Текст книги "Пустота"

Автор книги: М. Гаррисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

14
Энантиодромные зоны[49]49
  Энантиодромия – в юнгианском психоанализе: принцип неизбежной компенсации превалирующей силы ее неотвратимо возникающей противоположностью.


[Закрыть]

Гало полнится наваждениями разных сортов. Они обитают в разных пространствах.

Двоим предстояла краткая встреча на грузовой палубе «Новы Свинг». Первым прибыл тот, кто называл себя М. П. Реноко. В данный момент он ретранслировался через сверхсветовой канал с кассового аппарата одной из закусочных сети «Блестящий пятицентовик» в Южном полушарии Нью-Венуспорта, но, несмотря на это, позиционировал себя человеком и, проходя сквозь переборку, действительно напоминал – вплоть до седой щетины, поношенного короткого дождевика и голых щиколоток – нанимателя Толстяка Антуана, который оскорблял своим видом бизнес-ценности Ирэн и яростно спорил с Руби Дип о природе китча. Начал он с того, что обследовал саркофаги, а те покорно-боязливо приветствовали его.

Реноко гладил их, точно породистых собак, и насвистывал цирковой мотивчик. Время от времени одобрительно кивал. Самому маленькому он сказал с усмешкой:

– Вижу, ты снова взялся за старую игру?

И добавил, широко раскинув руки, словно желая обнять все три артефакта одновременно:

– Раз вы снова в одной команде, это серьезная угроза!

Он кропотливо инспектировал саркофаги: то и дело остановится, подышит на стекло иллюминатора или бронзовую деталь отделки, потом протрет рукавом плаща. Но спустя некоторое время он вдруг замер и сел в углу. Лицо и поза его разом отразили полное равнодушие. Он словно бы впал в ожидание чего-то. Саркофаги тоже успокоились. Воспроизвести состояние сознания Реноко в тот момент было довольно сложной задачей. Он называл себя человеком, но не мог им считаться. Он зародился из нескольких строчек кода, в последний раз независимо осознававших собственное существование в дни славы цирка Сандры Шэн, а ныне во всех смыслах был эмергентным существом. Он не сводился к единственному кассовому аппарату или единственной закусочной, но облекал собой всю сеть «Блестящий пятицентовик» (а та, в свой черед, выступала филиалом «ФУГА-Ортоген»), в том числе ее финансовые и бухгалтерские программы, транспортную службу и строительный департамент, кадровые ресурсы и, всего более, повседневную их вирусную активность. Модифицированный вирус герпеса, которым заражался каждый работник закусочной, отвечал не только за контроль заказов кетчупа или решение пополнить меню новым блюдом, но и за генерацию, стабилизацию и самовыражение существа, известного как М. П. Реноко. Эти различные явления означали, дополняли или порождали его. В каком-то смысле он представлял собой набор инструкций, оставленный самою мадам Шэн, когда та решила отойти от дел цирка. Однако нельзя же функционировать пятьдесят лет подряд, не обзаведясь неким подобием собственной личности. Сам Реноко иногда полагал, что в том и заключается определенная гарантия его существования, хотя полной уверенности у него не было.

Примерно через час в противоположном углу палубы что-то началось. Над полом запорхали несколько бледно-зеленых мошек света, потом исчезли. Появившись снова, стали лениво дрейфовать навстречу друг другу, кружиться, как мошкара в послеполуденную жару, разделяясь и снова собираясь, пока через несколько минут не приняли четкую, узнаваемую форму. Эта фигура была несколько крупнее обычного человека и парила над палубой, так что плечи ее отстояли от плит пола на шесть футов, а ниже начинался компромисс между человеческим телом, мясными лохмотьями и обгоревшим плащом. У нее имелись руки, а вот ног не было.

– Привет, – тихо промолвила она. Саркофаги взбудоражились. Стали толкаться и пихаться. Светодиоды всех оттенков требовательно замигали на боковых гранях. Если Реноко очаровывал чужаков внутри, то новоприбывший вливал в них странную порывистую, нервную энергию. Палуба наполнилась такой ядреной смесью электромагнитных стилей и мотивов, что у М. П. Реноко волосы встали дыбом. Встряхнувшись, он поднял голову. Разум его вернулся оттуда, где витал. По лицу пробежала хитрая усмешка, и на миг он обрел полное сходство с человеком.

