Текст книги "О писателях-самоучках"

Автор книги: Максим Горький

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Ты, сладостно звучный, божественно страстный русский язык, великий молот, кующий звуками счастье народа! О, ты, могучее колоколо, гулом своим сильным вещающее народу о возможности лучшей жизни, трудом и борьбою достигаемой!"

Вспомните, читатель, ведь это написано человеком, отец которого был крепостной раб, а сам он лишь десятью годами опоздал попасть в рабство.

Понять значение языка – это много, это радует.

"Из всех способностей человека – язык, может быть, единственная, которая не была дана ему природой", – хорошо сказал Вирхов в своей работе о первобытных обитателях Европы.

И разве не весело читать, например, такие филологические изыскания захолустного елатомского человека:

"Просиживаю ночи напролет, изучая русский язык, и чувствую, как душа растет. Читаю слово – свет. А в голове сами собою являются слова: сведать ведать – свет – дать? совет?.. совесть?.. И как будто открываются тайны жизни."

–Хорошую услугу оказал бы всем этим новым писателям, да и вообще русскому обществу, тот, кто издал бы давно вышедшую из продажи книгу Потебни: "Язык и мысль". За последнее время часто спрашивают "Муки слова" Горнфельда и книгу Энгельмейера – "Теория творчества". Но рабочие и крестьяне, читавшие эти хорошие книги, находят их "трудно написанными" и просят указать "попроще". Такой – не знаю; за указание буду благодарен. –

Здесь, разумеется, дело не в филологии, а в направлении молодой и живой мысли. Послушайте внимательно, о чём она говорит, о чём поет, – и жить вам будет легче, а работать – веселее!

Вот сестра милосердия:

"Вижу, что это непростительно – плохо знать свой родной язык, и решила взяться за него самым серьезным образом. Если бы вы знали, сколько за это время написано и уничтожено мною. Ночью пишу, а утром рву. И учусь в то же время, изучаю девять предметов, чтобы сдать за четыре класса гимназии. Трудно, но все одолею. Живет правда на свете!"

Вот нечто, в особом роде, озаглавленное:

" Б Л А Г О Д А Р Ю , П Р И Р О Д А !

Голодный, босой оборвыш – иду в Москву. Проселками, из Серпухова, ждал-искал работы, объел себя вплоть до костей – иду в Москву!

Поля венчают зеленые короны лесов. Широко, свободно дышать – хорошо!

Степенные мужички попадаются встречу, неприветливо косятся – босяк, жулик?

Хочется сказать им:

"Не бойсь, ребята! Мне обижать людей не к чему".

Да они сами, черти, по роже видят, что не трону, – говорят:

– Мир доро'гой!

– Мир доро'гой, брат! Нет ли куска хлеба?

Конечно, нет! У мужика да хлеб? Дурачина, – ругаю сам себя.

А у какой-то бабищи, в толстой пазухе, нашлась краюшка; потом пахнет от хлеба, а – вкусно!

Сыт. Весело на душе.

– На работу?

– На работу!

– Ты, чай, найдешь.

– Я? Я ее поймаю, уж я – схвачу!

Чтобы я работать не нашел себе, ежели захотел?"

Далее идёт беседа с бабой, подмосковной огородницей, что тоже очень весело и бойко, но – непередаваемо: изобилует подробностями, которые предусмотрены в трёх очень популярных статьях Уложения.

Весёлое сочинение это подписано: "П.Безработный". Автор забыл сообщить свой адрес, бумаги у него не хватило, и последняя из четырнадцати страниц рукописи, написанной карандашом, дописана на куске картона от какой-то коробки.

Вот ещё кусок стихотворения, им начата довольно толстая тетрадь стихов. Автор – крестьянин, 23 лет:

"Люди жизни несчастливой, жизни темной, сиротливой,

Вам я братски посылаю песню легкую мою.

Я пою цветы и травы, дев и женщин смех лукавый,

Радость жизни – нашу юность – нашу родину пою!

О тоске нам много пели, скорбь и горе надоели,

Всем на свете надоело тосковать и унывать,

Надоело спорить, злиться, сердце хочет веселиться,

Руки тянутся к работе – счастье новое ковать!.."

