Текст книги "Парфюмер Будды"

Автор книги: М. Дж. Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 18

Когда детектив ушел, Жас села за стол брата и начала методично просматривать его бумаги. Что еще ей оставалось делать? Необходимо было попытаться узнать, над чем работал Робби. С кем он встречался. Во что оказался втянут. Возможно, полиция уже обыскала его вещи, но, может, существовал ключ, который они не заметили.

С ее братом не могло случиться ничего плохого. Он должен быть где-то рядом.

Она вскочила от внезапного звонка телефона и уставилась на него, словно это было живое существо, притаившееся и готовое напасть. Телефон зазвонил снова. Включился автоответчик.

Марше сказал, что они отслеживают все звонки. Ей не надо было отвечать, если только это не Робби. А если он ранен, или в беде, или остался у друга и теперь звонит ей?

– Бонжур?

Молчание.

– Робби?

Кто-то дышал в трубку, потом тишина, потом щелчок. Проклятье. Не надо было произносить его имя. А если он пытался связаться с ней? Что, если Робби в беде и просит о помощи? Возможно, он не хочет, чтобы полиция узнала об этом. Может быть, они подслушивают. Если бы она его узнала, он не смог бы ответить даже в самой отчаянной ситуации.

Нет, так думать было глупо. Робби даже не знал, что она в Париже. Кто бы ни звонил, он хотел поговорить с Робби, но, услышав ее, испугался и повесил трубку.

Она смотрела на телефон, мечтая, чтобы он зазвонил снова, кто бы это ни был. Тишина дразнила ее воображение.

Вернувшись к тому, что она начала делать, Жас открыла верхний ящик стола и стала перебирать его содержимое, но в этот момент из сада в дверь ворвался ветер. Счета, конверты, письма и записки разлетелись по комнате.

Закрыв двери, Жас начала собирать бумаги. Некоторые из них застряли между флаконами на органе. Жас остановилась в конце старинной лаборатории и уставилась на орган, не решаясь к нему приблизиться.

В детстве орган был вне досягаемости и для нее, и для брата; драгоценные эссенции в нем были слишком дорогими. Запретный, он приобрел для них нереально большие пропорции. Это была лаборатория волшебника, искушение.

Иногда Жас сидела вдали от него и смотрела, как свет играет на маленьких стеклянных бутылочках. Блики плясали на стенах, на потолке, даже на ее руках, когда она их вытягивала перед собой. Прекрасные моменты, пока не сгущались облака и орган не погружался в тень. Волшебное существо в углу комнаты. Чудовище, издающее уродливые, странные, прекрасные и могущественные запахи.

Некоторые из масел теперь были настолько старыми, что Жас сомневалась, чтобы брат мог ими пользоваться. Другие превратились в осадок. Некоторые, насколько она знала, были настолько редкими, что, когда они заканчивались, их можно было заменить только синтетическими эквивалентами.

Парфюмерная промышленность менялась. Но для создания действительно стоящих духов по-прежнему требовался настоящий талант. Для смешивания десятков отдельных ароматов в исключительно чувственный, запоминающийся букет всегда необходим истинный знаток запахов.

В течение двухсот лет ее предки сидели здесь, смешивая эликсиры из этих самых бутылочек. Теперь эти сотни стеклянных гробниц в музее алхимика ожидали своего волшебника, чтобы он вернул их к жизни. Возможно ли, что именно Робби стал таким волшебником?

Она уже была не в том возрасте, чтобы бояться. Жас прошла через комнату и села за орган. Эссенции здесь не отличались от тех, которыми пользовались все парфюмеры. Но в скольких бы лабораториях она ни бывала, ни в одной не пахло так, как здесь. Она вдохнула воздух: аромат, которым она не дышала со дня смерти матери. Жас сложила руки на деревянной полке, опустила на них голову и закрыла глаза.

В детстве Робби назвал это Ароматом Комфорта. Став взрослым, он пытался воссоздать этот запах. Она с ним не согласилась, сказала, что он сумасшедший и что это был аромат чего угодно, но только не комфорта. Темный и провокационный, для нее это был запах давно ушедшего времени, сожаления, тоски, возможно, даже безумия.