– Привет, – сказал он. – Давно не виделись.

– Я тебя помню, чувак. Ты дерьмово выглядишь.

– Мы оба дерьмово выглядим, – заметил М. П. Реноко, – но ты на мертвяка смахиваешь.

Смех.

– А в остальном – как у нас дела?

Реноко жестом обвел палубу.

– Достаточно хорошо. Как видишь, мы немного отстаем от графика.

– Знаешь ли, я не уверен, что тут вообще какой-то график уместен.

Реноко, казалось, увереннее утвердился в углу.

– Но мне бы хотелось его придерживаться, – сказал он. – Я последнее время малость замотался.

– Пятьдесят лет – долгий срок, челло.

– Если хочешь так считать, вольному воля. Я жду не дождусь отпуска.

– Ну да, пора бы, – согласился новоприбывший. – И тебя спустят в унитаз данных.

В продолжение этого диалога он деловито открывал панель на корпусе одного из саркофагов. Когда панель откинулась, он перегнулся через створку и утонул внутри по локти, словно работая с каким-то двигателем. По палубе прокатилась рябь полевых эффектов, похожая на люминесценцию в прибое. Все три саркофага тоже зарябили, накачивая теплый воздух странной физикой. Пошел обмен данными, который сопровождала различная музыка. М. П. Реноко наблюдал, как диковинные состояния вещества крадутся по стенам, преподнося себя как символы, галлюцинаторные огоньки или сценки из его собственного прошлого. Большей частью этот процесс заставлял его чувствовать необычную усталость. Он то и дело тер левую руку правой. Потом медленно поднялся, и ему вдруг вспомнился один из рассветов в цирке, взлетно-посадочное поле на забытой планете. Каждое утро отличалось – и каждое было похоже на остальные. Резкий свет на цементе, воздух пахнет солью и жареным. Хрупкая женщина, похожая на китаянку, с высоко зачесанными рыжими волосами, в узком зеленом платье чёнсам, маревом порхает в тепловой ряби между палатками, приковывая все взгляды, будь то людские или чужацкие.

– А может ли код заняться сексом? – всегда спрашивали журналисты.

М. П. Реноко вспомнил и еще кое-что, но это описать было сложнее.

– Ты ее когда-нибудь встречаешь? – спросил он тихо у другого призрака.

Новоприбывший удивленно хмыкнул и покачал головой. От этого простого движения полоски плоти, составляющие нижнюю половину его тела, заколыхались, как юбка.

– Никто ее сейчас не встречает, чувак. У нее полно работы. Она работает во имя общего блага.

– Я просто поинтересовался.

– Мы все уже получили от нее указания, что делать.

Вскоре после этого он исчез, сказав лишь:

– Я еще вернусь за тобой, Джек[50]50
  «Я еще вернусь» – коронная фраза Терминатора в исполнении Арнольда Шварценеггера; встречается она и в фильме «Последний киногерой», где персонажа Шварценеггера зовут Джеком.


[Закрыть].

Видимо, счел, что это прозвучит прикольно. М. П. Реноко, которого ни разу не звали ни Джеком, ни как-нибудь похоже, вынужденно засмеялся. Он подождал, пока успокоятся саркофаги, и тоже ушел – через ту же переборку, откуда появился. Экипаж «Новы Свинг» остался в неведении насчет этих событий, если не считать локализованного кластера отказов внутренней системы наблюдения; команда спала, ела, трахалась, смотрела через иллюминаторы на чудеса космоса и продвигалась к цели, звезде класса G, которую навигационная математичка воспринимала одиннадцатимерной координатной мозаикой, а поколения, жившие и умиравшие под ее светом, называли «Красный Синд»[51]51
  Красный Синд – легендарная почтовая марка провинции Синд Британской Индии, первая в истории Азиатского континента (1852–1854). Негашеный экземпляр марки (единственный из уцелевших) оценивается в 100 тыс. евро.


[Закрыть].

