Текст книги "Капитан. Часть 2. Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Максим Гаусс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Капитан (Часть 2) Назад в СССР. Книга 14

Глава 1
Мы из будущего

* * *

От таких мыслей, я замер, чувствуя, как ледяная волна прокатывается по спине. Подобного я от Савельева совершенно не ожидал.

– Тихо! – прошипел лейтенант, крепко удерживая меня за запястье. Все его внимание было обращено туда, в палату.

А тем временем, неизвестный человек у кровати с бесчувственным генеральным секретарем, действуя с отвратительной, выверенной уверенностью делал то, что задумал. Он ловко и быстро проткнул тонкой иглой пузырь капельницы, медленно ввел прозрачную жидкость внутрь. Затем так же спокойно, неторопливо извлек шприц обратно, обернул его в салфетку, убрал его обратно в дипломат. Закрыл, затем абсолютно бесцеремонно поправил свой галстук.

Его движения были практически лишены суеты случайного убийцы – скорее, это была выверенная работа человека, хорошо соображающего в таких тонких вопросах. Зачем ему пистолет, или нож? У него другие методы и хрен потом докажешь, что произошло на самом деле. Время не то.

Все выглядело так, будто бы он в очередной раз выполнял рутинную, но вместе с тем важную процедуру. Он даже не взглянул на бледное лицо Михаила Сергеевича, уже повернувшись к стойке с медицинской аппаратурой – явно импортной и очень дорогой. Оттуда по-прежнему раздавался мерный писк и гудение.

Его пальцы скользнули по кнопкам, он что-то отключил. Аппарат, отслеживавший биение сердца, замер на мгновение, затем вновь замигал, но уже с другим, замедленным ритмом. Через минуту мужчина кивнул про себя, взял свое пальто и шарф, подхватил дипломат и направился к выходу.

Весь этот процесс я наблюдал, удерживая дыхание. В то, что только что произошло, было сложно поверить.

Но я думал не об убийце, куда больше меня пугал сам Савельев. Он стоял рядом, чуть позади меня. Его лицо в полумраке подсобки было абсолютно спокойным, даже удовлетворенным. Его жесткая хватка на моей руке говорила сама за себя.

Откуда эта выдержанная уверенность? Откуда эти знания? Он вел себя не как офицер КГБ, предотвращающий преступление высшего уровня, а как сторонний наблюдатель, убежденный в правильности происходящего. В его глазах, мелькнувших в отблеске света из палаты, читалось нечто большее – знание последствий. Знание, которого в 1988 году просто не могло быть ни у кого. Слишком много подозрительных моментов было с его стороны! Подобная выходка не могла остаться без ответа.

– Потом поговорим! – прошипел Алексей, словно прочитав мои мысли. Впрочем, его реакция была вполне ожидаема. У нас и так отношения были нейтрально-натянутыми, а теперь обострились ещё больше. До предела.

Неизвестный уже направился к двери, но вдруг остановился и посмотрел в сторону подсобки, где мы прятались. Во взгляде, даже с такого расстояния читалось смутное подозрение. Неужели что-то услышал?

Он медленно поставил свой дипломат на пол. Рука потянулась куда-то к груди – подозрительный и агрессивный жест.

И в этот момент Савельев резко рванулся вперед. Он решительно выбил ее плечом, вывалившись в освещенное пространство и одновременно вскидывая свой пистолет.

– Руки! – требовательно крикнул он. Его голос прозвучал неожиданно громко, нарушив больничную тишину. – Руки, чтобы я их видел!

Но убийца, не проронив ни звука, как-то неожиданно легко и ловко скользнул в сторону. Мгновенно выхватил пистолет.

Пропустив несколько секунд, я рванул вслед за Савельевым, сразу же уходя влево, за большую тумбу, на которой лежала какая-то медицинская утварь. Пистолет был готов к стрельбе.

Я не видел убийцу, но точно знал, что он у выхода. Раздался выстрел. Затем, почти сразу второй. Третий. А после короткой паузы, послышался уже иной, глухой хлопок – это стрелял Савельев. Снова хлопок.

Выстрел в ответ.

Вдруг Алексей вскрикнул, отшатнулся, хватаясь за левое плечо.