Неудивительно, что теперь, когда она была рядом, запах стал казаться сильнее. Он стал чрезмерным, ядовитым.

Жас переполнил пьянящий, почти эйфорический аромат, лишив ее равновесия. Схватившись за край стола, она попыталась избавиться от головокружения. Закрыв глаза, Жас увидела полоску оранжево-голубого цвета, потом туманную темноту, которую сменил болотно-зеленый свет.

Вокруг нее вихрем завертелся калейдоскоп образов, рассыпающихся прежде, чем она успевала их узнать. У каждого аромата был свой цвет, и она видела, как они смешиваются, видела, как формируются химические соединения, посылая обонятельные импульсы вдоль ее позвоночника. Это было больше, чем просто ароматы. Запах стал реактивом видений. Зримое волшебное путешествие на ковре-самолете. Жас вдруг поплыла над ледяными горами облаков, над океанами лесов, немыслимо пышных и прекрасных. Она увидела фрагменты лиц, глаз, говоривших с ней, губ, которые следили за ней.

Теперь образы являлись все быстрее, рассыпаясь и расстилаясь у ее ног, словно мозаика. Они дразнили Жас. Потом она погрузилась во влажную темноту, заключившую ее в себя, словно в тюрьму эмоций, сердечных мук, печали, облегчения. Продолжая тонуть в видениях, Жас постаралась усмирить поток образов в голове, чтобы разглядеть их. Все незнакомо, места, которых она никогда не видела и где никогда не была. Берег реки, каменный двор, засаженный пальмами, звуки, птицы, плачущая женщина, мужчина, нашептывающий ей утешительные слова, обрывки незнакомого языка. Французский? Нет, не французский. И миллионы запахов, некоторые знакомые, другие неведомые, как и язык, на котором разговаривают мужчина и женщина. Он темнокожий, в набедренной повязке. Поначалу Жас не могла разглядеть женщину.

Потом Жас поняла, что женщина – это она сама. Ее бедра были обхвачены тонкой льняной тканью, на ногах украшенные драгоценными камнями сандалии. Мужчина казался знакомым; не лицо, но запах, такой острый, экзотический запах амбры, который словно окутывал ее и обволакивал, родной, теплый, желанный, наполняющий. Наконец-то она поняла, что принадлежала этому миру, принадлежала этому мужчине.

Потом явился страх, глубинный страх надвигающейся разлуки. Что-то не так? Что происходит?

Жас попыталась открыть глаза, но не смогла. И снова ее захватил вихрь, мужчина и женщина исчезли, река пропала. Она оказалась в церкви со своими родителями и сестрой, в безопасности. Покой только здесь.

Глава 19

Франция, Париж. 1789 год

Сен-Жермен-де-Пре, с ее позолоченной медной и золотой мозаичной базиликой и мраморными колоннами, была старейшей церковью Парижа и единственным местом, где Мари-Женевьева Моро чувствовала себя в безопасности. Но сегодня ей было так же беспокойно, как и ее маленькой сестре, теребившей оборку на платье, несмотря на то что мама дважды ее одергивала.

Церковь была построена на месте храма египетской богини Изиды, стоявшего на этом месте сотни лет тому назад. Именно это было одной из причин, почему Мари-Женевьеву сюда так тянуло. Не потому, что здесь она чувствовала себя ближе к Богу, но – к Жилю. И когда священник взмахнул сверкающим серебряным кадилом и она вдохнула густой запах ладана, присутствие возлюбленного показалось еще более осязаемым.

Год назад Жиль Л’Этуаль уехал в Египет. Его отец и братья радовались, что самый младший отпрыск семьи исследовал древние методы создания духов и веществ, возможно, им неизвестные. История Египта была полна секретов создания духов, здесь были изобретены многие вечные методы получения эссенций ароматов из цветов и деревьев, процессы выжимки, анфлеража, мацерации и паровой дистилляции[22]22
  Анфлераж – экстракция эфирных масел из растений при помощи твердого жира. Мацерация – настаивание растений в жидкостях (воде, масле, спирте).