К тому моменту у всех испортилось настроение. Лив с Антуаном спорили, кому мыть пилотскую рубку; Ирэн, в чьих голубых глазах проступало скучающе-рассеянное выражение, заказывала себе наряды все более радикальных оттенков розового, которые, к огорчению теневых операторов, носила всего пятнадцать минут каждый, прежде чем расплакаться без видимой причины и выкинуть. Сорок восемь часов спустя трое очутились на парковочной орбите единственной обитаемой планеты системы Красного Синда, связанной приливным резонансом Фунен, и приступили к поискам заброшенного заводского городка в местной Зоне Сумерек, охарактеризованной Ирэн как «мрачная свалка в стиле Мамбо-Рэй»[52]52
  Марвин Баумель, по прозвищу Мамбо-Рэй, – известный исполнитель и историк латиноамериканской танцевальной музыки.


[Закрыть]. Лив Хюла включила ретроградные движки, трижды облетела вокруг планеты, снижаясь в атмосферу для экономии топлива, и опустила корабль на своеобычном столбе зеленого пламени, пока бортовая аппаратура прочесывала округу ракетного порта Мамбо-Рэй на предмет подозрительной активности.

– Толстяк Антуан, – сказала она, – там внизу что-то творится.

Антуан осведомился, почему Лив Хюла сочла необходимым его уведомить.

– Не лезь в бутылку! Не смей лезть в бутылку, Антуан! У меня, блин, работы непочатый край! У меня на рабочем месте не должно вонять чужой блевотиной!

Антуан придерживался мнения, что превзойти скверностью аромата одеяло, которым Лив привыкла накрываться во время работы, невозможно.

– Да пошел ты, Толстяк Антуан.

– Правда глаза колет.

– Антуан, мне иногда кажется, что ты такой же мудак, как Тони Рено.

Сухой смешок из обитаемой секции.

– Нет на свете другого такого мудака, как Тони Рено, – заявила Ирэн.

– Мы все чувствуем правду, стоящую за твоими словами, – уступила Лив Хюла. – А теперь, Антуан, – самым мирным голосом, на какой оказалась способна, – помоги мне. Я не понимаю, на что смотрю.

Антуан тоже не понимал. Петушиный хвост пыли метался между низких холмов вокруг порта. Яростная нота энергии сопровождала его передвижения. Сенсорные массивы «Новы Свинг» фиксировали радиоизлучение ближнего охвата, сверхсветовые передачи более широкого и какой-то радар, но понять ничего не удавалось. Курс объекта логичностью тоже не отличался. Он напоминал искру, снующую по беззаботно разложенному бикфордову шнуру, или странную элементарную частицу, описывающую петли в невидимых полях. В тридцати милях на пустоши он внезапно исчез. Пыль медленно осела. Раз за разом прокручивая запись, Антуан не приближался к пониманию случившегося. Объект был слишком мал для машины, но слишком быстр для человека.

– Не знаю, что это, – сказал он.

К тому моменту они уже выбрались наружу. Ирэн, посетившая пятьдесят планет еще до четырнадцати, узнала свалку с первого взгляда. Мамбо-Рэй – местечко никудышнее, ну разве что залетная пара пожелает запечатлеть на голограмму свой секс на фоне индустриальных развалюх в прикольном свете. Не столько планета, сколько аксессуар специфического жизненного стиля. Мы тут классно потрахались и вам желаем того же! Тридцать пять градусов выше нуля, влажность нулевая. Во рту металлический привкус: богатая редкоземельными элементами пыль носилась по бетону под ветром, скапливаясь в углах деревянных построек терминала и разлагаясь уже с момента, когда покинула древний культурный слой. Окружавшие космопорт пригорки разъело эрозией, и на свету проявились ошметки прежней жизни этой части гало: огромные загадочные бесплотные радиоактивные скелеты, а может, архитектурные фрагменты. Повсюду в едва уловимых градиентах Зоны Сумерек на Фунен вдоль горизонта на тонких хрупких ножках сновали галлюцинаторно огромные насекомые[53]53
  Как и все пейзажи Зон в «Нове Свинг» и «Пустоте», это описание отсылает к «Буре крыльев» и ландшафтам Пастельного Города, порабощенного и преобразованного насекомоподобными инопланетными захватчиками. Кроме того, не исключена аллюзия на картину Сальвадора Дали «Великий мастурбатор» (1929).


[Закрыть].