Живёт в деревне, на Урале. В письме пишет:

"Мои любимые писатели – Бунин, Некрасов и Брюсов; Пушкина – читал "Полтаву" и сказки, это не понравилось, говорят – надо все читать, а где достанешь? За Лескова и Печерского очень благодарен, это, действительно, удивительно! Особенно первый, – "Очарованного странника" читая, даже заплакал в двух местах – хорошо!"

"Сердце хочет веселиться" – это, видимо, не случайная обмолвка, ибо о веселье говорят многие.

Вот конец стихотворения одного поэта, ныне уже печатающего свои стихи:

"Пусть печаль убивает меня,

Но за мною по трудной дороге

Идут люди грядущего дня

Веселы и свободны, как боги."

Вот что пишет человек, которого "гнетёт одиночество и тоска" и который "по ночам" пишет "для кого-то, как будто близкого ему, но неизвестно где находящегося":

"Прошли века и народы разных поколений, а мудрецы их – все ищут счастья, и счастья миру не нашли.

К чему стремитесь вы, народы, и зачем фанатизмом творите злобу и войну?

Ведь этим себя лишь вы разите, и противна ваша злоба Моисею и Христу.

Кто жив теперь и остался с нами из всех людей былых веков?

Жив лишь тот, кто творил добро народу и не вмещал себя в условных рамках тупой и пошлой суеты.

Он, как Прометей, свободу, правду, счастье людям ищет и на пути все цепи рвет.

Он часто сам за это гибнет, но честь и слава о нем в народе не умрет.

Старики будут внукам быль рассказывать о былых его делах, а молодежь хороводом о нем громко песню пропоет.

Знаю, тяжела жизнь твоя, скиталец бедный, но позабудь все обиды, печаль, горе и тоску, поднимись и спой-ка песню удалую, чтоб показалась жизнь свободна и легка."

Приведу ещё отрывок из стихотворения, напечатанного в газете "Ясный сокол" за 1909 год; в нём есть строчка, поражающая своим противоречием действительности:

"Да, товарищ. Не время скорбеть.

В нашем мире печалям нет места.

Песни надо иные нам петь,

Чтоб в них слышался голос протеста."

Подражая Кольцову, томский рабочий восклицает:

"...встряхнись,

Русь могучая,

И взгляни вперед

Ясным соколом.

Двинь плечом своим,

Да взмахни крылом,

Да оставь врагов

Позади себя!"

Иногда кажется, что люди спорят друг с другом. Вот содержание пьесы крестьянина, названной "Сын отечества":

Приехал в деревню молодой помещик, только что кончивший университет, и предложил крестьянам: он отдаёт им безвозмездно всю свою землю, оставляя для себя несколько десятин, и ставит непременным условием, чтобы мужики работали на своих полях так, как он будет работать на своём поле. Мужики согласны.

Второй акт. Мужики празднуют десятилетие новой жизни: поля у них цветут, урожаи баснословные, огороды, сады – удивительные, водки они не пьют, жён не колотят, школа у них образцовая, в ней обучают и ремёслам, вообще – рай земной! Поют песни, водят хороводы, а когда на праздник является сам культуртрегер и творец новой жизни, – его чествуют задушевной речью и называют "настоящим сыном отечества". Всё очень весело и хорошо.

Акт третий. Это благополучие весьма не нравится соседним помещикам, и вот является на сцену исправник в сопровождении стражников, жандармов и разных злорадствующих лиц.

– Это вас зовут "сын отечества"?

– Меня.

– Пожалуйте!

Увезли. Крестьяне ошеломлены, и один из них, весёлый человек, сняв шапку, вслед процессии говорит:

– Вот те и сын отечества!

Занавес.

А вот пьеса – "В тумане иллюзий". Автор её – эмигрант, интеллигент.

