Текст книги "Ветры, ангелы и люди"

Автор книги: Макс Фрай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Как добрался до дома, не помнил. Ну, то есть, как – помнил какую-то невозможную полную чушь. Например, что прилетел на свой балкон самым коротким путем, через лес, вынужденно поспевая за рыжим тезкой, который тащил его за собой, как воздушный шарик, на веревочке. Надо отдать ему должное, довольно аккуратно тащил, следил, чтобы не напоролся на какой-нибудь острый сук и не лопнул, не превратился в жалкую резиновую тряпочку, скорее всего, оранжевую, как давешние апельсины в Роновом баре – кстати, один из них, кажется, все-таки съел. Закусывал выпивку вкусными и полезными витаминами, умница ты моя.

Ладони, во всяком случае, с утра действительно пахли апельсиновой цедрой. Голова была на удивление ясной и не болела. Зато болела рука. Левая, конечно же. И здорово, надо сказать, болела. Совсем как в те времена, когда, вопреки дружному хору специалистов, пытался что-то с ней сделать. И в конце концов потерпел поражение. Сдался. И правильно сделал, чего уж там. Дело было не в боли, конечно, просто понял вдруг – хоть наизнанку вывернись, хоть какого кудесника отыщи, а как раньше все равно больше не будет. В лучшем случае, бледная тень былых возможностей. Ну его к черту тогда совсем.

Подумал: «Мать моя женщина, это что же получается, напился и полез к инструменту? Какой кошмар. Позорище. Хоть пакуйся и уезжай».

Умывшись, впрочем успокоился. Кому какое дело? Ну выпил человек, ну потренькал немного на расстроенном барном пианино. Может, я в музыкальной школе всего три класса отучился, а теперь вдруг накатила ностальгия по детству, такому трогательному выступлению даже поаплодировать можно из вежливости, все-таки не «Собачий вальс» одним пальцем выстукивал, а почти по-настоящему играл. Вон некоторые граждане, назюзюкавшись, вообще под караоке прилюдно поют, и ничего. Не накладывают потом на себя руки. Хоть и следовало бы, если начистоту.

Сварил кофе в одолженной джезве, результатом остался доволен, как никогда. Легкое похмелье – лучшая приправа для кофе, заменяет соль, мускат и кардамон, а когда есть возможность добавить все сразу, итог становится потрясающим – вот как сейчас.

Вышел на балкон в надежде – не то встретить там рыжего тезку, не то, напротив, никого не застать. Сам не знал, чего хочется больше. Увидев, что соседский балкон пуст, искренне обрадовался. Но когда тот несколько минут спустя распахнул дверь и вышел, поднимая в приветственном жесте дымящуюся самокрутку, обрадовался еще больше. Вот и поди пойми – себя и вообще все.

– Ну вы даете, пан Станислав, – восхищенно сказал сосед. – Как вы вчера играли, матерь божья! Охеренно играли вы, уж простите мою терминологию. Подходящих синонимов все равно не подберу.

Почувствовал, что краснеет. Значит все-таки играл. Ох.

Пробормотал смущенно:

– «Охеренно» – это все-таки вряд ли. «Охеренно» я когда-то играл, это правда. Очень давно. Когда у меня еще были обе руки.

– Да у вас, вроде, и сейчас все на месте, – удивленно сказал рыжий. – Не бывает таких протезов. Пока не изобрели.

Согласился:

– С житейской точки зрения, левая рука у меня конечно на месте. А вот с точки зрения исполнительского мастерства, ее считайте что нет. То есть, строго говоря, нет всего двух пальцев, среднего и безымянного. Но даже без одного особо не поиграешь. А уж без двух... Рад, что вам понравилось, но это, уверяю вас, благотворное воздействие «Океанского бриза». На слушателей и на меня.

– Ну, не знаю, – покачал головой рыжий. – Вообще-то, я довольно придирчивый слушатель. Из тех неудачников с начальным музыкальным образованием, которые сами ни черта не умеют, зато выучились прикапываться к другим. Вернее, при всем желании просто не могут иначе, чужие ошибки стали слишком заметны, и ничего с этим не сделаешь. А вам я не комплименты из вежливости говорю. Скорее уж просто спускаю пар. Полночи заснуть не мог после того, что вы вчера вытворяли у Рона. Вы очень крутой импровизатор. И пальцы вас распрекрасно слушались, верьте мне. Я очень внимательно смотрел, пытаясь понять, что вы творите. Ни хрена, конечно, не понял, зато могу свидетельствовать: все ваши пальцы делали даже больше, чем от них обычно ждешь. В том числе, средний и безымянный на левой руке.

