Текст книги "Английский дом. Интимная история"

Автор книги: Люси Уорсли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 20. БОЕВОЙ РАСКРАС

Я заметил, что женщины начали краситься. Прежде это считалось позором, ведь косметикой пользовались только проститутки.

Джон Ивлин, 1654

Трудные годы Английской гражданской войны уходили в прошлое, сменяясь изысканной эпохой Реставрации, и Джон Ивлин фиксирует момент перехода общества от умеренности к гедонизму. Действительно, употребление косметики привычно ассоциировалось с проституцией, хотя ею также пользовались лица королевской крови, придворные, актрисы и актеры, то есть все те, кому приходилось играть роль на публике.

В период правления Тюдоров люди фактически не имели представления о собственной внешности. Зеркал как таковых не было. Свое неясное отражение можно было увидеть лишь в начищенных до блеска предметах или в воде. (У щеголя Генриха VIII было семь металлических «зеркал».) Неудивительно, что и от художников никто не требовал точного сходства портрета с оригиналом. На полотне запечатлевали достаточно отвлеченные представления заказчика о самом себе: богатый убор, величественная поза, благородство черт, но – никакой жизни: кукла, а не человек.

Служанки ежедневно покрывали кожу знатных дам слоями свинцовых белил, превращая живых женщин в окостеневший символ чопорного величия и власти, что находит отражение на портретах того времени. В якобитский период одевание и нанесение макияжа отнимало уйму времени: приходилось долго стоять «перед зеркалом, что-то прикалывать и откалывать, добавлять и снимать, выравнивать и подправлять, рисовать голубые жилки и красить щеки». Женщины пытались добиться вожделенной бледности, ибо загорелая кожа была признаком низкого происхождения.

В XVII веке в моду входят розовые щеки и красные губы. На этот счет в обществе ведутся споры. Пуритане настаивают на том, что румяный, более естественный цвет лица – это почти грех. Косметика и духи олицетворяют тщеславие и сосредоточенность на собственной персоне и маскируют нечистые помыслы. Один особенно ревностный пуританин заявлял, что косметика – это «гниль», а накрашенная женщина – не что иное, как «навозная куча под красно-белым покровом». 7 июня 1650 года на рассмотрение парламента был даже вынесен «Закон против применения косметики, приклеивания черных мушек и ношения женщинами нескромных платьев». Впрочем, он так и не был принят.

В 1660 году Карл II вернулся из изгнания, и вместе с ним из Франции пришла мода на румяна, которыми смело пользовались французы. (В 1662 году на балу в душном зале его несчастная супруга Екатерина Брагансская была замечена с растекшейся на потном лице косметикой.) Но нарумяненные щеки не получили всеобщего признания – не все считали их признаком благородства и далеко не всем они нравились. Например, дамский угодник Сэмюэл Пипс отдавал предпочтение бледноликим женщинам. Про одну свою знакомую он говорил, что она «очень мила, но румянит щеки, за что я ее просто ненавижу».

Декоративные мушки (искусственные черные родинки) изначально приклеивались на лицо, чтобы скрыть прыщи или оспины. Но правила, определяющие их форму и расположение, вскоре сложились в мудреную систему символов. В период правления королевы Анны те дамы, что поддерживали вигов, приклеивали мушки на одну щеку, те, что выступали за тори, – на другую. Журнал «Спектейтор» в 1711 году писал, что «некая Розалинда, знаменитая сторонница вигов», имела несчастье родиться с естественной «прекрасной родинкой на той части лба, куда обычно наклеивают мушки приверженцы тори. Это сразу бросалось в глаза и многих вводило в заблуждение» относительно ее политических взглядов. В XX веке персонаж, придуманный Томасом Харрисом, – серийный убийца Ганнибал Лектер, владевший эзотерическим знанием, тоже умел читать «язык мушек»: пороховой ожог на щеке агента ФБР, симпатичной ему Клариссы Старлинг, появившийся точно на том месте, где мушка означала бы «мужество», привел его в полный восторг.

