Текст книги "Том 18. Пьесы, сценарии, инсценировки 1921-1935"
Автор книги: Максим Горький
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
Второй акт
Гостиная Булычовых. Звонцов и Тятин – в углу, за маленьким круглым столом, на столе бутылка вина.
Звонцов (закуривая). Понял?
Тятин. По чести говоря, Андрей, не нравится мне это…
Звонцов. А – деньги нравятся?
Тятин. Деньги, к сожалению, нравятся.
Звонцов. Ты – кого жалеешь?
Тятин. Себя, разумеется…
Звонцов. Есть чего жалеть!
Тятин. Всё-таки, знаешь, я сам себе – единственный друг.
Звонцов. Ты бы не философствовал, а – думал.
Тятин. Я – думаю. Девица она избалованная, трудно будет с ней.
Звонцов. Разведёшься.
Тятин. А деньги-то у неё останутся…
Звонцов. Сделаем так, что у тебя будут. А Шурку я берусь укротить.
Тятин. По чести сказать…
Звонцов. Так, что её поторопятся выдать замуж и приданое будет увеличено.
Тятин. Это ты… остроумно! А какое приданое?
Звонцов. Пятьдесят.
Тятин. Тысяч?
Звонцов. Пуговиц.
Тятин. Верно?
Звонцов. Но ты подпишешь мне векселей на десять.
Тятин. Тысяч?
Звонцов. Нет, рублей! Чудак!
Тятин. Мно-ого…
Звонцов. Тогда – прекратим беседу.
Тятин. А ты… всё это серьёзно?
Звонцов. Несерьёзно о деньгах только дураки говорят…
Тятин (усмехаясь). Чёрт возьми… Замечательно придумано.
(Входит Достигаев.)
Звонцов. Рад, что ты, кажется, что-то понимаешь. Тебе, интеллигенту-пролетарию, нельзя в эти лютые дни…
Тятин. Да, да, конечно! Но – мне пора в суд.
Достигаев. Чем ты расстроен, Степаша?
Звонцов. Мы – о Распутине вспомнили.
Достигаев. Вот – участь, а? Простой, сибирский мужик – с епископами, министрами в шашки играл! Сотнями тысяч ворочал! Меньше десяти тысяч взятки – не брал! Из верных рук знаю – не брал! Вы что пьёте? Бургонское? Это винцо тяжёлое, его за обедом надо пить, некультурный народ!
Звонцов. Как вы нашли тестя?
Достигаев. А – чего же его искать, – он не прятался. Ты, Степаша, принёс бы стаканчик мне. (Тятин, не торопясь, уходит.)А Булычов, надо прямо сказать, в плохом виде! В опасном положении он…
Звонцов. Мне тоже кажется, что…
Достигаев. Да, да! Это самое. И при этом боится он умереть, а потому – обязательно умрёт. И ты этот факт – учти! Дни нашей жизни такие, что ротик разевать нельзя, ручки в карманах держать – не полагается. Государственный плетень со всех сторон свиньи подрывают, и что будет революция, так это даже губернатор понимает…
Тятин (входит).Егор Васильевич в столовую вышел.
Достигаев (берёт стакан). Спасибо, Степаша. Вышел, говоришь? Ну, и мы туда.
Звонцов. Промышленники, кажется, понимают свою роль…
(Идут – Варвара, Елизавета.)
Достигаев. Московские-то? Ещё бы не понимали!
Елизавета. Они пьют, как воробушки, а там Булычов рычит – слушать невозможно!
Достигаев. Почему Америка процветает? Потому, что там у власти сами хозяева…
Варвара. Жанна Бетлингова совершенно серьёзно верит, что в Америке кухарки на рынок в автомобилях ездят.
Достигаев. Вполне возможно. Хотя… наверное, вранье. А ты, Варюша, всё с военными? Хочешь быть подполковником?
Варвара. Ух, как старо! Вы о чём мечтаете, Тятин?
Тятин. Да… так, вообще…
Елизавета (перед зеркалом). Вчера Жанна рассказала мне анекдот изумительный! Как цветок!
Достигаев. А ну, а ну – какой?
Елизавета. При мужчинах – нельзя.
Достигаев. Хорош цветок!
(Варвара что-то шепнула Елизавете.)
Елизавета. Муж! Ты тут будешь сидеть до дна бутылки?
Достигаев. А – кому я мешаю?
Елизавета (Тятину). Вы, Стёпочка, знаете псалом: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста»?
Тятин. Что-то такое помню…
Елизавета (берёт его под руку). Вот эти, все – они и есть нечестивые грешники, а вы тихий юноша для луны, любви и прочего, да? (Уводит.)