[Закрыть]. Если египетские методики и приемы были лучше, тогда у духов Л’Этуаль не будет конкурентов. А в Париже в последнюю декаду века такая конкуренция была чрезвычайно велика.

За Жиля беспокоилась только Мари-Женевьева.

Она знала его всегда и любила тоже всегда. Ее отец, кожевник, поставлял старшему Л’Этуалю кожу, из которой тот делал надушенные перчатки и продавал в своем магазине. Дети были неразлучны с детства, словно пара перчаток, как говорила мама Мари-Женевьевы.

Вопрос о том, что они обязательно поженятся, вообще никогда не возникал. Мари-Женевьева думала, что это случится, когда ей исполнится восемнадцать лет, но Жиль решил первым делом отправиться в Египет, сказав ей, что ему хочется увидеть мир за пределами улицы, на которой он родился. Такие слова сильно ранили ее, хотя она знала, что он вовсе не хотел быть жестоким. Просто она не представляла, что вне этой улицы могло быть что-то более стоящее, чем его руки, теплота и запах шеи в том месте, где проходила граница его коричневых волос.

– Я боюсь, – шепотом призналась она в ночь перед его отъездом.

Он рассмеялся.

– Думаешь, что я собираюсь повстречать какую-нибудь экзотическую египетскую принцессу, которая не отпустит меня?

– Нет.

– Тогда что?

Ей не хотелось рассказывать ему об ужасном сне, который она видела снова и снова.

Жиль глубоко в гробнице, и вдруг начинается песчаная буря. Мари-Женевьева видит, как песок невыносимо медленно обволакивает его, лезет в глаза, в рот, заполняет горло и в итоге душит.

– В чем дело, Мари?

– Я боюсь, что ты не вернешься домой.

– Но как такое может случиться? Что может заставить меня не вернуться домой, когда здесь ждешь меня ты? – Он поцеловал ее их особым секретным способом. Они сохраняли осторожность. Мари-Женевьева была умной девушкой и боялась забеременеть слишком рано. И вовсе не из религиозных соображений, не потому, что это грешно, просто она не хотела делиться Жилем ни с кем.

Теперь она преклонила колени перед алтарем, сложила молитвенно руки и обратила лицо к распятию Спасителя Иисуса Христа, терпеливо ожидая, пока священник причастит ее Тому, Кто воскрес. Закрыв глаза, она представила себе Жиля, обнаженного, стоящего перед ней, не Иисуса. Она представила, что ей сейчас дадут тело и кровь ее возлюбленного. И тогда она почувствовала знакомую истерику, нарастающую в ней.

Почему ей мерещились такие непристойности? Да, ладан всегда напоминал ей о Жиле, но вообразить, что священник держал в руке просфору, сделанную из тела Жиля, и предлагал ей золоченую чашу, наполненную его кровью?

Она ходила на исповедь и пыталась сознаться в своих фантазиях, но никогда не могла отважиться на это, всегда слишком смущаясь говорить. Вместо этого она рассказывала священнику о другом.

– Я так сильно волнуюсь за Жиля, что не могу аккуратно вышивать, и тогда маман сердится и ругается на меня, потому что не может ничего продать из-за плохой работы.

– Тебе следует верить в Непорочную Деву Марию, – обычно говорил священник сквозь железную решетку. – И когда тебя станут одолевать страхи, молись, Мари-Женевьева, молись всем сердцем.

Именно это делала Мари-Женевьева, терпеливо ожидая святого причастия. За спиной она слышала на каменном полу шаги прихожан, уже причастившихся и направляющихся на свои места, стук их четок, тихий шепот молитв, наполнявших церковь знакомыми звуками веры, которой она так сильно желала.

– Mon Dieu, non, non, mon Dieu![23]23
  Боже мой, нет, нет, Боже мой! (фр.)


[Закрыть] – женский крик, резкий и отчаянный, с болью вырвавшийся из груди, такой необычный в церкви во время службы.

Мари-Женевьева обернулась, чтобы увидеть, что случилось, обратившись спиной к священнику, когда он подошел к ней.