– Господи-и, – выдохнула Ирэн, – планета тараканов. – И вдруг нагнулась. – О! Я нашла камушек в форме сердца!

После краткого спора с Лив, которая высказала мнение, что это не более чем чужацкий зуб, вымытый из древнего аллювиального осадка, Ирэн преподнесла камушек Толстяку Антуану, и женщины отправились искать бар «Змеиный укус». Антуан смотрел, как они уходят через разогретую цементную ВПП, продолжая спорить и смеяться, рука об руку: вечный жаркий день заострял изображение и придавал ему почти невыносимую четкость. Потом он вернулся на борт «Новы Свинг» и оглядел камень. Розовый, прозрачный, полный маленьких пузырьков, взвешенных в паутине крохотных плоскостей скалывания. Это был не зуб. Антуан потер камень большим пальцем и вызвал М. П. Реноко.

– Мы на месте, – сообщил он.

– Алло? – ответили ему. – Алло?

Линия сбоила. Если это и Реноко, кажется, он уже с кем-то другим говорит.

– Ты здесь? – произнес Антуан.

– Алло! – прокричал голос. – Ну наконец-то!

– Это Реноко?

– Кто это? Это ты, Антуан?

– Мы можем приступать к перевозке твоего груза, – сказал Антуан. Внимание Реноко неожиданно сосредоточилось на нем. – Алло?

– Ты найдешь нас в старом бюро находок.

– Значит, ты там?

– Ну, – протянул Реноко, – это смотря как сформулировать. А тебе где нужно?

– Я на Мамбо-Рэй, – сказал Антуан. – А ты где?

– Антуан? – переспросил Реноко. – Канал глючит.

– Алло?

Пауза.

– Ищи старое бюро находок, – произнес голос. – О тебе кто-нибудь позаботится.

– Я уже здесь, – сказал Антуан. – А ты где?

– PERDIDOS Y ACHADOS! – заорал Реноко.

Последовали указания, и связь оборвалась. Антуан оглядел рубку, вдохнул знакомые запахи блевотины, жареной пищи и электричества.

Интересно, что Реноко имел в виду, говоря: «А тебе где нужно?» Антуан резко поднялся и прочесал корабль сверху донизу. У него ушел час на обыск во всех коридорах и отсеках. Затем ему явилась мысль проверить еще и вентиляцию. Только после этого он убедился, что на «Нове Свинг» никого нет, и почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы покинуть корабль.

В глубине восьмиакрового постиндустриального имения Мамбо-Рэй, среди удивительно самоподобной сетки зданий, он отыскал бюро находок. Дверь была распахнута. Бюро пустовало уже много недель. По полу носилась пыль, оседая тонким слоем на пожелтевших путевых листах, пришпиленных к стенам. Антуан позвал:

– Тут кто-то есть?

Не получив ответа, он сел на стул и стал ждать. От нечего делать он взялся читать путевые листы. «Амбо Дэнс VI, транспортировать с осторожностью. Подробности на месте». Поверх кто-то накорябал: «Феди хочет знать, где это!» По конторке разлетелись тысячи игральных костей, и некоторые, если провести над ними рукой, медленно наливались светом. Антуан сидел, вертел в пальцах камушек в форме сердца и слушал, как хлопает на ветру дверь. Его преследовало ощущение, будто он что-то упустил. Ему это место не нравилось. Он пошел в другую комнату: пусто. Высунулся в заднюю дверь, слетевшую с верхней петли, и оглядел улицу. Никого.

Он открыл канал связи и сказал:

– Привет!

Но ничего не услышал, кроме звука, подобного очень далекому щебету канареек.

– Реноко?

В середине дня он бросил эти попытки и вышел на улицу. Все здания казались подвешенными невысоко над землей в предвечернем свете, неподвижно жарясь на солнце. Даже сам Антуан двигался как-то неправильно. Как будто растолстел. Постиндустриальное имение Мамбо-Рэй соскребло с него претенциозность и вернуло к более ранней версии. Явило ему историю его собственной жизни. Здания пребывали в запустении. Некоторые вдобавок оказались изуродованы, и довольно странно: выломаны доски, деформирован алюминиевый сайдинг. Наружу торчат потрескавшиеся асбестовые панели. В каждом случае создавалось впечатление, будто что-то ворвалось туда с одной стороны улицы и исчезло снаружи, пролетев насквозь. Антуан обонял запах ломаного дерева в воздухе. Он брел без особой цели, пока не очутился на краю имения, где за покрытой сорняками цементной полосой ржавели заброшенные постройки старой фабрики по переработке лантанидных руд, а пустые испарительные пруды и раздолбанные ракетные шахты уходили вдаль, открывая взгляду старые корабли на приколе под разными углами у берега молочно-серого пыльного моря. От яркого света на всем точно смолистое покрытие осело.