Достигаев. Экая болтушка!
Варвара. Василий Ефимович, мать и Башкин вызвали тётку Меланью.
Достигаев. Игуменью? У-у, это зверь серьёзный! Она будет против фирмы Достигаев и Звонцов, она – против! Она за вывеску – Ксения Булычова и Достигаев…
Звонцов. Она может потребовать деньги из дела.
Достигаев. Маланьиных денег – сколько? Семьдесят тысяч?
Звонцов. Девяносто.
Достигаев. Всё-таки это – куш! Личные или монастыря?
Варвара. Как это узнаешь?
Достигаев. Узнать – можно. Узнать – всё можно! Вот – немцы, они знают не только число солдат у нас на фронте, а даже – сколько вшей на каждом солдате.
Варвара. Вы бы серьёзно что-нибудь сказали…
Достигаев. Милая Варюша, нельзя ни торговать, ни воевать, не умея сосчитать, сколько денег в кармане. Про Маланьины деньги узнать можно так: имеется дама Секлетея Полубояринова, она – участница нощных бдений владыки – Никандра, а – Никандр – всякие деньги любит считать. Кроме того, есть один человек в епархиальном совете, – мы его оставим в резерве. Ты, Варюша, возьми переговори с Полубояриновой, и ежели окажется, что деньжата – монастырские, ну, – сами понимаете! Куда это красавица моя ускользнула?
Глафира. Просят в столовую.
Достигаев. Спешим. Нуте-с, пошли?
Варвара (будто бы зацепилась подолом за кресло). Андрей, помоги же! Ты ему веришь?
Звонцов. Нашла дурака.
Варвара. Ах, какой жулик! С тёткой я придумала неплохо. А что с Тятиным?
Звонцов. Уломаю.
Варвара. С этим надо торопиться.
Звонцов. Почему?
Варвара. Да ведь после похорон – нужно будет долго ждать. А у отца – и сердце слабое… Кроме того, у меня есть другие причины.
(Ушли. Навстречу Глафира, смотрит вслед им с ненавистью, собирает посуду со столика. Лаптев входит.)
Глафира. А вчера был слух, что ты арестован.
Лаптев. Да ну? Это, должно быть, неверно.
Глафира. Всё шутишь.
Лаптев. Есть – нечего, да – жить весело.
Глафира. Свернёшь башку на шуточках-то.
Лаптев. За хорошие шутки не бьют, а хвалят, стало быть, попадёт Яшутке за плохие шутки.
Глафира.Мели, Емеля! Там, у Шуры, Тонька Достигаева.
Лаптев. Брр, её – не надо!
Глафира. Позову Шуру – сюда, что ли?
Лаптев. Дельно. А как Булычов?
Глафира (гневно). Какой он тебе Булычов! Он – отец крёстный твой!
Лаптев. Не сердись, тётя Глаша.
Глафира. Плохо ему.
Лаптев. Плохо? Постой, постой! Голодно живут приятели мои, тётя Глаша, не достанешь ли муки, пуда два, а то и мешок?
Глафира. Что же – воровать у хозяев буду для тебя?
Лаптев. Да ведь уже не первый раз! Всё равно – и раньше грешила, грех – на мне! Ребятам, ей-богу, кушать охота! Тебе же в доме этом за труд твой принадлежит больше, чем хозяевам.
Глафира. Слыхала я эти сказки твои! Завтра утром Донату будут отправлять муку, мешок возьмёшь у него. (Уходит.)
Лаптев. Вот спасибо! (Сел на диван, зевнул до слёз, отирает слёзы, осматривается.)
Ксения (идёт, ворчит). Бегают, как черти от ладана…
Лаптев. Здравствуйте…
Ксения. Ой! Ох, что ты тут сидишь?
Лаптев. А надо – ходить?
Ксения. То – нигде нет его, то вдруг придёт! Как в прятки играешь. Отец-то крёстный – болеет, а тебе хоть бы что…
Лаптев. Заболеть надо мне, что ли?
Ксения. Все вы с ума сошли, да и других сводите. Понять нельзя ничего! Вон, слышь, царя хотят в клетку посадить, как Емельку Пугачёва. Врут, что ли, грамотей?
Лаптев. Всё возможно, всё!
Глафира. Аксинья Яковлевна, на минутку.
Ксения. Ну, что ещё? Покоя нет… о, господи… (Ушла.)
Шура (вбегает). Здравствуй!
Лаптев. Шурочка, в Москву еду, а денег нету – выручай!
Шура. У меня тридцать рублей…
Лаптев. Пятьдесят бы, а?
Шура. Достану.
Лаптев. Вечером, к поезду? Можно?
Шура. Да. Слушай: революция будет?