Практически не думая, действуя на автомате, я решительно вскинул свой «Макаров».

Мозг, заточенный годами на мгновенные решения, выдал единственный верный вариант – остановить угрозу. Не в грудь, где мог быть бронежилет, не в голову – потому что он нужен живым. Лучше всего в плечо, руку с оружием или же ногу, чтобы не смог сбежать. Тот как раз показался в прицеле, пытаясь добить Савельева.

Я выжал спусковой крючок. Но в последний момент, убийца вдруг дернулся и выпущенная мной пуля вошла ему точно под кадык. Неизвестный выронил пистолет, громко захрипел, держась за окровавленное горло, неестественно отшатнулся, глухо стукнулся спиной о дверной косяк, и медленно, почти аккуратно, сполз на пол. Закашлялся. Из раны хлынула темная струя, растекаясь по белому кафелю. Опрокинутый дипломат валялся посреди комнаты. Вот она – неопровержимая улика. Внутри прямое доказательство того, что генерального секретаря хотели убить, действуя чисто, аккуратно и профессионально. Жаль только, его теперь не допросить – откинет копыта за пару минут…

Да только и нам радоваться рано! Да, противник обезврежен, но слишком много шума получилось. Услышав стрельбу, сейчас сюда нагрянет вся здешняя охрана, а они не будут разбираться, кто прав, а кто виноват. Сразу откроют огонь на поражение, поскольку никаких посторонних тут быть в принципе не должно. Счет пошел на секунды.

– Вот хрень! – выругался я, глядя на раненого напарника. Впрочем, даже беглого взгляда хватило, чтобы понять – того лишь слегка зацепило. Жить будет, однозначно. Ну, наложат пару швов – у меня таких ранений была пара десятков. Решительно схватив Савельева за воротник, я потащил его к выходу из палаты. – Ноги в руки и валим отсюда!

Кровь сочилась сквозь его пальцы, сжимавшие рану. Капала на пол. А здесь, в палате, где все и произошло, следов оставлять никак нельзя – вычислят быстро. К обоим появятся крайне неприятные вопросы, ответить на которые будет очень непросто. Если убийца – сотрудник КГБ под прикрытием, доказать что либо будет сложно – ведь это мы его убили. Его версию уже никто не услышит.

– Согласен! – скрипнув зубами, произнес тот. – Погоди, кровь вытру!

Здоровой рукой он схватил со столика белоснежное махровое полотенце и быстро стер им с кафельной плитки несколько капель своей крови. Этого было достаточно.

Затем подобрал свой пистолет. Пару гильз.

Я тоже отыскал свою и сунул в карман.

Адреналин заглушил боль в его глазах. Мы выскочили в коридор. Откуда-то сверху, со стороны лестницы, уже доносились крики, топот бегущих людей. Мерный свет дежурного освещения нарушали красные вспышки других ламп – это говорило о том, что кто-то поднял тревогу. Уйти с закрытого объекта незаметно будет непросто.

Мы метнулись обратно, в тот же самый коридор, через который и вошли. Савельев впереди, я за ним. Перегородил за нами проход старыми каталками. Если кто и увяжется, быстро через них не пробьется. Даст нам время. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

– Живее, живее! – негромко крикнул я.

Один коридор, второй. Подвал с коробками. Вновь запах сырости и хлорки.

Наверх по лестнице, хруст снега под ногами. Снова лай собаки.

Мы бегом, почти не замечая ничего вокруг, выскочили за бетонную ограду, прямо через калитку. Прикрыть ее я прикрыл, но о том, чтобы запирать на засов, не было и речи.

Машина Савельева была впереди, в прямой видимости. Мы намеренно оставили ее так, чтобы со стороны дороги и поста охраны она не была видна. Конечно, автомобиль это наиболее быстрое средство унести отсюда ноги. Но если где-то здесь есть видеокамера, а они на таком объекте вполне могли быть, то уже потом, при просмотре записей, все станет понятно. Случилось чрезвычайное происшествие, добили и без того дважды раненого генерального секретаря, а потом двое неизвестных, бегом, внезапно сели в машину и укатили. Ну, разве это не подозрительно? По машине и номерам быстро сообразят, чья она и кто водитель. А учитывая время суток, найдутся и свидетели. Так выйдут на моего напарника, а там и на меня. И хрен что кому потом докажешь.