Очень рассердился, конечно. Не столько на соседа, сколько на себя – зачем вообще затеял этот разговор? Кто тебя за язык тянул? Кому нужны твои откровения? Мог бы сдержанно поблагодарить за похвалу и сменить тему. Или просто пойти в дом. Кто тебе не давал?

Но теперь дезертировать было поздно, пришлось отвечать.

– Это все «Океанский бриз», тезка. Вините его, он отвел вам глаза. Возможно, я и правда неплохо сыграл, обошелся без двух полумертвых пальцев, еще и не такие чудеса случаются с трезвенниками вроде меня, когда они идут вразнос. Но полноценно работать моя левая рука никак не могла – просто по техническим причинам. Там с нервом каким-то важным беда. И это непоправимо. Я первые два года после аварии только и делал, что бегал по специалистам. Не то чтобы совсем зря – по крайней мере, теперь могу этими пальцами шевелить. И даже кое-что чувствовать – ну, на уровне «холодно-горячо». Для жизни вполне достаточно, для полноценной игры, конечно же, нет.

– Собрать бы этих специалистов, по которым вы два года ходили, и выпороть на центральной площади в назидание прочим троечникам, – мрачно сказал рыжий. – Похоже, они не просто заморочили вам голову, но и отняли надежду. И вы так и не добрались до кого-нибудь толкового. Например, до меня.

– До вас?!

– Я врач, – кивнул рыжий. – Когда-то был более чем посредственным нейрохирургом, но вовремя понял, что пользы от меня немного, и занялся реабилитационным массажем. И там я, без ложной скромности, оказался на своем месте. И могу спорить на что хотите: все у вас в порядке с нервами. Ну, то есть, не то чтобы в полном порядке, но не фатально. Было бы непоправимо, никакой «Океанский бриз» не дал бы вам так разойтись. Значит, с травмой можно и нужно работать. Причем не столько специалисту, сколько вам самому. Есть несколько упражнений, простых, но довольно мучительных, особенно поначалу. Если захотите, я вам покажу. В сочетании с ежедневными тренировками в баре у Рона могут довольно быстро дать неплохой результат. Только учтите, на трезвую голову поначалу ничего не получится. Надеюсь, всего за месяц как-нибудь не сопьетесь... Вы куда?

Сказал деревянным голосом:

– Простите. Сейчас вернусь.

И пулей вылетел с балкона в надежде, что сосед сочтет причиной побега внезапное расстройство желудка, или еще что-нибудь в таком роде. Впрочем, пусть думает, что хочет. Какая мне разница. Все лучше, чем разреветься прилюдно, как было всего один раз, в шесть, что ли, лет, когда... Ай, неважно, что было, важно, что вот прямо сейчас я такой дурацкий дурак и верю каждому слову этого рыжего шарлатана, поэтому сейчас немного поплачу в ванной, уткнувшись лбом в клеенчатую занавеску, быстро умоюсь, утрусь жестким чужим полотенцем и пойду назад, на балкон. Скажу: «Давайте, показывайте свои упражнения, но если они не помогут, тогда...» – а он заржет, превращая смыслообразующую трагедию моей жизни в дурацкий ситком, скажет: «Тогда с меня обед, можно сухим пайком, если к тому времени успею опостылеть хуже горькой редьки», – а я... Я, вероятно, снова извинюсь и убегу якобы в туалет. То есть, называя вещи своими именами, рыдать. И еще несколько раз. Но потом, наверное, худо-бедно привыкну жить с новой надеждой, успокоюсь, как-нибудь дотяну до вечера, пойду к Рону, напьюсь и буду играть – если уж этот рыжий черт так завелся, доказывая мне, что вчера получилось неплохо. «Охеренно» – это, в любом случае, безответственный комплимент, перебор, перебор.

Вернувшись, одним глотком, как водку допил остывший кофе. Сказал:

– Показывайте упражнения. Хотите, перелезу на ваш балкон.

– Лучше зайдите в квартиру, – усмехнулся тезка. – Не хочу оказаться зловещим пророком, но от моих упражнений поначалу обычно орут. Что само по себе отличное развлечение, но во дворе дети гуляют. Не будем их пугать.

Не орал конечно – просто из принципа. Еще чего не хватало. Зато после обеда отправился гулять в дюны, добрался до металлической сетки, где начинается нейтральная полоса, а за ней граница с Россией, и там уж дал себе волю, когда попробовал повторить все эти дурацкие упражнения, хотя рыжий доктор твердо сказал, что на сегодня достаточно. Плевать. Не может быть «достаточно» для того, кто упустил столько лет и спешит теперь наверстать, на радость русским пограничникам, до которых наверняка долетали его вопли – скорее торжествующие, чем страдальческие.