В проходе стояла мать Жиля рядом с Жан-Луи Л’Этуалем, обнимавшим свою жену. Мари-Женевьева заметила ужас на его лице, выразивший все, что было в голосе жены. Отец Жиля словно превратился в одну из каменных статуй, что стояли в боковых приделах.

Рядом с ними она увидела мужчину в грязных лохмотьях. Было видно, что он не спал и не мылся долгие дни. Неужели это он принес плохую новость? Издалека? Как далеко? Недели морем? Из Египта?

Мари-Женевьева хотела побежать к ним, но мать удержала ее.

– Нет, ты должна подождать, пока они подойдут.

Но Мари-Женевьеву не волновали условности. Она вырвалась от матери и подбежала к родителям Жиля, как раз когда к ним присоединились его братья.

Священник остановил службу.

В церкви повисла тишина.

Все смотрели.

Жан-Луи Л’Этуаль передал жену старшему сыну, словно тряпичную куклу, и направился к Мари-Женевьеве. Он взял ее за руки, но она отпрянула, потому что они показались ей ледяными. Хватило одного его прикосновения, чтобы она поняла, как не хочется ей услышать то, что он собирался сказать. Может быть, если она этого не услышит, то все превратится в ложь. Возможно, если не слышать, то можно будет по-прежнему ждать Жиля домой, оставаться помолвленной невестой, жить памятью о том, какой он был, какой у него был запах и каким нежным он был с ней и что они были пара французских перчаток.

– Наш Жиль… – начал Жан-Луи дрогнувшим голосом…

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Глава 20

Париж, Франция. Среда, 25 мая, 10.00

– Умер? – повторила Валентина, недоверчиво уставившись на Уильяма. Он сказал еще что-то, но она больше ничего не услышала. – Франсуа не может умереть. – Как часто случалось, она вдруг перешла с французского на китайский диалект, как говорила с ней ее мать в детстве.

– Но это так, – произнес Уильям. Несмотря на то что утро было теплым, его бил озноб. Он обхватил себя руками, чтобы согреться. – Мой источник переслал мне по электронной почте копию полицейского рапорта и свидетельство о смерти.

– Это ошибка. Должно быть, это чьи-то документы.

– Валентина, там фотография. Фото Франсуа, в морге…

Она заглушила его слова криком:

– Заткнись! Просто заткнись! Это неправда!

Уильям обнял ее, положил ей на плечо голову, и Валентина почувствовала, как промокла от слез ее футболка.

Рыдая, она оттолкнула Уильяма и бросилась в ванную, склонилась над раковиной. Ее стошнило.

Когда позывы закончились, она сползла на пол и растянулась на холодном кафеле.

Это невозможно, это какая-то ошибка.

Когда Франсуа не вернулся, Уильям зашел к ней. Она поделилась с ним тревогой. В деле случалось всякое, но Франсуа никогда не сдавался. Возможно, он охотился за парфюмером по всему Парижу. В два часа утра Уильям позвонил снова, а потом еще вечером. Всякий раз она просила его успокоиться, подождать.

Вторник стал самым долгим днем в ее жизни. Когда бы ни объявлялся Уильям, она держалась стойко.

– Ты знаешь правила, – сказала она ему, повторяя то, чему учил Франсуа. – Без доказательств никаких предположений.

Уильям без стука вошел в ванную, помог ей встать, намочил полотенце холодной водой и осторожно вытер ее лицо. Выдавив немного зубной пасты, он протянул ей зубную щетку.

– Это тебе поможет, – сказал он и ушел.

Когда Валентина вышла из ванной, Уильям сидел в столовой, уставившись на пустую вазу. Валентина села напротив. Пододвинув пепельницу и сигареты поближе к себе, она вытряхнула одну из пачки, прикурила и глубоко затянулась.

– Говоришь, астма? – спросила она.

Он кивнул.

– Если бы у Франсуа была астма, я бы знала. Он бы мне сказал. – Она взглянула на огонек, тлеющий между пальцами. – Я курила в его присутствии.

– Приготовлю чай, – Уильям встал.