В деревню является чета молодожёнов, преисполненная добрыми намерениями; она – учит баб, как надо доить коров, мыть детей и прочему; он – затевает кооперативную лавку, ведёт беседы о человеческом достоинстве, интенсивном хозяйстве, грядковой культуре и тому подобном. Мужики ничего не понимают, клянчат на выпивку, обещая за полведёрка сделать всё, что угодно доброму барину; бабы выпрашивают "обносочки" и ругаются друг с другом; слуги, не чувствуя над собою твёрдой хозяйской руки, ленятся, вещи пропадают; в лесу дерут лыки, рубят деревья, в полях травят посевы – ад кромешный! В конце четвёртого действия добрые баре совершенно разбиты, подавлены деревенской темнотой и бестолочью и – собираются восвояси, в город.

В первом случае, как видите, изображена неправда, выдумка, а во втором, вероятно, суровая действительность. Но – сквозь выдумку и неправду ясно чувствуется горячее желание новой жизни и вера в человека, даже когда он – барин, старинный враг; а во втором – искренно, хотя и неумело, изображена невозможность жить и работать с мужиком, одичавшим от бедности, пьянства и голодух, развращённым побоями. Безнадёжно, скорбно и беспросветно.

Если бы я встретил это противоречие пять и десять раз, я счёл бы его случайным и не позволил бы себе остановить на нём ваше, читатель, внимание, но, встречая его десятки раз, нахожу нужным подчеркнуть.

"Это искусственно подобрано и оттого звучит так громко!" – может подумать читатель.

Но ведь чтобы собрать цветы, надо, чтобы они где-то выросли!

А кроме этого возражения, которое, может, и не будет принято, я советовал бы сопоставить приводимые мною выписки со стихами московских поэтов-самоучек, издавших в Москве в 1909 году коллективный сборник своих стихов ("Галерея современных поэтов". Выпуск первый. Цена 15 к. Москва, 1909 года). Там встретите такие строки калужского крестьянина Савина, автора сборников "Песни рабочего" и "Свободные песни":

"Жизнь есть борьба,

Я в ней борюсь,

Пусть бьет судьба

Не покорюсь."

Шкулёва, крестьянина:

"Только трудом

Все мы живем,

Труд наш отец,

Счастья кузнец,

С ним мы порвем

Цепи и гнет,

Смело вперед!"

"Песнь о свободе" рабочего Нечаева, где есть такие строки:

"...ты померкла предо мной...

Но голос твой звенит повсюду,

Как в дни весенние ручей,

И силой властною своей

Вливает страждущему люду

В сердца живительный елей."

Сотрудники этой "Галереи" – рабочие, приказчики, люди тяжкого ежедневного труда, и всё это – люди живой души.

Один из них говорит:

"Я не хочу земли обетованной

Найти в заоблачной выси,

Весь этот мир, живой и многогранный,

Он для меня, как солнце в небеси..."

Другой:

"Хочу я быть певцом отчизны."

Третий:

"...Я не могу склониться

В мольбе пред тем, кто близок богачу,

А бедных чужд... довольно, не хочу

И не могу я более молиться."

Я обращаю внимание читателя также и на ряд других сборников "писателей из народа", или "самоучек", – просмотрите их, и вы увидите, как велика разница настроений в литературе признанной и в этих тонких книжках, написанных простыми, искренними людьми, которые знают жизнь непосредственно,

Прошу помнить, что я говорю но о талантах, не об искусстве, а о правде, о жизни, а больше всего – о тех, кто дееспособен, бодр духом и умеет любить вечно живое и всё растущее благородное – человечье.

Если сопоставить эту их тяжкую жизнь и бодрые голоса с истерическими, капризными выходками признанных литераторов, "уставших от сложности и напряжённости современной", как они заявляют, если это сравнить – станет понятно враждебное отношение демоса к интеллигенции.

Мне легко было бы привести ещё десяток и больше выдержек из произведений, написанных в таком же бодром, жизненном тоне, но полагаю, что отмеченное достаточно убедительно. Часто авторы рассказывают о себе, и почти всегда чувствуешь в этих рассказах ужимку смущения, застенчивость скромного человека, который нередко хочет скрыться за неуклюжей и шутливой развязностью. Иногда эта развязность неприятно груба и шумна, но это внешнее, это – маска, за которою прячется лицо человека, уже знакомого с чувством уважения к себе.