И к Рону, конечно, пошел, как только стемнело. Сказал себе: «Сегодня только один «Океанский бриз», мое слово твердо», – и действительно сдержал обещание, кажется тоже просто из вредности, назло рекомендующему наклюкаться до беспамятства лечащему врачу. Но все равно вполне сносно сыграл на расстроенном зеленом пианино. То есть, присутствующие – рыжий, Рон, давешняя девица-галчонок, влюбленная пара и даже белобрысый иностранец, оторвавшийся по такому случаю от своего блокнота, утверждали, что просто отлично. Но до «отлично», конечно, было еще далеко, как до звезд, чьи парадные портреты мерцали сейчас под их ногами, на темно-синем небесном полу.

А на следующий день все повторил – начиная с сеанса пыток под утренний кофе и заканчивая концертом у Рона, который под впечатлением от его игры временно вернул в свою задницу старое доброе нью-йоркское шило, сумел отыскать путного настройщика, самолично привез его аж из Клайпеды, заплатил чертову прорву денег, и не зря – мастер привел инструмент если не в полный порядок, то в довольно близкое к нему состояние.

Счел это добрым знаком и прямым указанием не останавливаться. Хотя на самом деле и так не стал бы. Каждый день разминал руку – с утра при активном участии рыжего палача, потом в одиночестве, в дюнах, а вечером в баре Рона на зеленом пианино, в которое был теперь натурально влюблен, хоть букеты для него в лесу собирай. Перед сном вынужденно, чтобы не ворочаться, поскуливая и подвывая до самого утра, глотал обезболивающее, причем скорее с сожалением, чем с облегчением, хотя никогда не был мазохистом и вообще очень плохо переносил физическую боль – раньше, когда не знал, что она может быть просто признаком жизни. Далеко не единственным, но самым наглядным. Захочешь, не отмахнешься.

Так увлекся процессом воскрешения руки, которая и правда оживала на глазах, становилась все более послушной, что только на шестой день вспомнил об одной из первоначальных целей поездки в Ниду, такой же важной, как прогулки по дюнам и охота за редкими в эту пасмурную пору морскими закатами – о сегвее[5]5
  Сегвей (англ. Segway) – электрический самобалансирующийся самокат с двумя колёсами, расположенными по обе стороны от водителя. Сегвей развивает скорость около 20 км/ч и автоматически балансируется при изменении положения корпуса ездока. При наклоне ездока вперёд сегвей начинает катиться вперёд, и чем больше наклон, тем быстрее. При отклонении корпуса назад самокат замедляет движение, останавливается или катится задним ходом. Руление происходит при помощи поворотов корпуса ездока влево-вправо.


[Закрыть]. Ясно, что взять эту «палку-каталку» напрокат преспокойно можно и дома. И почти в любом другом европейском городе есть шансы ее оседлать. Но кататься любил именно в Ниде, где когда-то попробовал это развлечение в первый раз и был навсегда покорен. Дело не только в приятных воспоминаниях, просто здесь всего за час успеваешь выехать за пределы городка, на зависть редким автомобилистам как следует прокатиться по трассе, вернуться обратно, обнаружить, что осталось еще целых десять минут, и с наслаждением нарезать последние круги вокруг порта. То есть, по ощущениям выходило, что один и тот же оплаченный час в Ниде кажется чуть ли не втрое длинней, чем в любом другом месте. А может не «чуть ли» и даже не «кажется», а так и есть. Потому что Неринга – не только самое прекрасное в мире место. Но и самое милосердное.

Поэтому после кофе и мучительных утренних процедур, надолго отодвигающих не только завтрак, но даже мысли о нем, принял внеочередную дозу обезболивающего, чтобы не портить удовольствие от катания, и отправился в сторону порта, где обычно базировалась стайка прокатных сегвеев. Почуял неладное еще по дороге, когда нетерпеливо вглядывался вдаль и не находил там знакомые силуэты, но окончательно выяснилось только на месте: объявление, уже изрядно потрепанное непогодой, сообщало, что прокат закрыт с первого октября и снова откроется в мае. Господи, как же жаль.

