Текст книги "Еретики и заговорщики (1470–1505)"

Автор книги: Максим Зарезин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

В русле назорейской традиции

Как и все средневековые ереси, стригольничество выступало под лозунгом возвращения к истокам, к подлинному христианству, к простоте и искренности первых общин последователей Иисуса из Назарета. Стригольничество, широко распространившееся среди новгородских клириков и мирян, к середине века как будто затихло, в том числе и благодаря репрессиям против его последователей, однако вольнодумная закваска в среде городских грамотеев сохранилась.

Теперь нам будет легче понять, почему на новгородских иереев произвела такое впечатление встреча со Схарией и его спутниками. Данная группа, как предполагает А. В. Карташев, относилась к некоей «модернистской караимской секте». Считает Схарию караимом и Г. М. Прохоров. В Литве и на Руси в те времена не делали различий между правоверным иудаизмом и караимами – особым направлением Моисеевой веры, потому исповедуемое лекарем-купцом и его новыми соратниками.

Учение караимов зародившееся в Месопотамии в VII веке, стало быстро распространяться сначала среди евреев, а потом проникла в различные этнические среды. Общим для караимов и христиан с учением евреев является Пятикнижие Моисеево и Книги Пророков; причем как христиане, так и караимы не признают другой половины еврейского учения, столь существенного для евреев, а именно – Талмуда. Первоучителем караимов был Анан-ибн-Дауд. Анан верил в учение Моисея, в данные ему десять заповедей, во многие моральные постановления, но далеко не во все, что было написано редакторами Пятикнижия.

Будучи высокообразованным выходцем из духовного сословия, он, очевидно, знал, что являлось истинным учением Моисея, а что было добавлено из чисто политических или житейских соображений. Он верил в бессмертие души и в то, что судьба ее зависит от поведения человека во время его земного существования. Он верил в личную ответственность человека, тогда как все книги Пятикнижия говорят о Божьем наказании и Божьей милости для всего народа. Он отрицал авторитет и роль духовенства, в то время как по Библии каста жертвоприносителей являлась посредником между Богом и людьми. Он отрицал силу внешних обрядов и таинств, хотя Ветхий Завет о них все время говорит.

Анан-ибн-Дауд, признавая Христа за Пророка (не Сына Божьего) и оставаясь при учении Ветхого Завета, имел в виду слова, приписываемые Христу: «He думайте, что я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел я, но исполнить» (Мф. 5:17–18). Некоторые современные последователи караимизма считают, что христианство в своем развитии извратило учение Иисуса. М. С. Сарач отмечает, что между учением Иисуса Христа в I веке и учением Анана в VIII веке нет противоречий, чего нельзя сказать о вере последователей великого пророка и официальной христианской доктриной, признавшей в IV веке Иисуса Христа Сыном Божьим и установившей догмат о Троице.

Караимы. Из альбома «Народы России», 1862 г.

Караимы полагают, что первоначальное христианство подверглось эволюции не в Палестине, а на европейской почве – в Риме, Византии, а потому, караимская вера представляет собой христианство в его первоначальном виде, каким оно было при жизни его основателя, столь решительно боровшегося против фарисеев, от которых и берет начало так называемый «Устный Закон».

Подобные взгляды основываются на действительных фактах истории зарождения и распространения христианской религии. Слова апостола Петра из «Деяний…» свидетельствуют о том, что первые христиане верили в мессию Иисуса, но не упоминали о непорочном зачатии, о рождении Иисуса как Сына Божия от Девы Марии (10: 38–43). Известный религиовед И. С. Свенцицкая отмечает, что христианство второй половины I века мыслило себя еще в рамках иудаизма, считая себя своего рода «истинным иудейством».

Подобную точку зрения разделяют православные богословы. Епископ Кассиан (Безобразов) пишет: «Не подлежит сомнению, что члены первоначальной Церкви вели жизнь благочестивых иудеев и не порывали с храмом. Апостольская церковь была чисто иудейская. На Иерусалимском соборе соблюдение закона Моисеева, от которого были освобождены язычники, было признано обязательным для христиан из иудеев».

Первоначальный вариант христианства известен как «назорейство». По-видимому, «назореями» именовали всех членов сект, принимавших крещение в Иордане, в том числе тех, которых крестил Иоанн. Впоследствии иудеи стали называть назореями всех христиан, a «назорейской ересью» – христианство. Провозвестником назорейства можно считать самого Иисуса, Его проповедь продолжили Иаков, Иуда или Иуда Фома, а также их ближайшее окружение. Эти взгляды базировались на некоторых основополагающих установках, главными из которых были неуклонное строгое соблюдение предписаний иудейского закона; признание Иисуса Мессией в первоначальном, иудейском смысле этого слова.