Приведу одну из таких биографий:

"Первые проблески памяти рисуют мне дерущихся пьяных отца и мать. Помню и смерть матери, но, будучи трехлетним, не понимал своей утраты, даже был доволен, что благодаря этому меня отпустили играть. Шести лет мне чуть не пришлось отправиться вслед за матерью, и черви, расплодившиеся в моих ранах, а также паразиты, и грязь, и смрад очень тому способствовали, но я только оглох на оба уха. Семи лет я в девятнадцать дней окончил курс образования в отцовском университете по новейшему способу преподавания, чтению – по обтрепанным листам календаря, письму – палкой на песке. Пятнадцати лет ходил в Семипалатинск на Святой ключ Абалакской божьей матери просить исцеления от глухоты, но простудился, купаясь в холодном ключе, и, не солоно хлебавши, вернулся домой. Восемнадцатилетним юношей я зажил самостоятельно, научился пиликать на скрипке, стал играть на вечеринках, работал и читал все, что попало, с ненасытной жадностью.

От невыносимой жизни со своим зверем мужем запила моя старшая сестра; вино явилось ей какой-то необходимостью и наконец превратилось в страшную потребность, и когда она разошлась с мужем, то во время запоя была убита. Я видел ее истерзанное тело, видел палку... но не плакал. Лучше – не мучиться теперь... Вторая еще жила кое-как, а третья, девушка, нашла приют в веселых домах. Брат старался перещеголять отца, и только я чувствовал к вину какое-то дикое отвращение. Двадцати четырех лет я бросил гильзовое ремесло и взялся за шапочное. Тогда-то чтение толкнуло меня попробовать стать писателем или поэтом. Первые опыты показались мне удачными, и я решил, что это мое назначение.

И вот муза моя начала мне мешать и спать и работать. Один раз я не мог заснуть девять ночей, воспевая бессонницу, и даже примирился с мыслью сойти с ума, но, на счастье, меня пригласили в один увеселительный притон музыкантом. С радостью ухватился я за это: вечером и ночью играл, утром до обеда спал и в свободное время писал в бане. В то же время отец помер, не получив прощения от изнасилованной им ранее младшей моей сестры.

Около двух лет упражнялся я в стихотворном искусстве и только после того понял, что у меня не достает очень важного – знания грамматики, о существовании которой я, признаться, и не подозревал до сего времени, изучить же ее мне представлялось китайской грамотой, и я махнул рукой, надеясь понять премудрости языка, следя за каждым знаком при чтении, – и тем избежать ужасающей меня зубрежки учебника.

Наконец, нашелся один странствующий адвокат, который взял меня к себе, объявив, что гению не место в публичном. Мы жили как братья. Он был настоящая забубенная головушка и в то же время замечательный виртуоз на кварт-гитаре; слушая его вдохновенные фантастические композиции, я рыдал на его плече и тогда впервые почувствовал в своем сердце вдохновенный творческий огонь. Но скоро этот друг запил непробудную, и я убежал от него в мастерскую. Половину работал, половину писал.

В 1905 г. участвовал в освободительном движении, от погрома спасся в деревне. Во время краткой декабрьско-январской свободы на устроенном социал-демократической группой литературном вечере читал свое стихотворение "Егорка", получился успех. После того участвовал в забастовке шапочников. Отсидел полмесяца в тюрьме. Пресса не приняла моих длинных стихов, нужно было коротеньких. Я этого тоже не знал. Пришлось писать на новый лад. Мне удалось и это. Почти все мои стишки были напечатаны, и – так сбылась моя мечта: я попал в печать. Ошиблись все утверждавшие, что это нелепо в моем положении.

Встретил младшую, но уже тридцатилетнюю, сестру, она жила по публичным заведениям, из которых ее часто выгоняли за невозможное пьянство и держали только из жалости... Сестренка моя горемычная. Красавица, гордость и радость моя бывшая. Что осталось от тебя... Что осталось от нашей семьи... В моем кармане хранилось письмо из Барнаула с извещением, что брат чуть не сгорел от вина, а пьянствующую сестру муж избил до полусмерти, выдергал волосы, выбил зубы и проломил скулу молотком... Ух ты! Что это?.."