– Стой! Нельзя к машине!

Он обернулся, его бледное лицо исказила гримаса боли и немого вопроса. Он не сразу понял, почему я его остановил, но пары секунд хватило для того, чтобы провести аналогию.

– Согласен! – кивнул тот. – Ее можно забрать и потом! Но куда?

– А ты что, пути отхода не придумал? – язвительно заметил я. – У тебя же все было схвачено!

Тот болезненно хмыкнул. Посмотрел на белое полотенце у него в руке с явными следами крови.

– Я же не думал, что нам самим придется в дикой спешке уносить оттуда ноги! Я на другой исход надеялся!

– Ага, ну тогда ясно… Давай туда, в сторону моста! Там такси поймаем. Что там у тебя с рукой, все плохо?

– Да ничего, жить буду. Сам себя залатаю, есть опыт! – отозвался тот.

– Интересно, откуда?

– Было время.

Я вновь удивился, но уже в меньшей степени. Сам молодой, с погонами лейтенанта, а уже и повоевать успел. Интересно, где? Как я, в Афганистане⁈ Маловероятно, что в таком возрасте он вообще на что-то дельное способен! Сам хотя и в неплохой физической форме, но черт возьми… Ладно я, старый воин, в молодом теле. Знания и опыта выше крыши. Грамотно применяя его, я буквально прогрызаюсь вперед. Без меня у группы «Зет» результаты работы были бы куда скромнее. А у этого-то опыт откуда?

Я невольно поймал себя на мысли, что уже знаю ответ на этот вопрос. Откуда опыт? Да оттуда же, откуда и знания, что всем будет лучше, если «меченого» убрать. Тем более, шанс и впрямь был идеальным.

– В такси не сядем. Возможные следы, водитель – свидетель. Лучше уйдем дворами, туда, где потише. Остановим тебе кровь, а что делать дальше – решим! – я потянул его в сторону, в глухую тень между огромным сугробом и кирпичной стеной какого-то здания. На открытую улицу и на проезжую часть мы выбегать не стали.

Бежали не быстро, но оба все равно тяжело дышали. Морозный воздух обжигал легкие, наружу вырывался хрип и клубы пара. Отойдя на достаточное расстояние, я замедлился, а затем резко остановился. Развернулся, вскинул пистолет, направив его точно в лоб лейтенанту.

У того расширились глаза, но это длилось буквально пару секунд. Это он тоже предвидел. Уже в следующее мгновение, лицо лейтенанта приобрело свое обычное выражение.

– Кто ты, мать твою, такой⁈ – голос мой даже не дрогнул. Он стал низким, сиплым, как скрежет железа по льду. – Больше спрашивать не буду! И не смей врать. Я видел твои глаза, видел уверенность и стойкость, с которой ты допустил все это. Ты намеренно не стал предотвращать убийство, хотя у нас были все шансы взять убийцу до того, как он вколол ему яд. Признавайся, это и была твоя истинная цель? Откуда ты знал, что это произойдет? Почему ты не помешал, ты же офицер Комитета Государственной Безопасности⁈

Савельев прикрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Когда он открыл их, в них не было ни боли, ни страха перед дулом направленного на него оружия. В них была только какая-то обреченная усталость. Бесконечная, как у человека, несущего неподъемный груз одному ему известной правды.

– Я лейтенант Комитета… – начал он автоматом, и сам же запнулся. Эта ширма больше не работала. Здесь, в темном и холодном переулке, под далекий вой сирен «девятки», все игры в звания и должности рассыпались в прах. Особенно после того, что произошло в той медицинской палате.

– Откуда ты знаешь, что смерть Горбачева принесет всем благо? – продолжил напор я, шагнув ближе. Снег хрустел под сапогом, словно сам намеревался поскорее узнать правду. – Ты говорил это не абы как, а с такой уверенностью, будто читал учебник истории. Последние главы. Откуда⁈ Откуда ты знаешь про никому неизвестных агентов влияния, про методы, которые начнут применять только через десятилетия? Как ты, черт возьми, не допустил аварии на ЧАЭС, а? Кто тебя научил такому поведению? Эта непоколебимая уверенность, всезнание и невозмутимость, которая меня просто бесит… Бляха-муха, откуда, я тебя спрашиваю?