Лаптев. Да она же началась! Ты – что, газет не читаешь?
Шура. Я – не понимаю газет.
Лаптев. Спроси Тятина.
Шура. Яков, скажи честно: что такое Тятин?
Лаптев. Вот те раз! Ты же почти полгода ежедневно видишь его.
Шура. Он честный?
Лаптев. Да… ничего, честный.
Шура. Почему ты говоришь нерешительно?
Лаптев. Мямля он. Мутноватый такой. Обижен, что ли.
Шура. Кем?
Лаптев. Из университета вышибли со второго курса. Работает у брата, письмоводителем, а брат…
Шура. Звонцов – жулик?
Лаптев. Либерал, кадет, а они вообще жуликоваты. Деньги ты Глафире передай, она доставит.
Шура. Глафира и Тятин помогают тебе?
Лаптев. В чём?
Шура. Не финти, Яшка! Ты понимаешь. Я тоже хочу помогать, слышишь?
Лаптев (удивлён). Что это ты, девушка, как будто только сегодня проснулась?
Шура (гневно). Не смей издеваться надо мной! Ты – дурак!
Лаптев. Возможно, что и дурак, но всё-таки я хотел бы понять…
Шура. Варвара идёт!
Лаптев. Ну, я её не желаю видеть.
Шура. Идём… Скорей.
Лаптев (обняв её за плечи). В самом деле – что с тобой?
(Ушли, затворив за собой дверь.)
Варвара (слышит, как щёлкнул замок двери, подошла к ней, повертела ручку). Это ты, Глафира? (Пауза.)Там есть кто-нибудь? Таинственно… (Быстро уходит.)
(Шура тащит за руку Доната.)
Донат. Ну, куда ты меня, Шурок…
Шура. Стой! Говори: отца в городе уважают?
Донат. Богатого везде уважают. Озоруешь ты всё…
Шура. Уважают или боятся?
Донат. Не боялись бы, так не уважали.
Шура. А – любят за что?
Донат. Любят? Не знаю.
Шура. А – знаешь, что любят?
Донат. Его? Как сказать? Извозчики – как будто любят, он с ними не торгуется, сколько спросят, столько и даёт. А извозчик, он, конечно, другому скажет, ну и…
Шура (притопнув ногой). Ты смеёшься?
Донат. Зачем? Я правду объясняю.
Шура. Ты стал злой. Ты совсем другой стал!
Донат. Ну, где уж мне другим быть! Опоздал я.
Шура. Ты хвалил мне отца.
Донат. Я его и не хаю. У всякой рыбы своя чешуя.
Шура. Все вы – врёте.
Донат (понурясь, вздыхая). Ты – не сердись, сердцем ничего не докажешь.
Шура. Уходи! Слушай, Глафира… Ну, кто-то лезет… (Спряталась в драпировку.)
(Входит Алексей Достигаев, щёголь, в галифе, шведской куртке, весь в ремнях и карманах.)
Алексей. Вы всё хорошеете, Глаша.
Глафира (угрюмо). Приятно слышать.
Алексей. А мне – неприятно. (Встал на дороге Глафиры.)Не нравится мне хорошее, если оно не моё.
Глафира. Пропустите, пожалуйста.
Алексей. Сделайте одолжение. (Позевнув, смотрит на часы.)
(Входит Антонина, несколько позднее – Тятин.)
Шура. Ты, кажется, и за горничными ухаживаешь?
Антонина. Ему – всё равно, хоть за рыбами.
Алексей. Горничные, если их раздеть, ни в чём не уступают барыням.
Антонина. Слышишь? Он теперь всегда говорит такое, точно не на фронте жил, а в кабаке…
Шура. Да, раньше он был такой же ленивый, но не такой храбрый на словах.
Алексей. Я – и на деле.
Антонина. Ах, как врёт! Он – трус, трус! Страшно боится, что его соблазнит мачеха.
Алексей. Что ты сочиняешь? Дурочка!
Антонина. И отвратительно жадный. Ты знаешь, я ему плачу рубль двадцать копеек за тот день, когда он не скажет мне какой-нибудь гадости. Он – берёт!
Алексей. Тятин! Вам нравится Антонина?
Тятин. Да. Очень.
Шура. А – я?
Тятин. Говоря правду…
Шура. Ну да, конечно, правду!
Тятин. Вы – не очень.
Шура. Вот как? Это правда?
Тятин. Да.
Антонина. Не верь, он сказал, как эхо.
Алексей. Вы бы, Тятин, женились на Антонине. Мне она надоела.
Антонина. Какой болван! Уйди! Ты похож на беременную прачку.