Что же и о чём может писать человек такой страшной жизни?

Вот несколько отрывков из напечатанных им стихотворений:

"ЖИЗНЬ

Безначальная, бесконечная,

Беспредельная, необъятная,

Неизбежная, непонятная

О, жизнь, стоишь ты предо мной,

Как сфинкс, как тайна роковая,

Очами вечности сверкая,

Дыша бездонной глубиной,

Где зло сливается с добром,

И целый мир, и каждый атом

Слит в поцелуе роковом,

Благословенном и проклятом!..

И мысль в величии своем

Напрасно силы напрягала

И что-то тщетно разбирала

В лице таинственном твоем..."

"ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

Я приняла, мой друг, последнее решенье:

Освободить тебя от жизненных цепей...

Не смерть меня страшит, страшит меня мученье

Безумие души моей.

Но возвращу тебе свободу

Я этой страшною ценой,

И на служение народу

Благословляю, милый мой!"

"ОРИОН

Бахрома облаков, расплываясь в пространстве,

Открывает величие вечных чудес

В неизменно-божественно-пышном убранстве

Глубину полуночных небес.

Хороводы светил, с чистотою стыдливой,

Испещряют предвечный незыблемый трон,

И горит и царит красотой горделивой

Всем созвездиям царь – Орион.

Он горит, как вселенной весы золотые,

Для решений верховного правды Суда,

Где бы взвесили споры свои роковые

Жизнь и Смерть и Любовь и Вражда."

"К БУКВЕ

К букве буква, к слову слово

Строки стройные растут,

К жизни светлой, к жизни новой

Безбоязненно зовут.

Час за часом, дни за днями

В Лету падают года.

Жизнь цветет, горит огнями

Всемогущего труда.

Мысль и руки понемногу

В побежденной полумгле

Строят верную дорогу

К царству правды на земле!"

И, когда после таких стихов "человека страшной жизни" прочитаешь жалкое признание культурного человека, который с печальной, некрасивой, а может быть, и мстительной откровенностью прокажённого обнажает гниющие язвы свои:

"Я прожить, как мудрый, не умею,

Умереть, как гордый, не могу,

Перед жизнью я сгибаю шею,

Уступаю моему врагу.

Я живу без знания и веры,

В нестихающей вражде с собой;

Позади кошмары и химеры,

Впереди нелепый, дикий бой -"

становится жутко за страну, где интеллигенция почти через каждое десятилетие аккуратнейшим образом с головой погружается в болото фатализма и приходит к самобичеванию и самооплеванию, ошибочно именуя это неизящное занятие самоусовершенствованием.

Искренно говорю – я никого не хочу обидеть. Зачем? Российский интеллигент сам себя превосходно обижает, он делает это всегда с болезненным каким-то усердием и сладострастием, точно Ф.М.Достоевскому экзамен по науке самоистязания сдаёт.

Но – хотелось бы сказать: "Господа, если вас тошнит, не выбегайте на улицу во время этого процесса, по улице живые, здоровые – новые люди и дети ходят, и юноши, а им вредно смотреть, как вас вывёртывает!"

В молодой и милой стране нашей люди юны и чутки и по юности своей чудесно восприимчивы ко всему, а истерия и всякие судороги – заразительны, и это надо бы помнить из уважения к жизни, к родине, к человеку! А из уважения к себе – не кричи, не стенай и, если пришло время умирать – умри в одиночестве, это и красивее и гигиеничнее.

Мне, надеюсь, не поставят в вину такое отступление и не примут его как выходку злую, – я говорю с великою болью за всех, кому больно, с глубокой тоской за всех, кому тошно, но – с ещё бо'льшим страхом за молодых людей, которые поднимаются от земли навстречу культуре, – поднимаются "весело", с "протянутыми к творческой работе руками" и которым вы нужны как друзья, как учителя, а не как примеры всяческих духовных искажений.