Я видел, как каждое мое слово било в него, как молот. Он морщился, но не от болевых ощущений в ране. От правды, которую слышал. Он еще пытался как-то собрать маску обратно, но она не клеилась.

– Анализ… Думаешь, только один человек кроется за тем, что я… Опыт раскрытия ячейки Калугина… – пробормотал он, но это прозвучало совсем неубедительно.

– Врешь! – я яростно прошипел я, ударив кулаком по кирпичу рядом с его головой. Осколки льда посыпались ему на плечо. – Ты вел себя в палате так, как будто знал результат заранее! Твои слова – «Так для народа будет лучше». Лучше чего? Лучше какой альтернативы? Что сделает Горбачев, Алексей⁈ Что он сделает такого, что его смерть от руки какого-то убийцы показалась тебе благом? Он развяжет войну? Устроит голод? Откуда ты знаешь, что он своей бездарной политикой развалит СССР?

Эти слова буквально повисли в воздухе. Тяжелое, непроизносимое, государственное преступление в одном слове. «Развалит». Не «ослабит», не «подведет». Именно – развалит. Как великую страну, как союз нескольких государств.

Я позволил себе лишнее. Даже не заметил этого. А вот он не просто заметил. Он поменялся в лице. Ушла эта наглая самоуверенность, ушло самодовольство, ушло то выражение лица, будто у него все под контролем. Даже сейчас.

И я увидел. Увидел то, чего ждал и боялся одновременно. Его маска – окончательно треснула. Глаза, эти всезнающие, холодные глаза, вдруг округлились. В них вспыхнул не испуг, а шок чистого, неподдельного узнавания. Глаза расширились, рот открылся в изумлении. Он смотрел на меня так, будто только что увидел призрака.

Он медленно, с трудом, оттолкнулся от стены, выпрямляясь во весь рост. Игнорируя боль в плече, игнорируя всё.

– Я… – его голос был шепотом, который перекрывал вой сирен. – Я ничего не говорил про развал СССР! Никогда, не говорил! Это твои слова!

Он сделал паузу, глотая ледяной воздух.

– Откуда? – теперь уже он начал задавать вопросы. И они звучали не так, как все наши предыдущие беседы. Теперь уже у него в голосе была та же самая, леденящая душу потребность в ответе, что горела и во мне. – Откуда такая формулировка? Ты сказал – развалит! Как будто ты уже знаешь…

Последние слова он произнес с непередаваемой интонацией. Не «слышал», не «предполагаешь». Именно – знаешь!

Время остановилось. Шум ночного города, движения машин с проезжей части, звуки далекой сирены – всё растворилось в невероятном напряжении между нами. Мы стояли в двух шагах друг от друга, два раненых зверя в человеческом облике, и между нами зияла пропасть длиною…

Я опустил руку с зажатым в нем пистолетом. Что-то во мне изменилось, резко стало легче. Я понял, что Савельев не враг ни в каком смысле. Да, у него все еще оставался пистолет в кармане, но он не собирался им пользоваться! Была только тяжелая правда, нависшая над нами.

– Когда… – начал я, и голос сорвался. Я сглотнул ком в горле. – Ты не отсюда, да? Не из этого времени!

Он замер. Снежинки таяли на его ресницах, как слезы. Он медленно покачал головой, не в отрицание, а в немом изумлении перед масштабом того, что между нами происходило.

– Я из будущего… – выдохнул он, и это было похоже на признание, вырванное под пыткой.

Мир перевернулся. Кровь отхлынула от лица. Я почувствовал, как подкашиваются ноги.

– Я тоже, – прошептал я. И этого было достаточно.

– Охренеть! Еще один! – выдохнул тот, нервно рассмеявшись. – Ну прямо, попаданцы всех лет, объединяйтесь! Из какого года?

– Из две тысячи двадцать четвертого.