Вроде бы, такая ерунда, просто «палка-каталка», бесхитростное курортное развлечение, даже не вспомнил о ней, как только началось что-то по-настоящему важное, а все равно обидно почти до слез, как в детстве, когда целыми днями упрашиваешь родителей отправиться в чешский Луна-парк, о котором мечтал все лето, и они наконец говорят: «Хорошо, пойдем в воскресенье». А когда наступает долгожданный день, вдруг выясняется, что аттракционы уже разобрали, буквально позавчера, сложили в огромные грузовики и увезли в неизвестном направлении, в парке остались только древняя как мир «цепочная карусель», вечные скрипучие «лодочки», на которых в одиночку нечего делать, и еще одна карусель, с лошадками и бегемотами, совсем для малявок, какой от нее прок.

Словом, очень огорчился, но здравого смысла все же хватило, чтобы погнать себя завтракать в пиццерию, благо вот она, прямо в порту, ходить далеко не надо, а омлеты и блинчики там всегда были отличные, да и кофе, как ни странно, более-менее, вполне можно жить.

– Ну вот и вы сюда добрались. А я тут теперь каждый день завтракаю, – сказал рыжий сосед, врач-убийца, по совместительству тезка, властелин лучшего в мире пальто. – Ну, или обедаю, поди разбери. Если проснулся в восемь утра, выпил примерно сто чашек кофе, но так ничего и не съел, первая трапеза в полдень – это что?

Пожал плечами:

– Совершенно точно не ужин, и это все, что я могу сказать по данному вопросу... Впрочем, стоп, погодите. Может быть, это и есть новомодный – ну как его? – бранч[6]6
  Бранч (англ. brunch, образовано слиянием двух английских слов breakfast и lunch) – приём пищи, объединяющий завтрак и ланч. Он подаётся между 11 часами утра и 16 часами дня.


[Закрыть]!

– Гениально! – обрадовался рыжий. – Бранч. Конечно. Совершенно вылетело из головы.

Призывно похлопал по рядом стоящему стулу, но тут же спохватился и торопливо сказал:

– Подозреваю, вы сыты по горло моим обществом еще с утра. И если хотите спокойно поесть в одиночестве, в другом конце зала, я не обижусь. Могу сделать вид, что вообще вас не заметил, а о бранче разговариваю сам с собой. Могут же у меня быть причуды?

Невольно улыбнулся и сел рядом с ним:

– Причуды – еще бы! Сколько угодно, вообще не вопрос. Но думаю, в ближайшем будущем меня ожидает так много одиноких трапез в другом конце зала, что глупо начинать стремиться к ним прямо сейчас, когда есть выбор. Вы же, как я понимаю, скоро уедете. Говорили, собираетесь провести в Ниде неделю, а она почти прошла. Кстати, если что, имейте в виду, с удовольствием довезу вас до того села, где чинят вашу машину. Прокатимся с ветерком, мне совсем не трудно, скорее наоборот. И кофе в Клайпеде купим. С собой, на вынос, в картонных стаканах, вам достанется одна порция, а мне целых две, потому что я-то поеду туда и обратно. Вернусь сюда, как домой. Как самый настоящий местный житель, только что проводивший столичного гостя. И, наверное, буду очень без вас скучать.

Сказал все это и сам удивился – с чего это меня понесло. Но хоть сердиться на себя не стал. Сделанного не воротишь, сказал и сказал, подумаешь. Собственно, даже к лучшему, что не промолчал, как всегда.

– Спасибо, – обрадовался рыжий. – «Буду скучать» вместо «наконец-то переведу дух» – совершенно неожиданный итог! И предложение ваше очень заманчивое. Но не уверен, что смогу им воспользоваться. За мной, скорее всего, приедут, я уже договорился, обеспечил себе комфортное отступление – ну, значит, сам дурак. Надо было положиться на импровизацию. А теперь придется нам с вами пить кофе грядущей зимой. Например, в Вильнюсе – вы же там живете, верно? Ну и отлично. Я часто туда приезжаю и знаю там несколько прекрасных забегаловок, местные жители обычно очень удивляются, когда я их туда привожу.

– Ого! Уже ради этого стоит дожить до зимы. Хоть прямо сейчас домой возвращайся, чтобы немедленно приступить к полевым исследованиям. После Роновского бара любая ваша рекомендация для меня практически священна.

– Как же я рад, что привел вас туда! Идеальное попадание. Заодно и пианино, несколько лет прослужившее умеренно удачным элементом интерьера, внезапно воскресло, отличный вышел подарок всем сразу, включая отсутствующих, нечаянный вклад в исцеление мира, точечный, конечно, но в акупунктуре важен каждый укол. Подобные штуки захочешь, а не спланируешь, тут требуется вмешательство дополнительного игрока – конечно же, неизъяснимого и неназываемого, какого еще. А уж Он-то всегда сам решает, делать ли ход, такого поди заставь... На самом деле, Ронов бар нравится далеко не каждому, и всегда есть большая опасность не угадать. А это – безнадежно испорченный вечер, плюс страстное выступление Рона ночью по телефону на актуальную тему: «Прекрати таскать ко мне всяких зануд». Поэтому часто бывает так, что открываю рот, и тут же снова его закрываю. И иду к Рону один. Но вас все-таки пригласил, и теперь страшно горжусь, что угадал, и все так отлично сошлось.