Приведу ещё два характерных стихотворения: первое принадлежит перу поволжского крестьянина, второе – человеку, стихи которого уже печатаются в журналах, а приводимое мною его стихотворение напечатано на последней странице сборника "Песни бури", изданного в 1908 году и имеющего всего 9 страниц.

"Мы выходим один за другим

Бесконечною, вечною цепью

Из тяжелого темного рабства

К светлой цели всеобщего братства.

Точно искры, мы гаснем в пути

Душит нас злой вражды темный дым,

Но мы к правде дорогу найдем.

Мы – идем. Неустанно идем!

_______

Еще не смолкнул гром, и ночь еще царит,

Еще безумствует жестокая стихия,

Но близок яркий день: заря уже горит,

Идет великая, свободная Россия!"

В это надо верить, ибо – это говорят те самые люди, которых отцы и деды ваши пятьдесят с лишком лет будили и звали:

"Идите к свету, к разуму, правде и красоте!"

Вот – идут.

Очень может быть, что в моём очаровании бодрыми песнями, которые начинает петь русский народ, я и преувеличиваю значение этих песен, если это так – строгий и неподкупный общий наш судья – завтрашний день разочарует меня. Укажу также, что мне известны и я всегда держу в памяти умные и верные слова Гизо:

"Даже не желая обманывать других, писатель начинает с того, что обманывает сам себя: чтобы доказать то, что он считает за истину, он впадает в неточности, которых сам не сознает или которые кажутся ему незначительными, а его страсти заглушают его сомнения".

Но, за всем этим, мне кажется, что наступило время, опровергающее когда-то правильное утверждение В.Н.Майкова и других, кто говорил: "в русском крестьянстве нет идей", у "русского народа множество суеверий, но нет идей", – мне кажется, что в русском народе рождается идея и как раз та, которая может духовно выпрямить его, именно: идея активного отношения к жизни, к людям, к природе.

Наши национальные недуги – фатализм и мистицизм, зараза, введённая в кровь нам вместе с кровью монгольской, болезнь, усиленная теми увечьями, которые нанесены душе русского народа мучительными веками его истории, полной неисчерпаемых ужасов.

Что это так – тому доказательство наш фольклор – собрание гимнов и акафистов разным необоримым силам: Судьбе, Доле, Горю-Злочастью и другим существам, которые непобедимы волею человека и с которыми поэтому бесполезно бороться.

Церковь, не отрицая бытия этих страшных и враждебных человеку сил, назвала их бесовскими, но многие и, вероятно, искренние приверженцы её вполне согласны со словами Святогорца: "Если не верить в существование демонов, то нужно всё священное писание и самую церковь отвергать".

Что фатализм вообще свойствен нам – об этом нелицеприятно свидетельствует вся история "умственных увлечений" русской интеллигенции, всегда подбирающей на Западе преимущественно те идеи, которые родственны фатализму.

Сказав: "увлечения", а не "течения", как принято, я не оговорился: течение – нечто последовательное, строгое, творящее традиции и этику, а какие же традиции и какая этика может быть у людей, которые каждое десятилетие меняют верования свои!

Наше несчастие – пассивное отношение к жизни, мы любим быть пессимистами и любим хвастаться своим пессимизмом. При этом нами, кажется, не замечено, что европейский пессимизм является результатом чисто физического утомления – устают люди от большой работы, на которую они непрерывно расходуют свои жизненные силы, видят несоответствие результатов труда с запросами духа и – немного нервничают. Но на Западе пессимизм не ослабляет энергии, не может задержать темпа жизни, там он миросозерцание, не затрудняющее роста культуры, наоборот – он обогащает культуру новыми огнями и цветами гордой человеческой мысли, упорного в своём творчестве духа.

А у нас пессимизм – мироощущение, органический порок, ибо действительность для русского народа не есть плод его познания, результат его деяний, она в его глазах нечто враждебное ему, организующееся в те или иные формы помимо его воли. Я уже не говорю о том, что пессимизм "по-русски" – в народе выражается в таких формах, каковы самосожжения, "красная смерть", "Терновка" и прочие ужасы, в литературе же – он неуклюж, лишён изящества, мысли и красоты и всюду является чем-то "во сто лошадиных сил".