– Чай? – Собственный смех показался ей истеричным. Франсуа тоже всегда готовил чай. Вечно с чашкой в руке, особенно в неприятных ситуациях. Чай считается средством от неприятностей во многих культурах. Будто горячий напиток способен излечивать. Кто придумал эту чушь, индусы, китайцы, британцы? Заваренные сушеные листья ничего не могут решить.

Уильям на кухне приступил к ритуалу. Каждый звук: текущая вода, скрип открываемых ящиков, звон фарфоровых чашек на столе – все действовало на нервы. Ей надо было заставить себя успокоиться, заняться медитацией, которой научил ее Франсуа, когда впервые привел в свой дом.

– Почему он разрешал мне курить в его присутствии? – выкрикнула она. – Почему он не сказал, что у него астма?

– Он не хотел, чтобы кто-то знал.

– Даже я? Не верю.

Уильям вышел из кухни с подносом, качая головой. На его лице ей померещилась довольная улыбка. Уильям всегда немного завидовал ее отношениям с его любовником. Она даже подозревала, что он присоединился к триаде только для того, чтобы не выпускать Франсуа из виду. Уильям никогда не был особенно заинтересован делами, братством или тысячелетними традициями. Она и Франсуа были настоящими солдатами, товарищами по оружию. А теперь у нее остался не тот из двоих, кто был ей нужен.

– Он хотел оставаться невидимым, – сказал Уильям.

– Он и был невидимый, – прошептала она.

– Пойдешь в больницу со мной сегодня? – тихо спросил он.

– Куда?

– В больницу. Нельзя, чтобы его тело оставалось незаявленным. Надо почтить память.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Как можем мы заявить права на его тело? Как мы представимся? – Она заметила, что начала кричать, и подняла руку, извиняясь.

– Ты давала клятву, – сказал Уильям.

С девятнадцатого века все члены давали тридцать шесть клятв. Она выучила их наизусть и помнила до сих пор.

Клянусь помогать своим верным братьям в погребении их родителей и братьев, предложив финансовую и физическую помощь. Да погибну я от удара пяти молний, если нарушу эту клятву.

Уильям был прав, она должна была ему помочь.

– Но не теперь. Франсуа сказал бы, что работа прежде всего. – Пытаясь говорить ровным голосом, Валентина сжала кулаки. Однажды она кое-кого убила, собственными руками зажав ему горло, а Франсуа стоял рядом, давая советы, как и где надо давить.

Она пыталась мысленно связаться с ним.

Что мне делать? Когда тебя нет, к кому обратиться за помощью?

Франсуа учил ее, как вести себя в непредвиденных обстоятельствах.

«Никто из нас не важен настолько, насколько важно наше сообщество, – говорил он. – Если один из нас попадется или даже будет убит, остальные должны остаться и действовать».

Он давал Валентине жесткие приказы и заставлял помнить их так же, как клятвы.

– Если план срывается, создай новый. Не забывай, что при необходимости ты должна действовать без меня. Ты готова. – И он гордо улыбался. – Ты готова. Понимаешь это?

Валентина сломала сигарету, выпила крепкого черного чая, который так любил Франсуа, а ей он казался слишком горьким.

– Надо собрать всю команду, – сказала она. – Перегруппироваться. Надо, чтобы рядом с домом Л’Этуаль находился кто-то с дистанционным микрофоном и выяснил, что там происходит.

– Стоит ли прежде связаться с Пекином?

– При такой игре уже поздно. Они могут прислать кого-то нового присматривать за нами. Мы потеряем шанс, который упускать нельзя.

– Значит, ты назначаешь себя верховным жрецом? – спросил Уильям, намекая на другую клятву, которую все они приносили.

И пусть меня убьют пять молний, если я самовольно присвою власть.

– Нет, конечно, нет. На официальное место Пекин может назначить любого, кого захотят. Нам надо лишь закончить работу, начатую Франсуа.

Уильям посмотрел на нее, как на чужую.

– Ты готова вернуться к работе? Валентина, мы должны почтить память Франсуа.

– Сейчас не время. Далай-лама будет в Париже в субботу. У нас четыре дня, чтобы убедиться, что египетские черепки ему не достались.