Антуан взобрался на пыльный склон, съехал по следующему, изогнул шею под искореженным корпусом старого лайнера компании «Креда», заглянул оттуда в окно первого этажа просевшей фабричной постройки, подыскивая место посрать. Некоторые люди в ранние годы жизни посещают портного, чтобы избавиться от этой потребности. Антуан к ним не относился. Он всегда говорил, что дерьмо есть дерьмо, и он наслаждается чувством избавления от него. Временами же, созерцая продукт, можно задуматься, а что у тебя внутри происходит. Он присел на корточки между скелетами старых механизмов и пару минут пыхтел, пока вдруг не осознал, что в помещении рядом с ним кто-то есть. Очень близко. Может, даже сидит на корточках совсем рядом, почти касаясь плеча, и запах от него исходит более резкий, чем от продуктов кишечника самого Антуана. Существо заинтересовалось им. Парализованный пассивным ужасом, он только и мог, что смотреть в противоположную сторону, пока оно не исчезло; потом поднялся, подтянул штаны и застегнул ремень. Отошел в угол и выблевал. Покинув фабрику, он уставился вдаль через море пыли и громоздящиеся у горизонта столовые горы цвета голубиного крыла. «Секс, – подумал он. – От него пахло сексом». Следы в пыли остались только его собственные. Он ничего не увидел и не услышал. Возвращаясь в постиндустриальное имение Мамбо-Рэй, он наткнулся на их предположительный груз, беззвучно паривший в некотором отдалении у перекрестка.

Саркофаг был костяного цвета, желтовато-белый. При внимательном изучении оказалось, что он двенадцати футов в длину, на две трети длины по боку идут ребра, а с одного конца имеется скошенное утолщение. Казалось, что он изготовлен из фарфора и покрыт тонкими коричневыми волосками, какие остаются после испарения засыхающей мочи. На ощупь очень теплый, но любой предмет таким станет, повисев на послеполуденном солнце. Антуан взялся толкать его к кораблю, вверх и вниз по улицам, выглядывая ВПП. Работа не особенно трудная, но и не слишком легкая. Вскоре он поравнялся с Лив Хюлой, которая стояла посредине улицы и смотрела на труп, зависший в воздухе футах в четырех над ее головой. Заметив Толстяка Антуана, она спросила только:

– Ну что ты об этом думаешь?

Антуан остановился. Вытер лоб ладонью.

– Никогда ничего подобного не видел, – отозвался он.

– Мертвецов ты наверняка видел, – заметила Лив Хюла, – но они ж не летают.

Мертвец был стар и одет щегольски: в рубашку навыпуск, бронзовые плиссированные брюки, мягкие кожаные туфли без носков и белую кепку для гольфа. На лице его застыла мягкая улыбка, словно говорившая: Я умер, но для меня это значит меньше, чем вам кажется. Он парил в воздухе, как инструктор новомодного медитативного учения, описывая медленную грациозную петлю в форме бабочки. Вокруг его головы по удаленным друг от друга орбитам кружились две-три игральные кости, а старая реклама, прилетевшая, вероятно, из какого-то отеля для экстремалов дальше, в Зоне Сумерек, пыталась разговорить старика насчет фотографии. По улице задувал жаркий ветер. Кроме его шума, не было слышно ни звука. Антуан произнес:

– Извини, что наблевал в твое пилотское кресло.

Он предложил Лив камень в форме сердца, который получил от Ирэн. Та рассеянно приняла камушек, не отрывая взгляда от мертвеца.

– Тебе помочь с этой хреновиной? – спросила она.

Они взялись за саркофаг и приналегли. Вдвоем было куда легче его толкать. На полпути к ВПП Лив вернула камень.