И вот мне чувствуется, что непосредственно из самой массы русского народа возникает к жизни новый тип человека, это – человек бодрый духом, полный горячей жажды приобщиться культуре, вылечившийся от фатализма и пессимизма, а потому – дееспособный.

К А К О Н И О Т Н О С Я Т С Я К Л И Т Е Р А Т У Р Е ?

В общем – с полным сознанием важности дела и глубоким уважением к нему.

Привожу выдержки из писем.

Рабочий:

"Прошу отнестись без пристрастно, если у меня к этому способности и призвание. Если вы найдете есть, я постараюсь развить их; или же, быть может, это одна фантазия, ни на чем не основанная, то, понятно, я брошу и буду искать более подходящего труда."

Другое письмо:

"Автор, молодой рабочий, сидит давно в тюрьме и еще долго сидеть. Имя его должно остаться неизвестным. Он просит вас строже отнестись к наброску и сказать беспристрастно, стоит ли ему писать и как. Он не писатель и не знает, будет ли им когда, но ему больно было бы, если бы он этим наброском оскорбил имя, которому он решил посвятить свою работу."

Крестьянин:

"Посылая вам все мои произведения, покорнейше прошу вас сказать... сказать, положа руку на сердце: какие дефекты имеются в моих произведениях и стоит ли вообще продолжать мне это дело."

Швея:

"Будьте беспощадны."

Рабочий:

"Не постеснитесь сказать правду, как бы она ни была печальна для меня.

Я знаю, что писательство дело святое, я люблю и уважаю литературу, и если что не так – не бойтесь сказать прямо."

Это – преобладающий тон.

Не могу сказать, чтобы люди интеллигентных профессий держались его, и не скажу, чтобы многие из них понимали, что литература – воистину "святое дело".

Вот характерная выдержка из письма курсистки:

"Никакого писательского зуда у меня нет, написала я скуки ради, но вижу, что вышло недурно, во всяком случае значительно лучше многого, что теперь печатают в журналах."

Вот офицер:

"Я понимаю в литературе не меньше вашего и рекомендовать мне читать Тургенева, Лесковых да Чеховых и других нигилистов вы не имеете права."

Студент:

"Совершенно не согласен с вашей оценкой моей повести, вы ее просто не поняли. Вы бы почитали Гюйо "Искусство", – без этой книги мое произведение трудно понять, я писал его для натур исключительных."

Вот образчик того, чем он думал угостить читателя:

"За полночь ночи. На дворе – мороз.

При тихой тишине скрипят шаги вдали; – кто там идет на белом – черный, как кошмар ребенка, тяжелый и немой, как пьяный сон или моя тоска?

Я в комнате сижу один и жду тебя – не ты ли это, не тебя ли души моей палящим оком вдали, сквозь стену дома я вижу, о, Раиса?"

Чиновник:

"Терпеливо читайте до 28-ой главы. До этой главы покажется старо и шаблонно. От 28 же вы увидите нечто новое, оригинальное. Самая суть в конце, а до 28-ой главы – это ступени лестницы."

Студент:

"В журналы не пройдешь без протекции или не надев на себя хомута партийности; я обращался в два, но бонзы, сидящие там, столько же понимают в искусстве, как я в китайской грамоте или в стихоплетениях В.Иванова."

Такие выходки очень часты, и нередко начинающий писатель из так называемой "культурной среды" производит очень тяжёлое впечатление, – не столько своей развязностью, сколько полным незнанием русской литературы.

Было бы однако несправедливо умолчать о том, что и среди "писателей из народа" встречаются люди крайне развязные, наянливые и – что всего хуже люди, спекулирующие на плохую память тех, к кому они посылают переписанные ими чужие произведения, выдавая их за свои.

В разное время мне прислали: рассказ Ломачевского "Нечистая сила" под изменённым заглавием "Наваждение"; "Витушкина" – Салова; "Принциписты-самоубийцы" – Шкляревского и "Старуху" – Н.Успенского. Называю эти рассказы на случай, если статья моя попадёт в руки господ переписчиков, и покорно прошу их впредь не беспокоиться: русская литература богата, но не столь велика, чтобы можно было незаметно обкрадывать её.