Назореи отрицали Непорочное Зачатие и утверждали, что Иисус родился естественным путем, без вмешательства Божественных сил. По этой причине автор апокрифического Евангелия Петра не просто отделяет Святой Дух от Иисуса, а различает образ Иисуса-тела и образ Христа – божественной сущности: Иисус как бы воскресает отдельно от Христа, что свойственно гностическим учениям. Так в Апокалипсисе Иоанна Христос не имеет человеческого образа. Сама мысль о зачатии Марией от Духа Святого не могла возникнуть в среде, где говорили на арамейском языке, в котором «дух» – женского рода.

Последователи христианства в версии апостола Павла, неофиты из числа крестившихся язычников воспринимали назореев, как иудеев, назореи со своей стороны категорически отвергали учение Павла и весь комплекс его взглядов. Однако церковь Павла завоевывала Средиземноморье и привлекала все большее число адептов, а несториане, не поддержавшие вспыхнувшее в 132 году в Иудее антиримское восстание Бар-Кохбы, превратились в еврейской среде в отступников и, казалось, были обречены на постепенное вымирание.

Вселенский собор в Эфесе, осудивший ересь Нестория. Фреска XV в.

Однако назорейская традиция оказалась живучей и распространилась далеко за пределы Палестины – от Ирландии до Китая. Л. Н. Гумилев в своей книге «В поисках вымышленного царства» подробно рассказывает о распространении несторианства в Центральной Азии и владениях Чингизидов. На заре Средневековья на другом конце Евразии Кельтская церковь испытывала сильнейшее влияние назорейства, в частности, она замалчивала догмат о Св. Троице и Непорочном Зачатии, соблюдала иудейскую субботу. Иудейская Пасха считалась официальным и церковным праздником. Убийство животных ради пищи осуществлялось согласно иудейским ритуальным предписаниям. Сохранившиеся служебники и другие документы Кельтской церкви пестрят выдержками из иудейских и апокрифических книг и прочих текстов, которые были давно и строго запрещены Святым престолом. Иудейская ориентация Кельтской церкви была столь явной, что в старинных хрониках ее открыто обвиняли в иудействе, а ее последователей называли евреями.

К назорейской традиции обращались различные христианские реформаторы. В Испании IV века проповедник Присциллиан настаивал на необходимости привлечения широкого круга иудейских материалов, в том числе нумерологии и других форм ранней каббалистики, восходивших к традициям ессев и назореев. Присциллиан настаивал на соблюдении некоторых предписаний иудейского закона – шабата, отрицал догмат о Троице, использовал литературу иудейской ориентации.

Одной из трансформаций назорейской традиции стало несторианство. Несторий, избранный в 428 году патриархом Константинопольским, в частности, отказывался называть Марию матерью Бога. Его взгляды были признаны еретическими, однако несторианство распространило свое влияние вплоть до Китая. Именно под влиянием учения несториан в Месопотамии развивался караимизм.

В Византии XIV века существовала секта, именовавшая себя «хионе», – по предположению Г. М. Прохорова, это христиане, ставшие караимами. «Относясь к другим религиям более открыто, более “контактно”, чем иудеи-раввинисты, как сам Анан бен Давид, так и его последователи охотно обсуждали с христианами вопросы веры и вели широкую проповедь» – комментирует свою версию исследователь.

Схария и его единомышленники познакомили новгородских иереев с мировоззрением, которое могло восприниматься ими как раннее подлинное христианство – не извращенное лукавыми толкователями и жадными властолюбивыми князьями церкви. Вот почему так жадно впитывали Алексей, Денис и их последователи слова своих новых знакомцев.

В лице Схарии его русские собеседники столкнулись с провозвестником сокровенных познаний. Впрочем, похоже, Схария при этом не ставил перед собой далеко идущих прозелитических целей. Большую часть жизни Схария провел в Крыму и Литве, где среди значительного числа единоверцев он искал единомышленников. Коренные жители были слабо осведомлены о том, что происходило в закрытых раввинистских или караимских общинах, неудивительно, что следы деятельности Схарии не отмечены за пределами Московии.