– Спасибо вам за доверие. С виду-то я вполне зануда.

– Честно говоря, дело совсем не в доверии, – улыбнулся рыжий тезка. – Просто вам в тот вечер было здорово не по себе. И я не мог оставить все как есть. У меня, как вы могли заметить, очень деятельная натура, я люблю совать нос в чужие дела и быстро-быстро исправлять все, что можно исправить. И то, что нельзя – тоже, потому что в глубине души я просто не верю, что бывает нельзя. Вернее, отказываюсь это знать.

– А я, похоже, наоборот.

– Что именно – наоборот?

– Не верю, будто можно исправить хоть что-то, хоть иногда. И когда подобное все-таки происходит, вот как сейчас с моей рукой, это кажется мне настоящим чудом, и я, конечно, очень ему благодарен за то, что случилось со мной. Но общая концепция совершенно не изменяется. Чудо – значит, исключение из правил, которые, увы, никто не отменял. И хотел бы от нее отказаться, да никак не выходит. Такой уж дурацкий характер. Ну и жизненный опыт, честно говоря, только подтверждает мой пессимизм. Вечно у меня самого и у тех, кто рядом, что-то ломается, рушится, заканчивается навсегда и исправить нельзя ничего, хоть ты костьми ложись. Но у вас, похоже, действительно все иначе. Теперь это тоже мой опыт, его так просто не перечеркнуть.

– Вот это просто замечательно – что не перечеркнуть. И это, учтите, только начало! Если будете каждый день проделывать все, чему я вас научил, а по вечерам разминаться в баре на радость нашему приятелю Рону, месяца не пройдет, как...

Кивнул:

– Да, я примерно представляю, как здорово будет через месяц. Результаты уже налицо, а ведь недели еще не прошло. Вы что-то совершенно невероятное сделали, в голове не укладывается, честно говоря. Но так уж по-дурацки я устроен, что пока со мной происходит чудо, упорно оглядываюсь по сторонам в поисках – чему бы еще огорчиться? Ну просто, чтобы снова почувствовать под ногами привычную твердую почву. Вот нынче, например, обнаружил, что прокат сегвеев закрыт, и все, день, считайте, насмарку. Ну не то чтобы вот прямо весь день, но завтракать я уже не летел как на крыльях, а, скажем так, понуро брел. Не столько чтобы поесть, сколько ради возможности убить время, снова ставшее бесполезным, вернее, кажущееся таковым. И вот это, честно говоря, ужасно меня сейчас бесит – просто по контрасту со всем остальным.

– Ну так это же просто отлично, что бесит, – обрадовался рыжий тезка. – Значит, скоро все будет иначе. Вернее, оно уже прямо сейчас иначе, просто нужно время, чтобы произошедшее изменение стало очевидно и вам самому. А теперь все-таки объясните, пожалуйста, что случилось у вас с сегвеями? Я так и не понял, почему закрытый прокат может испортить весь день?

Смущенно пожал плечами:

– Просто очень люблю на них кататься. Причем не повсеместно, а только в Ниде. И, конечно, планировал вовсю предаться тут этому разврату. Всю дорогу предвкушал. А потом все, сами знаете, завертелось, задул «Океанский бриз», у меня внезапно стало слишком много коктейлей, боли, музыки и надежды, в такой обстановке даже собственное имя вылетело бы из головы, если бы Рон не приветствовал меня каждый вечер: «Здравствуйте, пан Станислав». Но сегодня я все-таки вспомнил, решил покататься, пошел, а на набережной никого, только объявление, что прокат закрыт с первого октября. То есть, еще до нашего приезда. Ничего личного, просто сезон окончен. Сам, конечно, мог бы сообразить, что они работают, пока не разъедутся последние курортники, психи вроде нас с вами не в счет, кассу на нас не сделаешь. Но не сообразил, и теперь сижу на руинах собственных планов. И скорблю. При том что действительность намного превосходит все мои ожидания – это я понимаю даже сейчас. Но только теоретически понимаю, а не всем сердцем, которое ведет себя, прямо скажем, как последний неблагодарный дурак.