– Не сработает, Антуан, – сказала она при этом, посмотрев на него в упор.

15
Случайные проявления нисходящей каузальности

В Саудади, насколько можно было судить, пришла осень. Во всяком случае, задождило.

В Полиции Зоны все только и судачили что о войне. Ужасники, кратковременные союзники в середине 2400-х, а ныне обладатели передовых знаний по физике и гибридной космологии, выдвигались с баз у δ Киля. Прошел слух, что в ЗВК готовят им новое знатное угощение: оружие, которое даже сейчас в спешке продолжали восстанавливать методами обратной разработки по чужацким калькам на секретной исследовательской астероидной базе в укромном уголке Тракта. Никто понятия не имел, что это такое. Говорили о «полевом» или «неабелевом» оружии. Между тем призрак Лэнса Эшманна, как и прежде, висел в углу потолка на пятом этаже. «Я не скорблю о мертвых, – думала ассистентка, – когда они так надоедливы». А двумя этажами ниже это воспринимали как самоочевидную истину: ассистентка без Эшманна никуда не годится. Этажом выше утверждали, что у нее нет собственной личности. Если ассистентка и была в курсе, как ей перемывают косточки, то не комментировала. Она просто работала. Наблюдала, как Тони Рено и его снабженка истаивают до невидимости. Как заметил тощий коп Эпштейн, ни в какой момент нельзя было с уверенностью сказать, что вот-де они исчезли, но спустя десять дней от тел остались только схематичные наброски.

И хотя ассистентка подняла на уши все портовые администрации по всему гало, «Нове Свинг» удалось ускользнуть незамеченной.

Вынужденная пока оставить оба эти дела в ожидании дальнейших событий, она занялась расследованием резни в подвале, работая в офисе с голографическими записями, тем паче таинственный Р. И. Гейнс ее в кои-то веки не донимал. Жертвы разлеглись по ее кабинету в неприятных позах, доступные осмотру с любого ракурса. Даже запах был кропотливо воссоздан. Спустя сорок восемь часов после атаки в воздухе подвальной камеры все еще висела тонкая лимфатическая взвесь. Группа, отвечавшая за сбор улик, заключила лишь, что над жертвами кто-то профессионально поработал. Дальше каузальность предсказуемо таяла в сложнопереплетенных цепочках причин и следствий, где каждое возможное объяснение в определенном контексте уходило в буйную метафизику. Очевидно, что к резне причастны в «Prêter Cur». В камере хватало тому улик: тающие сигнатуры гормональных триггеров, следы биоминерального оружия в ранах – производные перламутра, поликристаллические самоотверждающиеся мозаичные композиты; что это, ногти?

Нанокамеры во время бойни намертво вырубились, так что ассистентке все же было бы уместно спуститься в подвал физически, хотя бы затем, чтобы – как злословили на шестом этаже – ознакомиться с делом подробнее. Но она так и не спустилась. Она помнила, что с ней случилось на эвакуационной лестнице. Одна мысль о том, чтобы спуститься в подвал, заставляла ее нервничать, и беспокойство это преследовало ассистентку даже во снах на Си-стрит, в баке полного погружения «Кедровой горы», в образе домохозяйки 1950-х по имени Джоан: там ей померещилось, что сквозь стены ее кухни – новенькой, чистенькой, светло-желтого оттенка примулы – ломится ребенок.

Сперва что-то произошло с краской. В углах у потолка она приобрела матово-оливковый цвет, затем оттенок этот пошел пятнами и быстро распространился на все стены. Потом ассистентка заметила, что тщательно разложенные на столе анчоусы с пармской ветчиной исчезли, уступив место черствым сэндвичам и объедкам фруктов. Это ее рассердило и вызвало приступ омерзения. Алан, ее муж, в любой момент может вернуться и увидит такое непотребство! Но дверь кухни уже исчезла, а окно теперь выходило на заросшую сорняками Окраину и нескончаемый дождь. Дешевые шкафчики марки «Формика» отсырели и вздулись кольцеобразными волдырями. Взглянув на стену, Джоан увидела, что оттуда, словно грибок, прорастает вагина немного крупнее обычной. Цвет у вульвы был какой-то неправильный. Половые губы – коричневато-желтые, жесткие, словно деревянные. К вагине прилагалось тело, но из стены оно еще не вылезло. Оно продолжало через нее пробиваться. Джоан показалось, что на это могут уйти годы. И хотя влагалище было, несомненно, взрослой женщины (ой, стыдоба-то какая!), тело принадлежало куда более молодому существу. Девочке, с толстым животиком и недоразвитым костяком. Влагалище располагалось в той же вертикальной плоскости, что и стена, однако тело и лицо выглядели укороченными, сплюснутыми, отходящими от него под анатомически невозможным углом.