Сомнительно, чтобы Схария вообще стремился к широкой пропаганде эзотерических знаний и тем более вербовке иудеев в среде добрых христиан, иначе его покровителем вряд ли стал Михаил Олелькович – известный радетель православия. Сам Иосиф Волоцкий называл его истинным христианином, по-христиански мыслящим. Трудно представить, чтобы князь не знал об образе мыслей вероучителя из Кафы, однако он не только держал его при себе, но и взял с собой вместе с несколькими учениками в Новгород. Михаил Олелькович поступал таким образом именно потому, что не подозревал в Схарии потенциального расколоучителя. Не стоит строго порицать князя за подобное «благодушие» – вспомним, что в то время астрология и ворожба, хоть и осуждаемые официальной церковью, вовсю процветали при дворах христианских государей и даже римских пап.

Таков круг идей, которые питали Схарию, и которые он мог проповедовать своим ученикам. Мы полагаем, что схарианство представляло собой, если использовать формулировку А. В. Карташева, «караимский модернизм», скорее всего, караимизм с элементами каббалы и астрологических знаний, который стал для русских книжников своего рода интеллектуальной сенсацией, на что никоим образом не мог претендовать традиционный раввинизм.

Направляясь в Новгород, Схария понимал, что здесь в отличие от Кафы или Киева не было иудейской общины и бдительных раввинов. В торговом городе чужеземец и иноверец не вызывали чрезмерной настороженности. Имея могущественного заступника в лице светского правителя, Схария имел основания не слишком беспокоиться за свое будущее. Он не прибыл в Новгород совращать православных, – однако именно в Новгороде кружок «модернистов» попадал в наиболее благоприятные условия для своей деятельности. Именно эта уникальная ситуация подвигла его расширить круг избранных за счет здешних грамотеев.

Воздух свободы опьянил Схарию и сыграл злую шутку с ним и его новыми учениками. Сам он оказался в роли основателя «секты жидовствующих», а попы-неофиты превратились в злокозненных вероотступников.

Глава VII
Дело жидовствующих

 
Донесу я в думе царской,
Что конюший государской —
Басурманин, ворожей,
Чернокнижник и злодей;
Что он с бесом хлеб-соль водит,
В церковь Божию не ходит,
Католицкий держит крест
И постами мясо ест.
 

Петр Ершов. Конек-горбунок

Клуб для своих

Обличители жидовствуюших неизменно подчеркивали широкий масштаб еретического движения. Один из сподвижников архиепископа Геннадия – Тимофей Вениаминов – сообщает о том, что «мнози священники и диакони и от простых людий диаки явилися сквернители на веру непорочную». Сам Геннадий указывает, что «та прелесть здесе распрострелася, не токмо в граде, но и по селом». Немного позднее Иосиф Волоцкий писал суздальскому епископу Нифонту: «…отступиша убо мнози от православный и непорочныя… веры». Однако в письмах владыки Геннадия и сочинениях игумена Иосифа, соборных постановлениях 1488 и 1490-х годов упоминается всего 27 имен. Практически все упомянутые – представители белого духовенства. При этом указывается приходская принадлежность 11 новгородских священнослужителей:

свящ. Алексей Михайловский

дьяк Гридя Борисоглебский

свящ. Макар Никольский

дьяк Самуха Никольский

свящ. Максим Ивановский

свящ. Василий Покровский

свящ. Федор Покровский

свящ. Григорий Семеновский

свящ. Яков Апостольский

свящ. Иван Воскресенский

свящ. Гавриил Софийский

Церковь Архангела Михаила в Новгороде находится к юго-востоку от Ярославова дворища, почти на берегу Волхова на Витковом переулке. Неподалеку от церкви и Михайловой улицы находился и первый в Новгороде иностранный торговый двор – Готский, открытый еще в XI веке, просуществовавший до середины XVI века. Церковь Бориса и Глеба расположена на Торговой стороне в Плотницком конце.

Николо-дворищенский собор в Новгороде основан в 1113 году на правом берегу Волхова на Ярославовом дворище. В XIV–XV веках собор как патрональный храм городского веча играл заметную роль в политической и церковной жизни города. На Торговой стороне мы находим две «Ивановские» церкви. Церковь Иоанна Крестителя на Опоках на Ярославовом дворище в 1453 голу была построена заново возле немецкого двора. Церковь Иоанна Богослова в Радковицах располагалась за Борисоглебским храмом у впадения речки Витки в Волхов.