– А я из двадцать второго. Подполковник войск РХБЗ, погиб в Сирии. Был застрелен продажным офицером, из-за отчета об использовании боевиками ядерных отходов для производства грязной бомбы. А ты?

– Тоже в Сирии. Спас гражданских заложников ценой своей жизни. Был майором, командир группы специального назначения.

– Ну, тогда понятно, откуда такие навыки в афганской войне! – криво улыбнулся лейтенант. – И все эти удачные операции, что в Пакистане, что в Иране, что в той же Сирии. Да-а, такого я совершенно не ожидал.

– Я тоже. Думал, я один такой здесь.

– Нет, точно не один. Есть еще один. Капитан Петров, из МВД. Оперативник, вроде. Точную должность не помню. Это с ним мы аварию на ЧАЭС остановили. А потом еще и диверсию с использованием ЗРК С-75, которой собирались раздолбать ЗГРЛС «Дуга» предотвратили. Слышал про такую?

– Слышал… – кивнул я. – И Петрова я тоже знаю. Видел его, в Припяти. Больше года назад. Вместе какого-то урода задержали. И потом я его у Черненко тоже видел. Получается, он тоже того? Переродился в нашем времени?

– Ага… Он был первым, из двадцать первого. А попал в семьдесят восьмой. Псевдоним – Курсант. Ментом был, ментом и остался. Лучший следователь в Союзе. Хотя, вряд ли ты слышал о его громких делах.

Вот же история… Как ни крути, а судьба – коварная и совершенно непредсказуемая штука. Оба из будущего, один в теле старшего лейтенанта ГРУ. Другой – в теле лейтенанта КГБ. Два анахронизма. Два свидетеля того, что Союз не вечный и у его точки падения есть конкретная дата. И оба уже оставили отпечатки в истории. Вот только мое вмешательство серьезно этот процесс поменяло, повернуло чуть ли не в другую сторону. И хотя очень многое было еще неизвестно, скрыто туманом неопределенности, у меня как будто бы гора с плеч упала.

А еще до меня дошло самое страшное. Мы пришли сюда с разными целями, возможно, неосознанно. Я – чтобы изменить прошлое, спасти страну, пусть даже ценной жизни одного человека, ставшего для меня символом краха. Он… Он пришел с теми же целями, но другими, более изворотливыми путями. Для чего? Да для того, чтобы убедиться – крах не состоится. Его не будет. Что Горбачев умрет, и история теперь-то уж точно не пойдет по знакомому, прогнившему руслу. Вот почему он потащил меня туда, чтобы и я увидел и он сам убедился, что все, история будет переписана. Время еще есть.

Мы были по разные стороны баррикады времени. И теперь стояли лицом к лицу.

Где-то неподалеку затормозила машина, захлопали двери. Послышались голоса, команды. Неужели нас все еще искали? Сейчас весь район на уши перевернут! Черт возьми, нужно поскорее уносить ноги!

* * *

Уважаемые читатели, с меня интересный сюжет. С вас лайки, не забудьте)

Глава 2
Экстренный выпуск

– Так… – выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто кто-то сжал горло. Воздух между нами всё ещё был густым от невысказанного. – Сейчас лучше отойти подальше, пока мы кого-нибудь не заинтересовали!

И действительно, учитывая серьезность ситуации, количество сотрудников «Девятки» в этом районе в короткие сроки стало кратно больше, чем до того, как мы спустились в цоколь! А может и не только их! Если нас тут случайно обнаружат – будет странно. Двое непонятных молодых людей, один ранен. Оба с оружием. Поводов для задержания предостаточно.

Савельев дернул головой, словно стряхивая оцепенение. Его пальцы впились в пропитавшееся кровью полотенце на плече, но по его взгляду стало ясно – он готов двигаться дальше.

– Дворами, – бросил он отрывисто. – До реки. Пересечем мост, попадем на Якиманскую набережную. Там разойдемся в разные стороны.

– Добро. Только не бегом, а скорым шагом. Чуть что, в тень.

Мы рванули, прижимаясь к кирпичным стенам спящих домов. Снег хрустел под подошвами, заглушая наши шаги, а сзади, со стороны дороги уже слышались голоса, звук сирен. Скорее всего, еще и милицию привлекли. Тревога, густая и липкая, висела над тёмными переулками.