Алексей (обняв её за талию). Ох, какая аристократка! Не гризе па ле семиачки, се моветон [5]5
это дурной тон (франц.) – Ред.
[Закрыть]
Антонина. Оставь меня!
Алексей. С удовольствием! (Танцует с ней.)
Шура. Может быть, я совсем не нравлюсь вам, Тятин?
Тятин. А зачем вы хотите знать это?
Шура. Надо. Интересно.
Алексей. Ты что мямлишь? Она замуж за тебя напрашивается. Теперь все девицы торопятся быть вдовами героев. Ибо – паёк, ореол и пенсия.
Антонина. Он уверен, что это остроумно!
Алексей. Пойду по своей стезе. Тонька, проводи меня до прихожей.
Антонина. Не хочу!
Алексей. Мне нужно. Серьёзно, идём!
Антонина. Наверное, какая-нибудь глупость.
Шура. Тятин, вы – правдивый человек?
Тятин. Нет.
Шура. Почему?
Тятин. Невыгодно.
Шура. Если вы так говорите, – значит, вы правдивый. Ну, теперь скажите сразу: вам советуют свататься ко мне?
Тятин (закуривая, не сразу). Советуют.
Шура. А вы понимаете, что это плохой совет?
Тятин. Понимаю.
Шура. Да, вы… Вот не ожидала! Я думала, вы…
Тятин. Скверно думали, должно быть?
Шура. Нет, вы… замечательный! А может быть, вы – хитрый, да? Вы играете на правду? Чтобы околпачить меня?
Тятин. Это мне – не по силам. Вы – умная, злая, озорная, совсем как ваш отец; по совести говоря – я вас боюсь. И рыжая вы, как Егор Васильевич. Вроде пожарного факела.
Шура. Тятин, вы – молодец! Или – страшная хитрюга…
Тятин. И лицо у вас – необыкновенное…
Шура. Это – о лице – для смягчения удара? Нет, вы хитрый!
Тятин. Думайте как хотите. По-моему, вы обязательно сделаете что-нибудь… преступное! А я привык жить кверху лапками – знаете, как виноватые кутята…
Шура. В чём виноватые?
Тятин. Не знаю. В том, что кутята, и – зубов нет, укусить не могут.
Антонина (входит). Дурак Алёшка страшно больно дёрнул меня за ухо. И деньги отобрал, как жулик! Знаешь, он сопьётся, это – наверное! Мы с ним такие никчемушные, купеческие дети. Тебе – смешно?
Шура. Тоня, – забудь всё плохое, что я тебе говорила о нём!
Антонина. О Тятине? А – что ты говорила? Я не помню.
Шура. Ну, что он свататься хочет ко мне.
Антонина. Почему это плохо?
Шура. Из-за денег.
Антонина. Ах, да! Ну, это – свинство, Тятин!
Шура. Жаль, не слышала ты, как он отвечал на мои вопросные слова.
Антонина. Варумные слова [6]6
warum (нем.) – почему? – Ред.
[Закрыть]. Помнишь «Варум» Шуберта?
Тятин. Разве Шуберта?
Антонина. Варум очень похоже на птицу марабу, такая мрачная птица… в Африке.
Шура. Что ты сочиняешь?
Антонина. Я всё больше люблю страшное. Когда страшно, то уже – не скучно. Полюбила сидеть в темноте и ждать, что приползёт огромный змей…
Тятин (усмехаясь). Это – который был в раю?
Антонина. Нет, страшнее.
Шура. Ты – занятная. Всегда выдумываешь что-нибудь новое, а все говорят одно и то же: война – Распутин – царица – немцы, война – революция…
Антонина. Ты будешь актрисой или монахиней.
Шура. Монахиней? Ерунда!
Антонина. Это очень трудно быть монахиней, нужно играть всегда одну роль.
Шура. Я хочу быть кокоткой, как Нана у Золя.
Тятин. Вот как вы говорите! Ф-фу!
Шура. Мне – развращать хочется, мстить.
Тятин. Кому? За что?
Шура. За то, что я – рыжая, за то, что отец болен… за всё! Вот когда начнётся революция, я развернусь! Увидишь.
Антонина. Ты веришь, что будет революция?
Шура. Да! Да!
Тятин. Революция – будет.
Глафира. Шура, приехала мать Мелания, Егор Васильевич хочет принять её здесь.
Шура. Ух – тётка! Бежим ко мне, дети! Тятин, – вы очень уважаете вашего брата?
Тятин. Он мне – двоюродный.
Шура. Это не ответ.
Тятин. Кажется – родственники вообще мало уважают друг друга.
Шура. Вот это – ответ!
Антонина. Бросьте говорить о скучном.