На противоположном берегу Волхова – Кремлевской стороне Новгорода – располагается женский Зверин монастырь, впервые он упоминается в летописи под 1148 годом, когда молния ударила в церковь и подожгла ее. Название местности – «Зверинец» – пошло от княжеского заповедника, который располагался здесь раньше и в котором князь охотился. На территории монастыря находились Покровский собор и церковь Симеона Богоприимца. Последняя основана целым городом по случаю великого мора, случившегося в 1467 году и известного в Новгороде и Пскове под именем Симеоновского. На Кремлевской стороне также расположены Яково-Апостольская церковь и Воскресенская церковь в Мячиной слободе.

Еретик Гавриил – у Иосифа «Гавриил Съфейский» – занимал важную должность протоиерея Св. Софии. Геннадий, очевидно, стеснялся того обстоятельства, что вероотступник служил настоятелем кафедрального храма, духовного центра епархии, и поименовал его Гавриилом «с Михайловой улицы».

Из перечисленных нами выше 11 духовных лиц шестеро – Алексей Михайловский, Гридя Борисоглебский, Макар и Самуха Никольские, Максим Ивановский и Гавриил Софийский – связаны с Торговой стороной, они служили на Ярославовом дворище или в непосредственной близости от него. Своего рода филиал еретического кружка обосновался на другом берегу Волхова в Зверином монастыре – к нему причислим Василия и Федора Покровских и Григория Семеновского.

Еще трое новгородцев, обвиненных в еретичестве, приходятся родственниками упомянутым иереям – это дьяк Самсон, сын Григория Семеновского, Иван Максимов, зять Алексея Михайловского и сын Максима Ивановского, и наконец, дьяк Васюк, зять попа Дениса. В каком приходе служил Денис, источники не указывают, но судя по тому, что изобличители жидовствующих неизменно упоминают Дениса рядом с Алексеем Михайловским, его приход также располагался в районе Ярославова Двора.

Эти факты свидетельствуют в пользу того, что новгородская ересь имела характер закрытого клуба, в который входили хорошие знакомые, соседи и родственники. Узок круг этих еретиков, и хотя они и не были страшно далеки от народа, сомнительно, чтобы они горели желанием нести эзотерические знания в массы. Сами изобличители, опровергая свой тезис о стремлении злоумышленников, по словам Иосифа Волоцкого, «всех православных привести в жидовство», постоянно упирают на конспиративные ухищрения еретиков, на их умение скрыть свои взгляды. Тактика прозелитизма супротивников сводится к тому, чтобы кропотливо и постепенно подталкивать намеченную жертву в расставленные сети.

«Да егда где будут в православных, и они таковы же себя являют. Аще ли видят кого от простых, и они готова себе имеют на лов… Аще ли… кто от православных во обличение всхощет стати на них про их ереси, и они отметници бывают своих ересей, да и проклинают всех тако творящих, да и ротятся без страха, а сами то творят, да и греха себе в той клятве не ставят», – сообщал владыка Геннадий. Эти характеристики никак не сообразуются с задачей перерастания в массовое движение. Даже А. В. Карташев, как правило, некритично воспринимающий сообщения ересегонителей, резюмирует: «Как общество тайное, движение жидовствующих не могло быть движением массовым».

Михайлова улица в Новгороде. Художник А. П. Рябушкин

В самом начале 1480 года Денис и Алексей перебрались в Москву. Исследователи без комментариев приводят сообщения прп. Иосифа о том, что во время пребывания Ивана III в Новгороде он познакомился с означенными иереями и пригласил их в Москву. На наш взгляд, сообщение это представляется совершенно неправдоподобным. Первое: скоропалительные кадровые решения совершенно не в духе той эпохи и самого Ивана III. Тем паче если относятся они к церковной сфере. Иван III не занимался трудоустройством священников, пусть даже речь шла о настоятелях кремлевских соборов. Подобные назначения вызвали бы неминуемый конфликт с митрополитом.

Покровская церковь. Зверин монастырь

Фрондирующий Геронтий, прерогативы которого были бы в таком случае грубейшим образом нарушены, не преминул бы устроить скандал. Тем паче речь шла о кафедральном Успенском соборе. Однако о реакции главы церкви на появление в Кремле новгородских протопопов ничего не известно. Второе. Государь отличался не столько веротерпимостью, сколько равнодушием к вопросам веры – за исключением последних лет жизни. Надо иметь очень богатое воображение, чтобы представить Ивана III, который заслушался толкования провинциальных приходских батюшек о лунных знамениях и настолько загорелся энтузиазмом, что, оказалось, не видит их нигде иначе, как подле себя в Московском Кремле.

