопрос в Лиепае был полностью решен! После каждой казни полицейские привозили русских пленных, которые зарывали ямы. По окончании работ их тоже расстреливали.

18 марта 1942 года 21-й полицейский батальон стоял в парадном строю напротив церкви Святой Анны. На площади перед ними – командир сил СС и полиции в Латвии бригадефюрер СС Шредер, а также руководители лиепайского самоуправления – окружной голова Мурниекс, городской голова Блаус, начальник городской полиции Хейсс, председатель окружного суда Берзиньш.

Звучали торжественные слова прощания, напыщенные речи городских вождей, повод, надо сказать, нешуточный: 21-й батальон введен в состав специальной боевой группы, недавно сформированной самим обергруппенфюрером СС Еккельном. И в ее составе отправляется под Ленинград.

Торжественное богослужение в церкви Святой Анны началось песнопением. Из рук святых отцов Валтера, Силениека и Лиепы полицейские получили святое причастие, потом со слезами на гхазах спели «Боже, храни Латвию!». И отправились к далекому русскому заснеженному городу. Обо всем этом с восторгом поведала газета «Курземес вардс».

Адъютант немецкого окружного комиссара Дитриха был гораздо лаконичнее: «21-й полицейский батальон. Офицеры Якоб и Коваль, бухгалтер Трейтель (сначала названы, естественно, немецкие офицеры и немецкий бухгалтер, а уж потом… – Примеч. авт.), оберст-лейтенант Рутулис, 17 офицеров, 62 унтер-офицера, 377 рядовых, 32 коня, 4 кухни 30 марта 1942 года выехали в Красное Село».

Батальон по пути на фронт проинспектировал сам Еккельн и удостоил его похвалы.

Вскоре на страницах «Курземес вардс» появилась новая рубрика – «Письма с фронта».

«…Петербург отсюда можно видеть невооруженным глазом. Вчера мы видели налет многих самолетов на Петербург. Неизгладимое впечатление от героического немецкого воздушного флота…»

Но дела на фронте шли туго. Одно дело – расстреливать голых безоружных детишек и старух и совсем другое – штурмовать позиции упорно обороняющихся русских, пробиваясь сквозь стену огня. Рассмотреть Ленинград поближе не удалось, очень многим вообще больше ничего рассматривать не привелось. Вместо железных добыли они в боях деревянные кресты. Особенно сильно потрепали латышских полицаев под Красным Селом в июле 1942 года. Рутулис оказался совершенно бездарным командиром, и ему пришлось передать батальон Кандису, кстати, как и Цукурс, бывшему латвийскому авиатору. Но и тому Железный крест не достался. После ранения он лечился в Елгаве, где его по пьянке застрелили немецкие офицеры.

В 1943 году остатки 21-го полицейского батальона, как и другие латышские полицейские части, вошли в состав латышского эсэсовского легиона.