Повалил свежий снег, отчего упала видимость.

Мы бежали, не разговаривая, экономя дыхание. Ныряли в чёрные арки, перелезали через заборы, шли по замёрзшим задворкам, где пахло кошачьей мочой, сыростью и дымом. Я давно уже заметил странную тенденцию, чуть отошел от более менее широких улиц и углубился во дворы – как сразу же накатывает чувство, что это и не Москва вовсе.

Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь гулом в ушах. В голове, поверх усталости, периодически крутилась одна и та же мысль: «Он тоже из будущего. Но почему?»

На Якиманской набережной было пустынно. Широкую заснеженную полосу резали лишь редкие следы машин. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Вдалеке, со стороны Болотной, всё ещё мигали синие «маячки». Да-а, там сейчас черт знает что творится. Интересно, как охрана будет все это разгребать и к какому итогу они прийдут⁈

Савельев остановился, прислонившись к чугунной решётке. Дышал тяжело, пар клубился изо рта белым облаком.

– Всё. Дальше сам, – сказал он, глядя на меня испытующе. Снежинки таяли на его ресницах. – У меня есть знакомый врач. Работает на дому, без протоколов и лишних глаз. Зашивает и не спрашивает. И деньги любит.

– Даже так? Это что, девяностые уже наступают? – хмыкнул я, сжимая и разжимая онемевшие от холода пальцы. Мороз пробирал до костей.

– Коммерция! – бросил тот, беззвучно усмехнувшись. – Такое всегда было, просто не афишировалось.

– Держим язык за зубами! Оба!

– Думаешь, я дожил до лейтенанта КГБ, не научившись молчать? Я тут, между прочим, раньше тебя оказался! – он оттолкнулся от ограды. – И ты держись, Громов. И, главное, семью береги. Теперь ветер поменяется, и не факт, что в лучшую сторону.

Конечно, со смертью Михаила Сергеевича многое в стране изменится. Еще неизвестно, кто возьмет бразды правления в свои руки. Я в политике не разбираюсь, даже и не знаю толком, кто может достойно встать у руля. Но однозначно, человек должен быть сильным, крепким и умным лидером, который не попадется на гнилые уловки коварных американцев.

– Стой! Один вопрос… А Черненко знает, кто ты?

– Конечно, нет! Иначе я бы сейчас гнил в подвалах Лубянки. Все, бывай. Я найду способ, как с тобой связаться.

Алексей затолкал полотенце в карман, затем развернулся и зашагал прочь, быстро растворившись в серой пелене падающего снега. Я несколько секунд смотрел ему вслед, пока тень не слилась с темнотой. Затем повернулся и направился к ближайшей станции метро. В кармане куртки болтался «Макаров». На спине, под свитером, холодный пот смешивался с ледяной испариной. Черт возьми, да я весь взмок! Нужно двигать домой и поскорее!

До дома я добрался почти в десять часов вечера. В подъезде пахло какими-то мокрыми валенками. Ключ дважды застрял в замке – дрожали руки. Наконец щёлкнуло.

В прихожей горел свет. Тусклый, из кухни. Лена сидела за столом, обхватив руками кружку с остывшим чаем. На ней был мой старый свитер, волосы спадали на плечи беспорядочными прядями. Услышав шаги, она вздрогнула и подняла голову. В её глазах – не упрёк, а такой животный, немой страх, что у меня сердце ёкнуло.

– Максим… Боже, где ты был? Я звонила в дежурную часть, они сказали – «убыл по служебной необходимости». Я себе уже напредставляла всяких ужасов. Ты в порядке?

– Да, со мной все нормально. С Хоревым весь вечер по делам мотались. С этой аналитикой у всех одно на уме, как бы это все быстрее закончилось. – пробормотал я и наткнулся на ее испытывающий взгляд. Она видела, чувствовала – что-то не так.

Встала, подошла близко, не решаясь обнять. Взяла мою ледяную руку в свои тёплые ладони.

– Что случилось? Я же вижу, что ты от меня что-то скрываешь.

Я несколько секунд молчал. Думал, как все объяснить. Врать не хотелось, но и правду говорить было нельзя.