Третье, самое важное. Не стоит забывать, при каких обстоятельствах великий князь появился в Новгороде. Король Казимир и хан Ахмат готовились к совместной войне против Москвы. Отношения с братьями обострились до предела. И тут еще появились сведения о готовящемся выступлении новгородской оппозиции. Основной и по сути единственной задачей государевой командировки на берега Волхова была задача репрессивная – изобличить заговорщиков и пресечь заговор. Тут не до душеспасительных бесед с попами окрестных церквей.

В это время Кремль, а точнее дипломатическая разведка во главе с Федором Курицыным, затеяла большую игру с целью развала антимосковской коалиции и расстройства ее далеко идущих планов. Полученные данные о новгородском заговоре были либо неполными, либо недостаточно конкретными. Вероятно, москвичи испытывали дефицит осведомителей, а в более широком смысле – людей, на которых они могли положиться. Тогда Схария мог порекомендовать своих давних знакомцев Алексея и Дениса – не как единомышленников, а как авторитетных горожан, которые способны оказать важные услуги Кремлю. Какие?

Вспомним, что одного из главных оппозиционеров – владыку Феофила – арестовали не сразу по приезде государя, а спустя некоторое время. Следовательно, сведения касательно вовлеченности архиерея в заговор следствие получило только спустя некоторое время, непосредственно в Новгороде. Очевидно, Алексей и Денис сыграли достаточно важную роль в разоблачении Феофила. В этом случае их перевод в Москву имел вид награды за лояльность и старания, и одновременно представлялся наиболее верным средством обеспечить их безопасность. При подобных обстоятельствах появление Алексея и Дениса в Кремле не могло вызвать возражений у митрополита Геронтия.

Львиная доля

В январе 1480 года Алексей и Денис приступили к своим новым обязанностям настоятелей Успенского и Архангельского соборов. Здесь же в Кремле трудился Геннадий, в то время архимандрит Чудова монастыря. Спустя два года он, а не вчерашние новгородцы, оказался в центре скандала. В Крещение 1482 года, ориентируясь на Студийский устав, чудовский настоятель разрешил своей братии пить богоявленскую воду после трапезы. Разгневанный митрополит посчитал это дерзновенным нарушением церковных канонов, посадил игумена под арест и только после заступничества великого князя и долгих препирательств сменил гнев на милость.

Чудовский архимандрит не только не попал в опалу за свои – с точки зрения Геронтия – сомнительные новации, но и в следующем году оказался кандидатом на новгородскую кафедру, вакантную после ареста Феофила. В Успенском соборе «положыша жребий на престол Елисеа архимандрита Спаского, да Генадиа архимандрита Чюдовского, да Сергиа старца Троицьского, на архиепископьство в Великий Новгород». Жребий пал на Сергия, однако новый владыка пробыл на кафедре всего чуть более десяти месяцев: далекий от политики простоватый старец не сумел совладать с фрондирующей паствой. Теперь власти решили не прибегать к помощи провидения, а назначили на архиерейскую кафедру чудовского архимандрита.

Чудов монастырь в Москве

Здесь, на берегах Волхова, Геннадий энергично взялся за дело. Во всяком случае, так живописует деяния своего единомышленника Иосиф Санин: «В лето же 6993 (1484) поставлен бысть архиепископ Великому Новугороду и Пьскову священный Генадие, и положен бысть яко светилник на свещнице Божиим судом. И яко лев пущен бысть на злодейственыа еретики, устреми бо ся, яко от чаща Божественых Писаний, и яко от высоких и красных гор пророческых и апостольскых учений, уже ногты своими растръзая тех скверныя утробы, напившаяся яда жидовъскаго, зубы же своими съкрушая и растерзая и о камень разбивая».

Динамичная картина, нарисованная Иосифом Волоцким, явно не в ладах с хронологией. Появившись в Новгороде, «лев» Геннадий вовсе не торопился пустить в ход свои смертоносные «ногты» и зубы, а только спустя два с половиной года, а именно во второй половине 1487 года, обнаружил очаг ереси – причем, судя по его словам, совершенно случайно: «Распростерлась ересь в Ноугородской земли, а держали ее тайно да потом почали урекатись вопьяне, и аз послышав то да о том грамоту послал к великому князю да и к отцу Геронтию митрополиту».