Тем не менее слияние их со стеной было безупречно бесшовным. Лицо Джоан видела плохо, но оно явно улыбалось.

Субботним утром Джоан всегда пекла пирожные. Мужу частенько случалось застать ее на кухне, еще по локти в муке, пока она возилась с «регулятором» новенькой печки «Креда». По радио передавали негромкую классическую музыку. Алан любил ее пирожные. Он ее обнимал сзади, начинал тереться, задирал ей платье и, не удержавшись, кончал, все еще пытаясь проникнуть под ее чистенькое нижнее белье.

– Ой! – говорила ему в таких случаях Джоан. – Как я люблю наши совместные выходные.

Таков был ритуал середины субботнего утра. Но Алан всегда мог ее удивить; она всегда его ждала, но никогда не была в полной мере готова. Сегодня, впрочем, она только и думала, как ужасно будет, если Алан появится здесь и увидит влагалище в стене кухни. И он тут же явился. С приходом Алана стены понемногу стали возвращаться к первоначальному цвету. Процесс занял все утро, но потом все снова стало настоящим. Алан с Джоан сидели, взявшись за руки, и вместе смотрели на стену, чувствуя, как у них внутри что-то меняется: на неделю-другую им стал известен секрет, недоступный другим. Ужасный секрет, но от этого знания у обоих возникло чувство, что теперь жизнь повернулась к ним дотоле неведомой стороной. Джоан говорила пошлости. Алан задирал ей блузку и трахал до покраснения. Потом оказалось, что и всем друзьям этот секрет известен тоже: через такую потерю все обязаны пройти.

Ассистентка принялась биться головой о стенку твинк-бака и выть от тоски. Она себя слышала, но остановиться не могла; техники ее тоже слышали, но останавливать сон было слишком рано. Позднее она отменила подписку на услуги «Кедровой горы» и получила остаток денег обратно; в этот раз никто не смог ей объяснить, что пошло не так.

На Панамаксе IV Р. И. Гейнс спросил Алиссию Финьяль:

– Тебя не тошнит от культурного шума?

Они укрывались от полуденного солнца в безлюдном монастыре, примерно в миле от моря, в нескольких милях по долине от места раскопок на вершине холма. Аркады попадали в тень, но высохший центральный фонтан, бледные риолитовые колонны и сухая коричневая растительность между булыжниками оставались на полном свету. Она пыталась ему объяснить, как великолепно расписан был монастырь, прежде чем время ободрало с него краску. Рассказы противоречили представлению Гейнса об этой постройке как о тихой, голой, скучной, исполненной почти геологического покоя.

– Да я эти камни не прочь дочиста разровнять, – пожал он плечами. – А заодно, пожалуй, затереть вот это чувство нескончаемого дня.

Она улыбнулась и взяла его за руку:

– Ты устал, Риг.

– Я еще немного задержусь здесь, – сказал он. – Корабль не прилетит до темноты. Можешь, если хочешь, рассказать мне про свои ритуальные жертвоприношения.

– Они не мои, – ответила она.

Позднее, когда воздух остыл, а на востоке небо стали затягивать облака, через городскую площадь пробежала ватага местных детей, одетых львами, тиграми, медведями, крылатыми феями и прочими мифологическими обитателями Древней Земли.

– Зачем это? – спросил он.

– Они тут разыгрывают одну местную сказку, связанную с рекой. Прилив достигает места за несколько миль отсюда. И каждый раз вода приносит туда несколько черных коряг. Они потрепаны временем так же, как водой, но это дар реки земле.

Детям было не больше четырех лет, но жезлы и усыпанные блестками гирлянды, а среди них растяжку с надписью вроде Los Niños de Camapasitas[54]54
  Дети камаразавров (искаж. исп.).