Шура. Вы очень смешной, Тятин!
Тятин. Ну, что ж делать?
Шура. И одеваетесь вы смешно.
(Ушли. Глафира отпирает дверь, скрытую драпировкой. В дверях, куда ушла молодёжь, – Булычов. Медленно и важно входит игуменья Meлания, с посохом в руке. Глафира стоит, наклоня голову, придерживая драпировку.)
Мелания. Ты всё ещё здесь трёшься, блудодейка? Не выгнали тебя? Ну, скоро выгонят.
Булычов. Ты тогда в монахини возьми её, у неё – деньги есть.
Мелания. А-а, ты – здесь? Ой, Егор, как тебя перевернуло, помилуй бог!
Булычов. Глаха, закрой двери да скажи, чтоб сюда не лезли. Садись… преподобная! Об каких делах поговорим?
Мелания. Не помогают доктора-то? Видишь: господь терпит день, терпит год и век…
Булычов. О господе – после, давай сначала о деле. Я знаю, о деньгах твоих говорить приехала.
Мелания. Деньги не мои, а – обители.
Булычов. Ну – всё едино: обители, обидели, грабители. Тебя чем деньги беспокоят? Боишься – умру – пропадут?
Мелания. Пропасть они – не могут, а не хочу, чтоб в чужие руки попали.
Булычов. Так, вынуть хочешь из дела? Мне – всё равно – вынимай. Но – гляди – проиграешь! Теперь рубли плодятся, как воши на солдатах. А я – не так болен, чтобы умереть…
Мелания. Не ведаем ни дня, ни часа, егда приидет смерть. Завещание-то духовное-то написал?
Булычов. Нет!
Мелания. Пора. Напиши! Вдруг – позовёт господь…
Булычов. А зачем я ему?
Мелания. Дерзости свои – оставь! Ты – знаешь, слушать их я не люблю, да и сан мой…
Булычов. А ты – полно, Малаша! Мы друг друга знаем и на глаз и на ощупь. Деньги можешь взять, у Булычова их – много!
Мелания. Вынимать капитал из дела я не желаю, а векселя хочу переписать на Аксинью, вот и – предупреждаю.
Булычов. Так. Ну, это – твоё дело! Однако в случае моей смерти Звонцов Аксинью облапошит. Варвара ему в этом поможет…
Мелания. Вот как ты заговорил? По-новому будто? Злости не слышно.
Булычов. Я злюсь в другую сторону. Вот, давай-ко, поговорим теперь о боге-то, о господе, о душе.
Смолоду много бито, граблено,
Под старость надобно душа́ спасать…
Мелания. Ну… что ж, говори!
Булычов. Ты вот богу служишь днём и ночью, как, примерно, Глафира – мне.
Мелания. Не богохуль! С ума сошёл? Глафира-то как тебе по ночам служит?
Булычов. Рассказать?
Мелания. Не богохуль, говорю! Опомнись!
Булычов. Не рычи! Я же просто говорю, не казёнными молитвами, а человечьими словами. Вот – Глафире ты сказала: скоро её выгонят. Стало быть, веришь: скоро умру. Это – зачем же? Васька Достигаев на девять лет старше меня и намного жуликоватее, а здоров и будет жить. Жена у него – первый сорт. Конечно, я – грешник, людей обижал и вообще… всячески грешник. Ну – все друг друга обижают, иначе нельзя, такая жизнь.
Мелания. Ты не предо мной, не пред людьми кайся, а пред богом! Люди – не простят, а бог – милостив. Сам знаешь: разбойники, в старину, как грешили, а воздадут богу богово и – спасены!
Булычов. Ну да, ежели украл да на церковь дал, так ты не вор, а – праведник.
Мелания. Его-ор! Кощунствуешь, слушать не буду! Ты – не глуп, должен понять: господь не допустит – дьявол не соблазнит.
Булычов. Ну – спасибо!
Мелания. Это что ещё?
Булычов. Успокоила. Выходит, что господь вполне свободно допускает дьявола соблазнять нас, – значит, он в грешных делах дьяволу и мне компаньон…
Мелания (встала). Слова эти… слова твои такие, что ежели владыке Никандру сказать про них…
Булычов. А – в чём я ошибся?
Мелания. Еретик! Подумай – что лезет тебе в нездоровую-то башку? Ведь – понимаешь, ежели бог допустил дьявола соблазнить тебя – значит, бог от тебя отрёкся.
Булычов. Отрёкся – а? За что? За то, что я деньги любил, баб люблю, на сестре твоей, дуре, из-за денег женился, любовником твоим был, за это отрёкся? Эх ты… ворона полоротая! Каркаешь, а – без смысла!