Мы успели забыть, что в XVII веке редко кто мог похвастать чистой кожей: прыщи и шрамы от них «украшали» чуть ли не каждое лицо, не ограничиваясь, как в наши дни, физиономиями подростков. Антибиотиков, не дающих инфекции, попавшей на эпидермис, развиться в полноценный гнойник, тогда не существовало. Студент Оксфордского университета Джеймс Вудфорд писал в 1751 году о том, какие мучения доставляет ему чирей на ягодице. Нарыв причинял жуткую боль, у бедняги-студента поднялся жар, и температура не падала, пока «однажды ночью фурункул не прорвался».

 Мушки на лице этой дамы выдают в ней сторонницу вигов.

Считалось, что проказа и сифилис, сопровождающиеся высыпаниями на коже, свидетельствуют не только о физическом, но и о нравственном разложении человека, поэтому неудивительно, что больные всячески стремились скрыть следы недуга. Целебные препараты – от снадобья на основе молока ослицы, чтобы «женщина выглядела бодрой и свежей, как в пятнадцать лет», до лосьона из цветков бобовых, «убирающего с лица пятна», – готовили в домашних условиях. Не все они были безвредны. Например, в состав популярного в георгианскую эпоху крема от прыщей, придуманного Элайзой Смит, входила сера, а Джейкоб Уэккер изобрел мазь для ногтей, содержащую мышьяк и собачьи экскременты.

Косметика, маскирующая изъяны внешности, подчеркивала женственность дам, соответственно оттеняя мужественность кавалеров (видимо, это льстило мужскому самолюбию, иначе вряд ли мужчины одобрительно относились бы к тому, что их жены выглядят как женщины легкого поведения). «Увы! Стыдливый румянец скромности всегда будет привлекать сильнее, чем искра светлого ума», – сетовал в 1798 году один особенно чуткий к переменам современник эпохи Просвещения. Правда, «слишком яркий» макияж во все времена служил намеком на сексуальную доступность. Барбара Пим в своем романе «Джейн и Пруденс» (1953), характеризуя одну из героинь, описывает ее веки: «ярко-зеленые, лоснящиеся, будто намазанные жиром». «Неужели именно так должна сегодня краситься незамужняя девушка? – недоумевает автор. – Утомительное дело…»

В XVIII веке растет спрос на мужскую косметику. «Щеголя» нового поколения «прыщик беспокоил больше, чем рак». Чтобы защитить легкие от пудры, которой он и его такие же расфуфыренные приятели обильно посыпали парики и сюртуки, они пользовались конусообразной маской, а перед выходом в свет щедро поливали духами перчатки и носовые платки. И «вот он появляется, благоухающий, как парфюмерная лавка, похожий на гордый корабль, идущий на всех парусах, но с пустыми трюмами».

В XVIII веке намекнуть мужчине, что он выглядит женоподобно, значило нанести ему жестокое оскорбление. В викторианскую эпоху гомосексуализм все еще считался преступлением, за которое карали смертью, хотя общество, вопреки недовольству пуритански настроенных моралистов, не имело ничего против мужской косметики. Но уже в конце XVIII века благодаря усилиям уже упоминавшегося Красавчика Браммелла из Бата сложился идеал мужественности, которому предстояло продержаться следующие два столетия: безупречно чистое мужское тело, не знакомое с духами и макияжем.

В XX веке макияж постепенно перестал ассоциироваться в общественном сознании с проституцией. Алые губы были (и продолжали оставаться) символом привлекательности и соблазна, символизируя независимость и склонность идти наперекор общему мнению. Суфражистки, наслаждаясь отвоеванной свободой, отдавали предпочтение ярко-красной помаде фабричного производства перед помадой домашнего изготовления – несмотря на все сопряженные с этим риски. Более осторожным и экономным женщинам справочник по уходу за внешностью, изданный в 1910 году при участии газеты «Дейли миррор», предлагал рецепт изготовления помады в домашних условиях: борная кислота, кармин, парафин и «розовое масло для аромата» – вот и все, что требовалось. По мере того как движение суфражисток набирало силу и получало одобрение в обществе, даже солидные респектабельные женские журналы понемногу начали печатать на своих страницах рекламу фабричной косметики.