– Это как раз очень понятно, – неожиданно сказал рыжий. – Любая, даже самая пустяковая неудача кажется угрожающим предупреждением: эй, смотри, все снова начинает рассыпаться! А вам сейчас есть, что терять. Будь моя воля, заставил бы этот чертов прокат заработать немедленно. Хотя бы на один день, специально для вас. Но тут я, кажется, и правда бессилен. И наш дружище Рон вряд ли прячет в своем подвале старый сегвей, а кроме него я здесь никого толком не знаю. Зато, – на этом месте он поднял вверх указательный палец и ослепительно улыбнулся, – именно сегодня, по дороге на завтрак я разнообразия ради сделал изрядный крюк и совершил удивительное открытие. Обнаружил другой прокат. Не сегвеев, а велосипедов. Что, согласитесь, тоже неплохо. И он – внимание! – все еще работает. С утра и до темноты, без перерывов, я узнавал.

А вот это уже удар ниже пояса. Тезка, понятно, не виноват. Откуда ему знать. Но от этого не то чтобы легче.

– Вы совсем не рады, – огорчился тот. – Я так не играю... Нет, погодите, вы не просто не рады. Похоже, все гораздо хуже. Простите. Но, хоть убейте, не понимаю, что я сделал не так.

Нашел в себе силы улыбнуться. Потому что любой другой вариант был бы форменным свинством. Сказал:

– Ну что вы. Все так. Просто не в коня корм. Я, наверное, единственный взрослый человек в мире, который не умеет ездить на велосипеде. По крайней мере, среди моих знакомых таких больше нет. Знаю, что это нелепо. Но так получилось. У меня никогда не было велосипеда, родители не купили. И при этом ни братьев, ни сестер, которые могли бы одолжить свой. Даже каких-нибудь троюродных. А у чужих детей во дворе поди допросись. Во всяком случае, у меня не вышло. «Ты же не умеешь, упадешь, сломаешь», – и точка. А теперь уже поздно что-либо менять.

– Ну, во-первых, вы далеко не единственный, – заверил его рыжий. – Лично я знаю не меньше десятка людей, так и не освоивших велосипед. Ну и живут себе распрекрасно, им это просто не надо. А во-вторых, что значит «поздно»? Тот, кому хочется ездить на велосипеде, всегда может научиться. Это же, на самом деле, довольно просто. Главное, защитить колени и локти – просто чтобы было не страшно падать. Потому что – внимание, открываю очень важный секрет! – полное отсутствие страха сводит риск падения практически к нулю. Это, конечно, не только о велосипедной езде, но и о ней тоже... Слушайте, а хотите я вас научу? Спорим на что угодно, нынче же вечером сможем вместе доехать до Роновского бара. Насчет обратной дороги не так уверен – смотря сколько мы там выпьем. Но предварительный прогноз все равно неплохой. Ставлю – ну как обычно, обед. Что же еще?

– С возможностью получить его сухим пайком, как всегда? Ладно, годится. Учите. Должны же и вы хоть раз в жизни узнать вкус поражения.

– Я его, кстати, и так знаю, – невозмутимо заметил тезка. – Просто совсем не люблю. И поэтому всякий раз гневно плююсь, зарекаюсь проигрывать впредь и иду дальше. Обычно неплохо работает... Только одно обязательное условие: закажите себе какой-нибудь завтрак. И съешьте его прямо сейчас. На сухой паек у вас надежды мало. Я хороший учитель, все так говорят.

Подумал: «Охотно верю». Подумал: «Чем черт не шутит, может быть, это шанс?» Подумал: «Где же ты был раньше, дружище, с этим своим нелепым энтузиазмом и непрошибаемым оптимизмом? Как мне тебя не хватало все эти долгие годы, всю эту дурацкую жизнь, знал бы ты».

Но вслух, конечно, ничего не сказал. Зато заказал омлет с сыром и ветчиной и принялся бодро его уплетать – немалое достижение для того, кто внезапно обнаружил себя на самом краю пропасти, с твердым намерением прыгнуть немедленно, вот прямо сейчас. Точнее, сразу после еды.

– У вас такое лицо, словно я предложил вам стреляться, – заметил сосед, принимаясь за кофе.

Ответил, презрев правила хорошего тона, с набитым ртом:

– А примерно так и есть. Только стреляться мне, конечно, предстоит не с вами. А вот с кем именно – это хороший вопрос. Впрочем, ответ мне, похоже, известен.

– А мне скажете?

Всерьез задумался. Честно говоря, не хотелось бы говорить еще и об этом. А с другой стороны...