– И почему у тебя пистолет в кармане?

– Лен… – мой голос сорвался. Я видел её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами. Она меня ждала, хотя могла ложиться спать. – Прости. Не мог позвонить. Случилось… Случилось то, о чём пока нельзя говорить. Но, я не могу молчать.

– Так… – решительно сказала она. – Пошли на кухню! Там все и расскажешь!

Она отвела меня в соседнюю комнату, заставила сесть. Быстро налила в кружку кипятку из постоянно кипящего на плите чайника, сунула в руки. Пальцы постепенно оттаивали, приходила в себя жгучая боль.

– Кушать будешь? – спросила она тихо, уже двигаясь к плите. – Я котлет нажарила. Вкусных.

– Я бы с радостью, от голода скоро сам урчать начну… Но, не сейчас. Сядь, пожалуйста. Я должен тебе рассказать.

Я потянул её за руку, усадил рядом с собой. Пил крепкий и вкусный чай, чувствуя, как жар растекается по всему телу. А внутри по-прежнему был ледяной ком. Правду нужно было выговорить. Иначе она сойдёт с ума от самых невероятных догадок.

– Лена, – начал я, глядя прямо в её расширившиеся глаза. – То, что я скажу… Если хоть одно слово уйдёт за эти стены реньше времени, то у меня будут серьезные проблемы. И у тебя, возможно, тоже.

Она молча кивнула, не моргая. Пальцы её вцепились в край стола.

– Сегодня скончался товарищ Горбачёв!

Она не ахнула. Не вскрикнула. Просто побледнела ещё больше, глаза расширились от изумления.

Губы беззвучно прошептали:

– Генеральный секретарь? Но как? Почему?

– Этого я не знаю. Все произошло в специальном закрытом госпитале, без посторонних. Наверняка, объявят о болезни. Официально. Но нас все равно гоняют с проверками, чтобы исключить иные возможные версии произошедшего. Вдруг, что?

Я не собирался пугать жену, поэтому сообщал ей лишь крупицы верной информации, разбавляя мусором общую суть. Да и зачем ей знать то, что знаю я⁈ Это не пойдет на пользу никому.

– А чем он болел? Никто же ничего не знал!

– Никто и впрямь не знал, а оно вон как получилось. – я сделал очередной глоток чая. – Помнишь, я рассказывал про Калугина? Про его делишки и то, как ему пришлось бежать? Хорев считает, что он мог иметь к этому отношение, хотя доказательств естественно никаких нет.

Лена медленно покачала головой. В её глазах плескалось непонимание, ужас, а где-то в глубине – горькая, пронзительная догадка.

– Но… он же генсек! Как можно было допустить подобное… А охрана?

– Когда охрана куплена, а врачи следуют приказу… Когда не заботишься о собственном здоровье… Случаются такие вот вещи! – негромко перебил я. – Понимаешь теперь, почему я задержался? Вся служба на ушах стоит!

– Но почему ничего не сообщили ни по радио, ни по телевизору?

– Рано еще. Но это будет, скорее всего, уже завтра. Думаю, до полудня доведут до всей страны.

Она вдруг разрыдалась. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Я притянул её к себе, прижал голову к плечу. Она дрожала, как в лихорадке.

– Максим… Я так боюсь…

– Родная, не нужно ничего бояться. Все хорошо. Просто у Союза появился шанс, что все изменится. Шанс, что вся наша огромная страна начнет развиваться другим, куда более широким курсом, что многие ошибки будут исправлены. Что наши будущие дети, – я запнулся, впервые вслух произнеся эти слова, – Будут жить в сильной и уважаемой во всем мире стране!

Мы сидели так, минут десять. Пока её дрожь не утихла, а слёзы не высохли.

– Для нас ничего и не изменится. Будем так же жить, работать. Радоваться тому, что мы вместе. Только пообещай мне, что пока эту новость не объявят на всю страну, ты никому ничего не скажешь! Хорошо?

– Обещаю, – она сказала это твёрдо, и в её глазах появилась та самая уверенность, которую я впервые увидел, вытаскивая их с места падения вертолета, там, в Афганистане. Еще в 1985 году.