Она положила руку на плечо Уильяма и посмотрела ему в глаза.

– Обещаю, мы достойно почтим его память, когда все закончится. Теперь для него лучше, чтобы мы сделали ту работу, ради которой он умер.

Франсуа с самого начала настороженно относился к этой работе, но не из-за себя, а из-за нее.

– Одно дело, когда враг неизвестен, – предупредил он всего два дня назад, – когда твоя жертва незнакомец. Но для тебя это будет самая трудная проверка. Тебе придется ожесточить свою душу, Валентина.

Всего двое мужчин на свете были ей небезразличны.

Франсуа Ли, спасший ее, ставший единственным отцом, которого она знала.

И еще Робби Л’Этуаль, который открыл ее сердце и стал единственным любовником, которого она приняла.

Теперь, мстя за смерть одного, ей, возможно, придется убить другого.

Глава 21

Жас схватилась за край парфюмерного органа и попыталась встать. Тело ее дрожало. Комната засветилась, словно залитая светом, источаемым флаконами духов, будто они ожили. Пятясь, Жас сделала первый осторожный шаг, потом второй. Наконец она остановилась в противоположном углу комнаты, прижавшись спиной к двери, готовая убежать.

Орган снова превратился в обычный рабочий стол.

Жас осмотрела неподвижные предметы, убеждаясь, что ничто не движется, ничто не колышется и не мерцает, что все пришло в норму. Только так она могла убедиться, что снова в сознании и страшное видение закончилось.

Согласно черно-белым часам из оникса и алебастра, прошло совсем немного времени. Пять или шесть минут, не больше.

Прошло так много лет с тех пор, как она почувствовала, что знакомый мир ускользнул от нее, и она увидела себя, или некую версию себя, живую и напуганную, в каком-то ином месте и времени. Но ощущение психического припадка незабываемо. Этот же длился дольше и был более детальным, чем те, что она испытывала в детстве. В сравнении с нынешним припадком те видения были отрывочными, словно какие-то провалы.

Жас не могла позволить такому случиться. Не сейчас, когда Робби пропал и полиция снует повсюду, когда она совершенно одна. Жас сползла вниз, села на смятые бумаги и стала колотить кулаком по полу.

Когда она была моложе, галлюцинации были соблазнительными и бессвязными, и когда они заканчивались, она редко помнила детали. Но это видение она запомнила полностью. Ни один из образов не исчез и не растворился. Она видела церковь во всех подробностях, слышала людей, ощущала запахи, и все совершенно отчетливо. Жас помнила, что именно думала та грустная женщина, что именно она видела…

Подожди. У нее было имя. У ее возлюбленного тоже было имя.

У Жас никогда не было галлюцинаций про людей, имена которых она знала. Но в этом видении она видела предка Л’Этуаля.

От грубого стука в дверь ее тело содрогнулось. Она вскочила и обернулась к двери, словно за ней стоял палач.

– Кто там? – отозвалась Жас.

Это оказался один из жандармов с улицы.

Жас открыла дверь.

– Инспектор занес это и велел отдать вам.

Полицейский протянул ей тонкий блокнот в кожаном черном переплете, на обложке которого Жас увидела инициалы РЛЭ, и в груди у нее что-то екнуло. Протянув руку, чтобы забрать блокнот, она заметила, что рука дрожит.

Жас прошептала слова благодарности.

– Вы в порядке? Чем могу помочь? Может быть, позвать кого-нибудь?

– Нет, – она улыбнулась. – Я в порядке. Благодарю.

Как только он ушел, Жас снова открыла французские двери, впустила свежий воздух и села за стол. Следующие пять минут она листала дневник брата, увлекшись чтением. Она остановилась на странице, написанной две недели назад: годовщина смерти мамы. В тот день Робби улетел в Нью-Йорк. Он был с ней на кладбище, а потом сказал, что у него встреча, но с кем он встречался, брат так и не сказал. Жас и не спрашивала.