Но и "культурные люди", очевидно, "скуки ради" шутят подобным же образом, с тою разницей, что, будучи грамотны, они немного переделывают переводные рассказы из старых журналов. Тоже бесполезное занятие бесполезное и постыдное.

Т Е М Ы Р А С С К А З О В

Мне кажется, что в выборе тем всего сильнее сказывается разница между настроением интеллигента и "писателя из народа".

Рабочий пишет о том, как грубый, пьяный сторож изменяется под влиянием молодёжи: перестаёт бить жену, взял сына из мастерской и отдал его в школу, а сам начал читать книги.

Студент, ссыльный:

Молодой студент, лесник, весёлый малый, хороший пропагандист и оратор, приехал на лето к дяде, мельнику, и там спивается в компании дяди, урядника, волостного писаря и попа.

Крестьянин:

Учительница, легкомысленная барышня, дворянка, кокетничает с попом, попадья плачет. Приезжают в село власти собирать подати, продаётся крестьянский скот, худоба; плач и рёв, учительница раздаёт свои деньги, умоляет станового прекратить продажу, он смеётся, она его обругала. Её прогнали, уезжая, она трогательно прощается с крестьянами, справедливый старик Кемсков провожает её словами:

"Ничего, не стыдись, за добро твоё тебя гонят, ничего, горлинка".

Дама:

Рассказывает о даме же, которая после нескольких лет на революционной работе – поносит революцию, своих товарищей и всю жизнь за то, что она, героиня, потеряла время любить.

Крестьянин:

Священник доносит на крестьян, приехала власть, двоих расстреляли, священник, спустя некоторое время, служит о них панихиду, Христос с креста смотрит на него косо.

Священник:

Деревенские парни добыли пороху, начинили им крынку и взорвали клеть лавочника; при взрыве оторвало ногу его тётке, старухе. Потом один из парней выдаёт виновных, шестерых увозят в тюрьму. Написано очень зло, со многими текстами из самых сердитых пророков.

Крестьянин:

Взяли парня в солдаты; на войне оторвало ему ногу; возвращается он домой в деревню и узнаёт, что любимая им девушка развращена, хозяйство разорено, мать умерла, отец спился. У него – орден за храбрость, но работы он не находит и, хромой, становится вожаком слепых, – слепых в буквальном смысле.

Эмигрант, партиец:

Солдат, возвратясь с войны, поступает в стражники и терроризует свою деревню.

Семинарист рассказывает, как удачно он, гостя у попа, ухаживал за деревенскими девушками,

а рабочий весело повествует о том, как, живя в ссылке в глухой деревне севера, он устроил кооперативную лавку.

Подобных противопоставлений можно привести очень много, и они ставят перед читателем два ряда людей, которые в своих взглядах на жизнь и человека, в своём настроении резко и далеко разошлись.

Писатель-самоучка настроен идеалистически – как и следует демократу молодой страны; писатель же интеллигент – скептик, пессимист и нытик. Один ряд людей в самых тяжёлых условиях и положениях упрямо ищет и находит нечто ободряющее, человечье; другой – явно склонен ощущать мрачное, подчёркивать скотское и зверское.

Одни рассказывают о девушке, дочери богатого мироеда, как она, "страдая за бедных", ворует у отца деньги и тайно, "тихой милостиной", раздаёт их деревенской нищете; о тюремном надзирателе, который, избив политическую арестантку, получил смертный приговор от её партии, а когда его жена упросила заключённую отменить приговор, он, вместе с женой, "удочеряют" безродную "политичку". Заметно вдумчивое отношение даже ко врагу, который завтра же, может быть, схватит автора за горло и ввергнет его во узилище.

Иногда – но не часто! – эти рассказы наивны, их досадно читать, идеализм слишком слащав, паточен, но – вспомнишь условия, в которых всё это пишется, и с великим уважением поклонишься этим далёким, новым, стойким людям.