Мелания (ошалела). Да что ты, Егор? Обезумел ты? Господи помилуй…
Булычов. Молишься день, ночь под колоколами а – кому молишься, сама того не знаешь.
Мелания. Егор! В пропасть летишь! В пасть адову… В такие дни… Всё разрушается, трон царёв качают злые силы… антихристово время… может – Страшный суд близок…
Булычов. Вспомнила! Страшный суд… Второе пришествие… Эх, ворона! Влетела, накаркала! Ступай, поезжай в свою берлогу с девчонками, с клирошанками лизаться! А вместо денег – вот что получишь от меня – на! (Показывает кукиш.)
Мелания (поражена, почти упала в кресло). Ох, негодяй…
Булычов. Глафира – блудодейка? А – ты? Ты кто?
Мелания. Врёшь… Врёшь… (Вскочила). Мошенник! Издохнешь скоро! Червь!
Булычов. Прочь! Уходи от греха…
Мелания. Змей… Дьявол…
Булычов (один, рычит, потирает правый бок, кричит). Глафира! Эй…
Ксения. Что ты? А Меланья-то где?
Булычов. Улетела.
Ксения. Неужто опять поссорились?
Булычов. Ты надолго уселась тут?
Ксения. Дай же ты мне, Егор, слово сказать! Ты совсем уж перестал говорить со мной, будто я мебель какая! Ну, что ты как смотришь?
Булычов. Валяй, валяй, говори!
Ксения. Что же это началось у нас? Светопреставление какое-то! Зятёк у себя, наверху, трактир устроил, с утра до ночи люди толкутся, заседают чего-то; вчера семь бутылок красного выпили да водки сколько… Дворник Измаил жалуется – полиция одолела его, всё спрашивает: кто к нам ходит? А они там всё про царя да министров. И каждый день – трактир. Ты что голову повесил?
Булычов. Валяй, валяй, сыпь! Молодой, я – любил в трактире с музыкой сидеть.
Ксения. Малаша-то зачем приезжала?
Булычов. Врать, Аксинья, ты – не можешь! Глупа для этого.
Ксения. Чего же это я соврала, где?
Булычов. Здесь Маланья приехала по уговору с тобой о деньгах говорить.
Ксения. Когда же это я уговаривалась с ней, что ты?
Булычов. Ну – ладно! Заткни рот…
(Оживлённо входят Достигаев, Звонцов, Павлин.)
Достигаев. Егор, послушай-ко, что отец Павлин из Москвы привёз…
Ксения. Ты бы лёг, Егор!
Булычов. Ну, слушаю… отец!
Павлин. Хорошего мало рассказать могу, да, по-моему, и хорошее-то – плохо, ибо лучше того, как до войны жили, ничего невозможно выдумать.
Достигаев. Нет, протестую! Не-ет!
(Звонцов шепчется с тёщей.)
Ксения. Плачет?
Достигаев. Кто плачет?
Ксения. Игуменья.
Достигаев. Что же это она?
Булычов. Идите-ко, взгляните, чего она испугалась? А ты, отец, садись, рассказывай.
Достигаев. Интересно, от какой жалости плачет Маланья.
Павлин. Великое смятение началось в Москве. Даже умственно зрелые люди утверждают, что царя надобно сместить, по неспособности его.
Булычов. С лишком двадцать лет способен был.
Павлин. Силы человека иссякают от времени.
Булычов. В тринадцатом году, когда триста лет Романовы праздновали, Николай руку жал мне. Весь народ радовался. Вся Кострома.
Павлин. Это – было. Действительно – радовался народ.
Булычов. Что же такое случилось? Вот и Дума есть… Нет, дело – не в царе… а в самом корне…
Павлин. Корень – это и есть самодержавие.
Булычов. Каждый сам собой держится… своей силой… Да вот сила-то – где? На войне – не оказалось.
Павлин. Дума способствовала разрушению сил.
Елизавета (в дверях). Вы, отец Павлин, исповедуете?
Павлин. Ну, что это, какой вопрос.
Елизавета. А где мой муж?
Павлин. Был здесь.
Елизавета. Какой вы строгий сегодня, отец Павлин. (Исчезла.)
Булычов. Отец…
Павлин. Что скажете?
Булычов. Всё – отцы. Бог – отец, царь – отец, ты – отец, я – отец. А силы у нас – нет. И все живём на смерть. Я – не про себя, я про войну, про большую смерть. Как в цирке зверя-тигра выпустили из клетки на людей.
Павлин. Вы, Егор Васильевич, – успокойтесь…
Булычов. А – на чем? Кто меня успокоит? Чем? Ну – успокой… отец! Покажи силу!