Но вот перед ней имя, которое она не ожидала увидеть. Зачем ее брат встречался с Гриффином? Что он делает здесь, в Париже? Почему Гриффин встречался с Робби каждый день почти всю последнюю неделю?

Воспоминание об аромате захватило ее.

Она почувствовала запах Гриффина Норта еще до того, как повстречалась с ним, ей понравился его аромат до того, как она узнала его имя или услышала его голос. Он стоял позади нее на вечеринке. Мгновение она не оборачивалась, не пыталась отыскать его, просто дышала.

Позднее Жас узнала, что его одеколон был создан в тридцатых годах двадцатого века американским парфюмерным домом. Но в шестидесятых годах, еще до рождения Гриффина, его производство закончилось. Он был первым и последним мужчиной, которого она встретила с таким запахом. Когда Жас спросила, откуда у него эти духи, Гриффин признался, что нашел их в пляжном домике, который как-то летом снимали его дед и бабушка. Это был единственный предмет, забытый владельцами в ванной.

– Единственная вещь, которую я украл, – сказал он однажды.

Гриффину аромат не очень понравился, но он увлекся таинственной историей, почему в доме забыли именно эти духи. Потеряли?

Жас тоже подумала, что запах предполагал историю, но не о потере одеколона, а о его создании. Ингредиенты были такие же древние, как Библия: бергамот, лимон, мед, иланг-иланг, ветивер, циветта и мускус. Насыщенные растительные и животные аккорды, сливающиеся и создающие особый запах, который для нее навечно будет ассоциироваться с Гриффином, со временем, когда они были вместе, с удивлением и любовью. С избавлением от одиночества, а потом с гневом и печалью.

Еще долго после их разрыва она искала по блошиным рынкам, интернет-аукционам, покупая даже полупустые флаконы. У себя в спальне, в тайнике старинного шкафа, она хранила восемь флакончиков. Даже запечатанный, даже в темноте, одеколон испарялся, словно мгновения жизни. Со временем детали тускнеют.

Ни одной культуре не удалось создать духи долговечнее, чем египетские. Считалось, что их ароматы со временем только улучшались.

Стоп.

Египет?

Женщина в видении тоже думала о Египте.

Жас попыталась вспомнить, почему.

Ее возлюбленный был там убит.

Теперь боль этой странной женщины эхом отозвалась в сознании и слилась с ее собственной болью. Только возлюбленного Жас не убили, он ее покинул. Но не схоже ли это со смертью?

Как часто бывает, поначалу она восприняла отношения наивно, пока не поняла, что изнанка любви настолько груба, что даже легкое прикосновение к ней клочьями срывает кожу, заставляет тебя кровоточить, вызывая такую глубокую боль, что темнеет в глазах.

Жас только что окончила аспирантуру в Калифорнии. Гриффин защитил диссертацию в Йельском университете и получил завидную работу на престижных египетских раскопках. Команда археологов, спонсируемая Смитсоновским музеем, пользовалась магнитными датчиками для поиска и картографирования основных фараонских объектов в окрестностях Великого Порта в Александрии, Канобе и Гераклионе. Гриффин стал их первым новичком за многие годы.

Перед его отъездом они должны были провести неделю в Нью-Йорке.

Был теплый летний вечер, над озером спускались сумерки, отбрасывая длинные тени. Они зашли так глубоко в Центральный парк, что жужжание насекомых и птичий щебет заглушили городской шум. Они пили холодное белое вино, по озеру скользили лодки, весла лениво погружались в воду и почти не тревожили лебедей и диких уток. Пасторальную сцену украшали стайки бабочек, порхающих над большой поляной диких цветов справа от веранды.

Темой диссертации Жас была символика бабочек в мифологии, и она с удивлением заметила, как много видов и подвидов этих существ обитало в центре Манхэттена. Жас отметила серебристо-серую, почти перламутровую голубянку крушинную и радужную баттус филенор.

Гриффин не отреагировал. Он залпом выпил вино, посмотрел в сторону и голосом таким тихим, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать его, сказал, что не надеялся, что она будет ждать из Египта.

– Ждать чего? – спросила она, не понимая его.

– Ждать меня. Нас.