Поколение, достигшее совершеннолетия в 1920 году, уже не видело в губной помаде ничего неприличного. Она получила широкое признание среди всех без исключения женщин, независимо от их классовой принадлежности. Заметное влияние на стиль макияжа оказывали кино и телевидение: зрительницы охотно копировали то, что видели на экране. В 1930-е годы Грета Гарбо ввела моду на брови «в ниточку», и вслед за ней выщипывать брови принялись все поклонницы кино. «Никогда не доставайте губную помаду, зеркальце и пудру за обеденным столом», – наставлял слишком ревностных любительниц макияжа справочник по этикету 1920-х годов.

В период между двумя мировыми войнами медсестры, работавшие в больницах, дружно жаловались на то, что им запрещают пользоваться помадой. А вот принцесс Елизавету и Маргарет Роуз (1926 и 1930 года рождения соответственно) с ранних лет приучали пользоваться декоративной косметикой. В 1953 году перед транслировавшейся по телевидению коронацией новая королева, неплохо разбиравшаяся в секретах макияжа, красилась сама. Удивительная и, согласитесь, трогательная деталь.

Глава 21. ВЕСЬ МИР – ОТХОЖЕЕ МЕСТО

На столике у стены стоит в ряд несколько ночных горшков, и любой может справить нужду, пока остальные пьют, – у них это в обычае. Никто даже не думает скрываться! Просто верх неприличия.

Франсуа де Ларошфуко об английском застольном этикете, 1784

Посетив однажды дамскую комнату в инвестиционном банке «Голдмен Сакс», я не особенно удивилась, обнаружив бесплатные тампоны. Меня поразило другое: тампоны были от трех разных производителей. Условия, в которых человек справляет нужду, во все времена отражают его социально-экономический статус.

В Средние века большинство народа облегчалось на природе. Даже в Библии говорится, что у каждого человека должна быть лопатка, и «когда будешь садиться [вне стана], выкопай ею [яму] и опять зарой [ею] испражнение твое»[73]73
  Втор. 23:12–13.


[Закрыть]. Однако в относительно крупных поселениях придумывали кое-что посложнее. При короле Альфреде у англосаксов появляются «бурги» – города-крепости прямоугольной формы с перпендикулярными улицами. Такая планировка сохранилась в Винчестере и Уоллингфорде. Для сброса нечистот и помоев здесь рыли выгребные ямы. Мне довелось видеть человеческие экскременты, выкопанные из одной такой ямы в Винчестере. Сейчас они хранятся в городском музее, в холодильнике. Время от времени их размораживают и предъявляют посетителям, а самым везучим позволяют даже потрогать вишневые косточки, которые, как утверждают археологи, прошли через желудок некоего сакса.

Именно норманны внедрили в Британии первые стационарные, установленные непосредственно в жилищах туалеты, которых здесь не видели со времен римлян. В Белой башне лондонского Тауэра, сооруженной нормандцами вскоре после завоевания Англии, были оборудованы небольшие комнаты-уборные. Сливные желоба были устроены в северной и восточной стенах, обращенных в обратную от Лондона сторону, чтобы покоренные жители не видели пятен, оставленных испражнениями их завоевателей.

Эти маленькие комнатки служили также местом хранения одежды, а потому именовались гардеробами. В атмосфере, насыщенной исходившими от нечистот парами аммиака, дохли все блохи. И сегодня воспитанный англичанин, оказавшись в незнакомом доме, спрашивает, как пройти не в туалет, а в «раздевалку» (cloak-room: дословно «комната для хранения плащей»). В хорошо обустроенном «гардеробе» находиться было достаточно приятно: автор книги XIX века «Жизнь святого Григория» советует уединяться там для чтения.