Решил:

– Ладно. Если смогу проехать на этом чертовом велосипеде хотя бы пару десятков метров, все расскажу. А если нет, то и говорить будет не о чем. Считайте тогда, он меня застрелил. И какая, в таком случае, разница, кто?

– Для любопытного, вроде меня, всегда есть разница. Но сама по себе постановка вопроса мне нравится. Будьте уверены, проедете столько метров, сколько пожелаете. И еще сотню сверху – во имя мое. Пара десятков – это, на мой взгляд, недостойный нас с вами результат.

Звучит заманчиво. А как будет на деле – ладно, посмотрим.

Защитную экипировку на прокат не давали, зато предусмотрительно продавали рядом, буквально соседняя дверь. К ее покупке рыжий отнесся чрезвычайно серьезно, выбирали добрые полчаса, осмотрели буквально все, что было в лавке, и заплатить в итоге пришлось гораздо больше, чем рассчитывал. Но спорить, конечно, не стал.

Велосипед подбирали так же долго и тщательно, в полном соответствии с ростом будущего ездока и еще какими-то неведомыми параметрами; сам в большинстве случаев совершенно не видел разницы, но благоразумно помалкивал, целиком доверившись будущему тренеру – если с самого начала не решить, что ему видней, какой смысл чему-то учиться. К тому же, был только рад, что пауза так затянулась. Чем позже окажется, что этот чертов велосипед мне все-таки не по зубам, тем дольше проживу в надежде на лучшее. Дурацкое, конечно, чувство эта надежда, но очень приятное. Трудно за нее не цепляться.

Сказать, что уже три часа спустя посмеялся над давешними опасениями, было бы неправдой. Потому что смеяться действительно хотелось, но на это не осталось сил. Последний неприкосновенный запас их ушел на то, чтобы пройти на почти негнущихся ногах несколько сотен шагов по песку, да еще и волоча за собой тяжелый велосипед, на котором худо-бедно доехал аж до самого конца одной из асфальтированных дорожек, ведущих из города в дюны.

Наконец рыжий тезка, лучший в мире тренер начинающих велосипедистов, остановился, снял и кинул на землю свое шикарное пальто:

– Садитесь. Или даже ложитесь. Места хватит.

Не удержался, спросил:

– И не жалко такое в песок?

– А что ему сделается? Это пальто только кажется неженкой и недотрогой, на самом деле оно старый боевой друг. Специально сюда в нем приехал. Куртки, теоретически, удобней, но в качестве пледа для внезапного пикника в дюнах они совершенно несостоятельны. Значит, отказать!

Сперва деликатно присел на краешек пальто, но уже несколько секунд спустя лежал на спине, бессмысленно улыбаясь низкому серому осеннему небу. Само как-то получилось. И хорошо.

Сказал:

– Выходит, штука была в том, что я, как дурак, пытался научиться ездить, не надев защиту? Боялся упасть и поэтому падал? Смешно. Очень поучительно и все равно смешно. Хотя смех, конечно, сквозь слезы.

– Да, без защиты очень трудно, – кивнул рыжий. – Особенно человеку с воображением, который заранее знает, как будет саднить расшибленный локоть, и ничего не может поделать с этим знанием. Ну и плюс велосипеды, на которых вы пытались поехать, наверняка были подобраны не по росту. Вы просто брали, какой есть – любую старую развалину, годами ржавевшую на даче у друзей, верно?

– А один раз даже купил, положившись на совет продавца. Дешевый, конечно, я же заранее не верил, что он мне действительно пригодится. И, к сожалению, угадал. Пришлось потом подарить.

– К тому же, вы наверняка учились ездить не там, где удобно, а там, где никто не видит. Скорее всего, ночью, почти в полной темноте.

– Опять угадали.

– Немудрено. Все мы примерно одинаково устроены. И учились вы, конечно же, в одиночку. А сегодня с вами был я. Я, кстати, наврал – я вообще никакой не инструктор. То есть, сам-то, конечно, неплохо и с большим удовольствием катаюсь на велосипеде. И умею правильно их подбирать, как всякий более-менее опытный потребитель. Но еще никогда в жизни никого не учил ездить. Вернее, один раз, еще в детстве, попытался научить какого-то незнакомого мальчишку, и это закончилось таким грандиозным провалом, до сих пор вспоминать не хочу... Но дело вообще не в моих знаниях и умениях. А только в том, что вы мне полностью доверяли. Ну просто так уж удачно сложилось – сперва я привел вас в Роновский бар, потом подсказал, что делать с рукой, и это уже начало приносить результаты. Поэтому рядом со мной вы ни черта не боялись. И верили каждому моему слову, какие бы глупости я ни говорил. Все это вместе отлично сработало. Не представляете, как я рад. Потому что, с одной стороны, был почти уверен, что с защитой и моей поддержкой вы быстро научитесь. Но при этом чуть в штаны не наделал, воображая наш общий провал.