Черно-белая бабочка порхала так близко, что Жас смогла разглядеть семь круглых оранжевых пятнышек на ее крыльях. Она читала, что пятнышки никогда не соприкасаются и всегда располагаются так, чтобы между ними было расстояние.

– Почему нет? – Слова застряли во рту, словно бумага. Ей показалось, что она их пыталась выплюнуть, а не произнести.

– Ты ждешь от меня так много, а я никогда не смогу соответствовать тому, что ты видишь во мне.

Она его услышала, поняла каждое слово, но не смогла сложить их вместе, чтобы понять смысл.

Возможно, он почувствовал ее смятение.

– Твои большие надежды заставляют меня чувствовать себя ничтожным. Знаю, что всегда буду тебя разочаровывать. Я так жить не хочу. – Голос у него был несчастный.

– Ты это про свою диссертацию?

Жас месяцы ждала шанса прочитать ее. Гриффин постоянно откладывал момент, говоря, что не хочет показывать, пока полностью не закончит. Она это понимала. Жас знала, что у него были проблемы с темой, что исследование было очень интересным и что он не укладывался в сроки. Когда Гриффин перестал жаловаться, Жас подумала, что он закончил диссертацию.

Однажды утром, пока он спал, она прибиралась в гостиничном номере и увидела его диссертацию, торчавшую из рюкзака.

Она открыла первую страницу.

– «Я, Гриффин Норт, заявляю, что источники и имена, содержащиеся в работе «Греческое влияние на образ бабочки в эллинистический период египетской культуры: поиск перехода Гора в Эроса и Купидона и обратно», использованы в моей дис…»

Рядом с ней бабочка села на цветок красно-желтой лантаны и стала пить нектар, к ней присоединилась другая бабочка, черная с красными поперечными полосками и белыми пятнышками, но названия ее Жас не помнила. Воспоминания вдруг стали предельно важны.

– «Я, Гриффин Норт, заявляю, что источники и имена, содержащиеся в работе «Греческое влияние на образ бабочки в эллинистический период египетской культуры: поиск перехода Гора в Эроса и Купидона и обратно», использованы в моей диссертации с указанием на упомянутую работу».

Но все было иначе. Гриффин скопировал, целиком и без изменений, целые страницы того, что написала Жас, даже не упомянув ее имени.

Она постаралась убедить себя не расстраиваться. Его работа вовсе не была идентична ее диссертации. Жас не писала о греческом влиянии на культуру позднего царства Египта. Но он полностью воспользовался ее исследованием образа бабочки в греческой мифологии, чтобы связать этот символ с образом Эроса и Купидона. Гриффин использовал ее методику для своих выводов, что изображения бабочек в гробницах позднего периода были результатом эллинистического наследия.

Если бы он попросил, Жас охотно отдала бы Гриффину свою диссертацию. Без ученой степени ему не удалось бы сохранить место на раскопках, в котором он так нуждался. Его место было не в стенах академии, но в пустыне, среди песков. Аспирантура являлась трудным испытанием для каждого, но к нему она была особо жестока. Профессор, которому он ассистировал, знал, что это место ему нужно и что других мест не было, поэтому он воспользовался его безвыходным положением, навалив на него огромный груз работ.

Сидя на полу, Жас прочла всю диссертацию, пропуская некоторые места, но внимательно вчитываясь в другие. Дело было не в том, что Гриффин это сделал, но в том, что он не сказал ей.

Когда он проснулся, Жас потребовала от него объяснений, но они у него едва нашлись. Гриффин просто обвинил ее в том, что она без разрешения залезла в его бумаги.

– Если кто-нибудь узнает, тебя лишат ученой степени, обвинят в плагиате, – сказала она.

– Никто не узнает, если ты не скажешь. Собираешься это сделать? – выкрикнул он.

Вдруг она увидела перед собой чужого человека.

– Как ты мог сказать мне это?

Гриффин убежал в ванную, принял душ, оделся и ушел, не сказав больше ни слова, оставив ее с чувством вины за то, что она сделала. Ее поразило его стремление манипулировать, никогда прежде он ничего такого не делал.