Подробности же нового вероучения святитель Геннадий узнал, как мы помним, только благодаря раскаянию попа Наума: «И только бы поп Наум не положил покааниа, да и в христианство опять не захотел, ино бы как мощно уведати по их клятве, как они отметаются своих велений», – писал архиепископ.

Тема скрытности жидовствующих – одна из доминант антиеретических сочинений. Вот и протопопы Алексей и Денис, оказавшись в Москве, «не смеюще проявити ничто же не подобно, но таяхуся, яко же змиеве в скважне, человеком же являющеся святии и кротции, праведни, воздержници, тайно же сеюще семя скверное, и многия душа погубиша, и в жидовство отведоша яко же неким отбежати и обрезатися в жидовскую веру».

Однако велеречивые рассуждения на эту тему разбиваются об одну оговорку владыки Геннадия. В феврале 1489 года в послании бывшему архиепископу Ростовскому Иосафу, затрагивая тему грядущего Апокалипсиса, он отмечает: «Ино и я аз слыхал у Алексея: “И мы деи, тогда будемъ надобны”». Может, новгородский архиерей что-то напутал и не стоит, что называется, «цепляться к словам». Но позже, уже после смерти успенского настоятеля, в письме неизвестному Геннадий Гонзов повторит: «А что Алексий, протопоп, Ариев поборник, иже рад седесь яко же Арий, той глагола: “Только изойдут лета, и мы деи будем надобны – ино он не дождал того”».

Дерзкий протопоп не скрывал, что он и его соумышленники обладают знаниями, не доступными официальной церкви. Либо Геннадий вводит в заблуждение своих корреспондентов, либо не так уж и скрытно вели себя еретики. Второй вариант более правдоподобен, ведь протопопы-вероотступники и будущий их разоблачитель на протяжении четырех лет трудились на духовной ниве по соседству – на расстоянии пары сотен шагов, отделявших Чудов от Успенского и Архангельского соборов. Вполне вероятно, что коллеги обменивались мнениями по животрепещущим вопросам бытия и у Алексея, как видим, не было секретов от коллеги.

Архангельский собор Московского Кремля

В этой связи поведение новгородского архиерея порождает целый ряд вопросов. Если Геннадий знал о том, что протопопы «сеюще семя скверное», почему же молчал, скромно скрывая до поры свои смертоносные «ногты»? Боялся поссориться с влиятельными при дворе людьми, – но он и сам был в фаворе у великого князя… Собственно, расположение государя и позволило Гонзову занять в декабре 1484 года архиерейскую кафедру. Это, разумеется, не означает, что все любимцы Ивана Васильевича являлись близкими приятелями или единомышленниками, однако трудно поверить, что кремлевский обитатель Геннадий не знал того, чего не особенно скрывали при дворе – а именно о соблазнительных идеях, овладевших некоторыми его коллегами. И фраза в послании Иосафу это подтверждает.

Почему же откровения Алексея тогда же не подвергли его на эпистолярные упражнения и розыскную активность, как позже признания попа Наума. В другом послании Геннадий сообщает, что земляк и приятель Алексея архангельский протоиерей Денис «за престолом плясал, да и кресту ся наругался». Но почему владыка возмутился означенным богохульством спустя несколько лет? Почему полученные сведения о новом лжеучении так шокировали владыку, если он, хотя бы в общих чертах, давно знал о его направленности? Перечень этих вопросов можно продолжать. И вопросами этими наверняка задавались и современники Геннадия.

Мы далеки от мысли, что ученик Савватия Соловецкого относился безучастно к кривоверию. Но как человек неравнодушный к власти и власть имущим, он имел склонность подольститься к великому князю, нежели докучать ему, обличая его фаворитов. Если бы он решился на конфликт, не видать Гонзову новгородской кафедры, и вряд ли бы Иван Васильевич стал защищать Геннадия от нападок митрополита Геронтия. Не потому ли во время достопамятного инцидента с «неправильным» крестовым ходом вокруг Успенского собора архимандрит Чудова монастыря поддержал Ивана Васильевича, таким образом став на сторону «неизвестных прелестников» или даже входя в их число?

Складывается впечатление, что в своих посланиях Геннадий не столько излагает сведения о ереси и вербует сторонников в своей борьбе с жидовствующими, сколько пытается объяснить мотивы своих поступков и оправдать собственную бездеятельность, поскольку его корреспонденты – епархиальные владыки – прекрасно знали обстоятельства карьеры новгородского архиерея. Даже Иосиф Волоцкий попрекал Геннадия, что тот «не показал о деле не малого попечения».