Павлин. Почитайте священное писание, библию, например, Иисуса Навина хорошо вспомнить… Война – в законе…
Булычов. Брось. Какой это – закон? Это – сказка. Солнце не остановишь. Врёте.
Павлин. Роптать – величайший грех. Надобно с тихой душой и покорно принимать возмездие за греховную нашу жизнь.
Булычов. Ты примирился, когда тебя староста, Алексей Губин, обидел? Ты – в суд подал на него, Звонцова адвокатом пригласил, за тебя архиерей вступился? А вот я в какой суд подам жалобу на болезнь мою? На преждевременную смерть? Ты – покорно умирать будешь? С тихой душой, да? Нет, – заорёшь, застонешь.
Павлин. Речи такие не позволяет слушать сан мой. Ибо это речи…
Булычов. Брось, Павлин! Ты – человек. Ряса – это краска на тебе, а под ней ты – человек, такой же, как я. Вот доктор говорит – сердце у тебя плохое, ожирело…
Павлин. К чему ведут такие речи? Подумайте и устрашитесь! Установлено от веков…
Булычов. Установлено, да, видно, не крепко.
Павлин. Лев Толстой еретик был, почти анафеме предан за неверие, а от смерти бежал в леса, подобно зверю.
Ксения. Егор Васильевич, Мокей пришёл, говорит: Якова ночью жандармы арестовали, так он спрашивает…
Булычов. Ну, спасибо, отец Павлин… за поучение! Я ещё тебя… потревожу. Позови Башкина, Аксинья! Скажи Глафире – пусть каши принесёт. И – померанцевой.
Ксения. Нельзя тебе водку…
Булычов. Всё – можно. Ступай! (Оглядывается, усмехаясь бормочет.)Отец… Павлин… Филин… Тебе, Егор, надо было табак курить. В дыму – легче, не всё видно… Ну, что, Мокей?
Башкин. Как здоровье, Егор Васильевич?
Булычов. Всё лучше. Якова арестовали?
Башкин. Да, ночью сегодня. Скандал!
Булычов. Одного?
Башкин. Говорят – часовщика какого-то да учительницу Калмыкову, которая Александре Егоровне уроки давала, кочегара Ерихонова, известный бунтарь. Около десятка будто.
Булычов. Все из тех – долой царя?
Башкин. У них это… различно: одни царя, а другие – всех богатых, и чтобы рабочие сами управляли государством…
Булычов. Ерунда!
Башкин. Конечно.
Булычов. Пропьют государство.
Башкин. Не иначе.
Булычов. Да… А – вдруг – не пропьют?
Башкин. А что ж им делать без хозяев-то?
Булычов. Верно. Без тебя да без Васьки Достигаева – не проживёшь.
Башкин. И вы – хозяин…
Булычов. Ну, а как же? И я. Как, говоришь, они поют?
Башкин (вздохнув). Отречёмся от старого мира…
Булычов. Ну?
Башкин. Отрясём его прах с наших ног…
Булычов. По словам – на молитву похоже.
Башкин. Какая же молитва? Ненавидим, дескать, царя… дворец…
Булычов. Вон что! Н-да… черти драповые! (Подумал.)Ну, а тебе чего надо?
(Глафира принесла кашу и водку.)
Башкин. Мне? Ничего.
Булычов. А зачем пришёл?
Башкин. Спросить, кого на место Якова поставить.
Булычов. Потапова, Сергея.
Башкин. Он тоже в этих мыслях – ни бога, ни царя…
Булычов. Тоже?
Башкин. Позвольте предложить – Мокроусова. Он – очень просится к нам. Человек грамотный, распорядительный.
Глафира. Каша простынет.
Булычов. Полицейский? Воряга? Чего же он?
Башкин. Теперь в полиции опасно служить, многие уходят.
Булычов. Так. Опасно? Ах, крысы… Ладно, пришли Потапова. Завтра утром. Ступай… Глаха – трубач пришёл?
Глафира. В кухне сидит.
Булычов. Съем кашу – веди его сюда. Что это – как тихо в доме?
Глафира. Наверху все.
Булычов (пьёт водку). Ну – и ладно. Ты что… приуныла?
Глафира. Не пей, не вреди себе, не хворай ты! Брось всё, уйди от них. Сожрут они тебя, как черви… заживо сожрут! Уедем… в Сибирь…
Булычов. Пусти, больно…
Глафира. В Сибирь уедем, я работать буду… Ну – что ты здесь, зачем? Никто тебя не любит, все – смерти ждут…
Булычов. Перестань, Глаха… Не расстраивай меня. Я всё знаю, всё вижу! Я знаю, кто ты мне… Ты да Шурка, вот это я – нажил, а остальное – меня выжило… Может, ещё выздоровлю… Зови трубача, ну-ко…
Глафира. Кашу-то съешьте.