Так удивился, что даже забыл об усталости. Вскочил, как ужаленный – просто чтобы посмотреть рыжему тезке в лицо, понять – это он просто шутит? Или говорит чистую правду? Тогда, пожалуй, следует пробежаться по дюнам, отыскать притаившихся где-нибудь поблизости ангелов, или добрых волшебников, ответственных за произошедшее чудо, пасть им в ноги и благодарить весь остаток дня, всю ночь напролет, до утра, пока сами не попросят отстать.

Рыжий, конечно, улыбался до ушей, но глаза оставались очень серьезными. Вряд ли он шутит. С другой стороны, тем лучше. Хоть и трудно вот прямо сейчас объяснить, почему.

Сказал, снова усевшись рядом, на его пальто.

– Может быть, теперь все действительно будет иначе.

– Что именно – «все»?

– Да вообще все. Жизнь, например. Которая, можно сказать, началась с грандиозного провала, и потом они следовали один за другим. Сперва я не смог научиться ездить на велосипеде – не получилось, точка, идем дальше, этого не дано. И пошел дальше, как заколдованный – за что бы ни брался, всегда обязательно наступал момент, когда приходилось признавать: снова не получилось. И браться за что-нибудь еще. С музыкой, конечно, самая чудовищная история. Был такой успешный молодой исполнитель, все местные музыкальные конкурсы мои и некоторые международные тоже, причем считалось, что это только начало, неплохой старт. И вдруг какая-то дурацкая автомобильная авария – междугородняя трасса, ночь, лось-идиот на дороге. Ничего страшного, все, кроме главного виновника отделались легким испугом, даже автомобиль потом починили. Но я повредил руку, и на этом моя музыкальная карьера закончилась раз и навсегда. Впрочем, черт с ней, с карьерой. Я бы, на самом деле, мог стать совершенно счастливым тапером, скажем, в баре у Рона, лишь бы играть. Но даже такой уровень был для меня недостижим – до недавних пор. Поэтому моя жизнь превратилась в череду довольно жалких попыток хоть чем-нибудь заняться – провальных все как одна. Сперва попробовал давать частные уроки, но быстро бросил, учитель я хуже чем никакой, и дело тут вовсе не в пальцах. После открыл кафе, а при нем лавку с редкими дисками и музыкальной литературой, собирался устраивать там концерты по вечерам, приглашать к себе всех подряд, от звезд до уличных музыкантов, лишь бы каждый вечер что-нибудь новое, сюрприз и интрига, любопытные завсегдатаи ничего не захотят пропустить – так я это себе представлял. Надо ли говорить, что ничего не вышло? Я неплохо придумываю, но совсем не бизнесмен. И даже не организатор. Потом затеял тематические экскурсии по Вильнюсу: музыкальные, кофейные, детские, только для фотографов и художников, по самым живописным местам, или, к примеру, по следам тщательно собранных городских легенд – смотрите, прямо под этим холмом жил василиск, а именно в том дворе на Лукишках одна бедная женщина, помолившись как следует Деве Марии, родила чудесного младенца. Но оказалось, туристам нужно совсем другое: несколько цитат из учебников истории, чуть-чуть архитектуры, пара-тройка храмов для пущей духовности и, самое главное, очень плотный обед с пивом в финале, ради него они и выходят по утрам из гостиниц, а я-то, дурак, не учел... Были еще разные затеи, бессмысленно перечислять, потому что ничего так толком и не получилось. Если бы не наследство, дедова квартира, которую удается более-менее выгодно сдавать, сидел бы сейчас не тут с вами, а где-нибудь на паперти – тоже, подозреваю, безрезультатно. Такие, в общем, дела. И я почти уверен, что все началось именно с велосипеда. Хотел научиться кататься, а вместо этого научился терпеть поражение – разгромное, навсегда. Рано или поздно подобное, конечно, с каждым случается, и ничего, живут себе дальше. Но мне было всего шесть лет, и я несколько переоценил масштабы катастрофы. Боюсь, она просто заслонила для меня все остальное, стала единственным важным событием детства, печальным эпиграфом к будущей жизни. Может быть, сегодняшняя поездка по Ниде все изменила? По крайней мере, теперь я могу об этом разговаривать, да еще и с другим человеком. А раньше даже с собой не мог.