[Закрыть] они несли важничая, напоказ туристам гало, в основном женщинам порядком в возрасте, выглядевшим по контрасту на удивление детски в шортах и блузках с плечиками.

– «Я тебе это дарю», – говорит река земле. Земля отвергает, не считая нужным как-то комментировать. Река пожимает плечами и пробует снова через некоторое время.

– Сложная история.

– Она много теряет в переводе, – признала Алиссия.

Спустилась теплая мягкая тьма. Они поели в кафе на краю площади. Алиссия считала, что Гейнс слишком худой. Надо бы ему передохнуть. Рига все время мотает от планеты к планете, от войны к войне, между конфликтующими режимами бытия: это требует сардонического отношения к миру, а он его пока не вполне обрел.

– Другие видят тебя иначе, – говорила она. – Мы видим, как ты страдаешь. Мы четко понимаем, как ЗВК пленили твою личность, поманив концепцией непрерывной войны, которой-де положит конец твой Алеф. Ты сам себя спроси, Риг, с какой стати ты его так обозвал? Алеф! Ну честно, просто спроси!

– Другие люди? – переспросил он, широко улыбаясь.

Она опустила взгляд в тарелку.

– Я, – признала она вынужденно. – Я тебя таким вижу.

Риг в ответ принялся рассказывать о том, что называл «блудливой тайной вещей». Он говорил, что тайна эта не может наскучить. Но Алиссия ненавидела такие сравнения, поэтому ответила:

– Возможно, это ты ей наскучишь.

И тут в верхних слоях атмосферы прозвучал глухой хлопок. Облака подсветило струями ионизационных вспышек, словно искрами от огня. Алиссия Финьяль вздохнула. Она узнала эти знаки. Все бы узнали. На площадь повеяло теплым ветерком, а с ним явился K-рабль «Шестой маршрут», вызванный из нью-венуспортской гавани для темных делишек в ударном звене ЗВК «Полет Леви». В данный момент во всем гало не нашлось делишек темнее, чем у Р. И. Гейнса. Длиной всего двести футов, но грузоподъемностью десять тысяч тонн, матово-серый, утыканный аэродинамическими тормозными плоскостями да шишками энергоустановок, «Шестой маршрут» обратил к площади тупой нос. От него разило противорадарной краской, странной физикой и экзотически плотно упакованной вафельными прослойками между ядовитых композитов корпуса материей. K-рабль завис перед входом в кафе, дав носовой крен, словно из кошмара вылетел, но K-питан его, тринадцатилетний любитель самоувечий, по имени Карло, пребывал при полном сознании где-то в протеомном баке на корме: там ему и суждено было провести остаток жизни.

– Вон твой парень, – сказала Алиссия.

– Держись, – ответил он, обняв ее. – Это просто поездка.

– Обещай, что скоро вернешься, Риг.

Он пообещал. Они обнимались долго, потом Гейнс отпустил ее. Не успел после этого и три шага сделать, как погрузился во мрак. Корабль засосал его, словно бы вовсе не открываясь, хотя трансформация на миг исказила зрительное восприятие так, что под взглядом Алиссии корпус обрел форму серебристого, но клейкого эмбриона, через который по-прежнему фрагментами просматривались здания на другой стороне площади.

– Тебе ж это нравится, – горько заметила она Гейнсу вслед, скосив голову набок и глядя на занавеси молний в облаках.

На десятой минуте полета по ним вжарили.

– Зафиксирована атака, – деловито сообщил Карло. Не предупреждения, а вежливости ради: дело было сделано еще до конца фразы.

Два крейсера среднего класса, тщательно замаскировавшись, угрями скользнули в десятимерный куб парсекового охвата и дали залп из всех орудий, вплоть до и не исключая субстратного дебалансера, известного K-питанам как «шишка». Цель их к тому моменту уже больше миллисекунды как улетучилась, оставляя по себе долгоживущий турбулентный след в квантовой пене, и нападавшие, обнаружив это, испуганно ретировались – только затем, чтобы напороться на «Шестой маршрут», чья математичка, за наносекунду рассортировав миллиард с лишним навигационных и тактических вероятностей, уже поджидала их.

– Пацаны, – молвил Карло, – вы чё, прятаться надумали? Ну я же вас везде найду.