Булычов. Чёрт с ней, с кашей! Шурку позови… (Остался один и жадно пьёт рюмку за рюмкой.)
(Входит Трубач. Он смешной, тощий, жалкий, за плечами – на ремнях – большая труба в мешке.)
Трубач. Здравия желаю вашему степенству.
Булычов (удивлён). Здорово. Садись. Глаха, затвори дверь. Вот какой ты…
Трубач. Так точно.
Булычов. Н-ну… неказист! Рассказывай, как лечишь?
Трубач. Лечение моё простое, ваше степенство, только люди привыкли питаться лекарствами из аптеки и не верят мне, так что я деньги вперёд прошу.
Булычов. Это ты неплохо придумал! А вылечиваешь?
Трубач. Сотни вылечил.
Булычов. Не разбогател, однако.
Трубач. На добром деле не богатеют.
Булычов. Вон как ты? От каких же болезней вылечиваешь?
Трубач. Все болезни одинаково происходят по причине дурного воздуха в животе, так что я ото всех лечу…
Булычов (усмехаясь). Храбро! Ну-ко, покажи трубу-то…
Трубач. Рубль заплатить можете?
Булычов. Рубль? Найдётся. Глаха – есть у тебя? Получи. Дёшево берёшь.
Трубач. Это – для начала. (Развязал мешок, вытащил басовую трубу.)
(Шура прибежала.)
Булычов. Самовар какой… Шурок, – хорош целитель? А ну-ко, подуй!
(Трубач откашлялся, трубит, не очень громко, кашляет.)
Булычов. Это и – всё?
Трубач. Четыре раза в сутки по пяти минут, и – готово!
Булычов. Выдыхается человек? Умирает?
Трубач. Никогда! Сотни вылечил!
Булычов. Так. Ну, а теперь скажи правду; ты – кем себя считаешь – дураком или жуликом?
Трубач (вздохнув). Вот и вы не верите, как все.
Булычов (посмеиваясь). Ты – не прячь трубу-то! Говори прямо: дурак или жулик? Денег дам!
Шура. Не надо обижать его, папа!
Булычов. Я не обижаю, Шурок! Тебя как звать, лекарь?
Трубач. Гаврила Увеков…
Булычов. Гаврило? (Смеётся.)Ох, чёрт… Неужто – Гаврило?
Трубач. Имя очень простое… никто не смеётся!
Булычов. Так – ты кто же: глупый или плут?
Трубач. Шестнадцать рублей дадите?
Булычов. Глаха, – принеси! В спальне… Почему шестнадцать, Гаврило?
Трубач. Ошибся! Надо было больше спросить.
Булычов. Значит – глупый ты?
Трубач. Да нет, я не дурак…
Булычов. Стало быть – жулик?
Трубач. Да и не жулик… Сами знаете: без обмана – не проживёшь.
Булычов. Вот это – верно! Это, брат, нехорошо, а – верно.
Шура. Разве не стыдно обманывать?
Трубач. А почему стыдно, если верят?
Булычов (возбуждённо). И это – правильно! Понимаешь, Шурка? Это – правильно! А поп Павлин эдак не скажет! Он – не смеет!
Трубач. За правду мне прибавить надо. И – вот вам крест! – некоторым труба помогает.
Булычов. Верю, – двадцать пять дай ему, Глаха. Давай ещё. Давай все!
Трубач. Вот уж… покорно благодарю… Может, попробуете трубу-то? Пёс её знает… как она, а ей-богу – действует!
Булычов. Нет, спасибо! Ах, ты, Гаврило, Гаврило! (Смеётся.)Ты… вот что, ты покажи, как она… Ну-ко – действуй! Да – потолще!
(Трубач напряжённо и оглушительно трубит. Глафира смотрит на Булычова тревожно. Шура, зажав уши, смеётся.)
Булычов. Сади во всю силу!
(Вбегают Достигаевы, Звонцовы, Башкин, Ксения.)
Варвара. Что это такое, папаша?
Ксения. Егор, что ты ещё затеял?
Звонцов (Трубачу). Ты пьяный?
Булычов. Не тронь! Не смей! Глуши их, Гаврило! Это же Гаврило-архангел конец миру трубит!..
Ксения. Ой, ой, помешался…
Башкин (Звонцову). Вот видите?
Шура. Папа, ты слышишь? Они говорят – с ума сошёл ты! Уходите, трубач, уходите!
Булычов. Не надо! Глуши, Гаврило! Светопреставление! Конец миру… Труби-и!..
Занавес