Затем она меня покормила картофельным пюре с восхитительными домашними котлетами. Допил чай. Мы немного посмотрели телевизор, а затем легли спать. Я не сразу заснул, мысли носились в голове бешеной каруселью. Но усталость и напряжение все-таки взяли свое и я провалился в сон.

Утро ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком телефона. Я сорвался с кровати, сердце тут же ушло в пятки. Лена лишь что-то пробурчала и накрылась подушкой.

Пластиковая трубка телефонного аппарата была холодной.

– Максим, извини, что разбудил! – оттуда раздался голос майора Игнатьева. Судя по интонации, ничего хорошего он сообщать не будет. – В восемь тридцать чтобы был на службе. В десять ровно запланирован экстренный эфир. Ну и… Михаил Сергеевич скончался ночью. Не приходя в сознание. Вот и все.

Я сделал паузу, заставляя лёгкие вдохнуть воздух. Так, ну вот и подтверждение по официальным каналам.

– Как? От чего? – сухо спросил я.

– Официально – от внезапного осложнения. Ранение, мол, дало о себе знать. – В голосе Кэпа сквозил ледяной, беспощадный скепсис. – Но я тебе вот что скажу, Макс… Пациенты от пулевых не умирают тихо в стерильной палате, когда за ними следят лучшие врачи страны. Чую, что-то там произошло. Ладно, об этом потом. Встречаемся в «Секторе», до встречи.

Он бросил трубку. Я стоял, прислушиваясь к гудкам в ухе, потом медленно положил аппарат на рычаги. Лена отодвинула подушку в сторону, высунула голову.

– Ну, что там? – зевнув, пробормотала она.

– Всё, – кивнул я. – Подтвердили. Теперь начинается самое сложное. В десять объявят по всем каналам.

Я одевался быстро, автоматически. Лена молча готовила завтрак – яичницу с сосисками, хлеб с маслом и чай. Я ел, не почти чувствуя вкуса, наскоро запивая еду горячим питьём. Потом быстро оделся, поцеловал ее и покинул квартиру.

– На всякий случай, не выходи лишний раз сегодня. Мало ли, как эту новость воспримут. Если что – звони Татьяне Игнатьевой.

– Буду ждать, – сказала она просто.

Решил ехать на метро. Нужно было время, чтобы прийти в себя, отдышаться. Утренняя станция метро «Площадь Ногина», несмотря на праздничные дни, была похожа на муравейник. Все куда-то спешили, жили своей жизнью, не подозревая, что страна за ночь осиротела.

И вдруг глаза случайно выхватили знакомый профиль. Невысокая, в сером добротном пальто, с небольшой кожаной сумкой через плечо. Так, это же Ниночка. Та самая медсестра, что следила за моим состоянием в госпитале, когда мы вернулись с первого боевого задания. Из Пакистана. Она стояла у колонны, листая свежую «Правду», но взгляд её был отсутствующим.

Наши глаза случайно встретились. Сначала в её взгляде мелькнуло недоумение, потом – вспышка узнавания. И что-то ещё… Что-то тёплое, давно забытое. Она неуверенно улыбнулась.

Я подошёл. Нельзя было не подойти.

– Привет, вам товарищ медсестра… С новым годом!

– Ой, Максим, – её голос звучал тихо, почти нежно. – Здравствуй. Как ты?

Но взгляд ее уже скользнул вниз, к моей руке, машинально поправлявшей воротник. И задержался на золотом ободке на безымянном пальце. Улыбка замерла, стала натянутой, официальной. – Я слышала… ты женился. Поздравляю.

– Спасибо, – сказал я, и почувствовал странную, призрачную вину. Ведь после проведенной вместе ночи, мы так больше нормально и не поговорили. Меня выписали, а она так и осталась ухаживать за другими ранеными. – Как ты? Как работа?

– Я все-таки уехала оттуда! Теперь живу в Воронеже, а здесь… Учусь на врача, скоро стану хирургом, – она отвела взгляд, снова уткнувшись в газету. Потом подняла глаза – и в них я увидел какое-то унылое одиночество. – Ты выглядишь взволнованным.

– А, просто не выспался, – соврал я. – Работы много, а я один. Даже в праздники приходится суетиться.