 Обитый бархатом туалетный стул с отверстием в сиденье, похожий на тот, что принадлежал Вильгельму III, экспонируется во дворце Хэмптон-Корт.

При королевском дворе Тюдоров существовали туалеты трех классов. Лица королевской крови и знать справляли нужду, сидя на туалетном стуле (англ, close stool) с мягким сиденьем, в котором было проделано отверстие. Обычно туалетный стул, под который ставили оловянный или керамический горшок, находился в специальной туалетной комнате (англ, stool room). У Генриха VIII было несколько «ретирадных кресел», подбитых лебяжьим пухом, обтянутых бархатом и украшенных позолоченными гвоздиками и бахромой. В королевскую туалетную комнату вели две двери: одна – из спального покоя короля, вторая – из внешнего коридора; через нее прислуга выносила горшок. Поскольку в королевскую уборную было легко попасть как со стороны спальни, так и со стороны коридора, именно здесь пятая супруга Генриха VIII Екатерины Говард назначала свидания своему предполагаемому любовнику Томасу Калпепперу. Карл I во время своего заключения на острове Уайт также мечтал тайком провести свою фаворитку леди Джейн Уорвуд «в уборную, что в спальных покоях», чтобы «стиснуть» ее в своих объятиях.

Придворным, занимавшим при дворе достаточно высокое положение, полагались собственные комнаты и личные туалетные стулья. Врач Эндрю Бурд не выносил запаха «писсуаров», считая их негигиеничными. В «писсуарах» тюдоровского времени, найденных при раскопках в Королевском саду, ученые обнаружили следы тюдоровской мочи.

Слуги низшего ранга во дворце Хэмптон-Корт справляли нужду в огромном общественном туалете, называемом Общий нужник, или Великий дом облегчения. Он был рассчитан на четырнадцать человек. Из этого гигантского сооружения экскременты поступали в резервуар, омываемый водами крепостного рва. Резервуар источал жуткое зловоние, и его часто приходилось чистить вручную. Несчастных слуг, исполнявших эту обязанность, называли «говночистами». Правда, многие при дворе ленились ходить в общественный туалет, предпочитая мочиться в камины или справляя нужду в коридорах.

Во дворце работали сотни слуг мужского пола, и туалетов на всех не хватало. Иногда, тщетно пытаясь улучшить санитарное состояние дворца, его управители мелом чертили на стенах христианские кресты в надежде, что слуги побоятся осквернять религиозный символ. Особым распоряжением было запрещено мочиться в кухонные очаги (видимо, это была распространенная привычка).

Такие же большие, как уборная с забавным названием Великий дом облегчения, общественные туалеты существовали и в древности, и в эпоху Средневековья. В Британии в форте Хаусстедс на Адриановом валу имелся туалет, одновременно вмещавший два десятка римских солдат. В средневековом Лондоне работало тринадцать общественных туалетов. Самый известный из них – «Дом Уиттингтона» на Гринвич-стрит, построенный в XV веке и названный в честь лорд-мэра. Этот огромный – на 84 персоны – туалет располагался на улице, ныне носящей название Уолбрук (от слова brook – «ручей», который тогда и в самом деле там протекал), и очищался водами Темзы во время прилива.

Дома лондонцы справляли нужду в горшки, а их содержимое выливали из окон прямо на улицу. По одной из версий, еще одно слово, обозначавшее туалет, – «лу» (англ, loo, от искаженного франц. Геаи – «вода»), произошло от восклицания Gardez Геаи! («Берегись, вода!»), которым предупреждали прохожих. На мой взгляд, более убедительна другая версия: loo – это, возможно, искаженный вариант французского слова lieu («отхожее место»). В некоторых домах гардеробы-уборные нависали над речкой или ручьем, протекавшим со стороны заднего фасада.

Увы, содержать город в чистоте было делом нелегким. К 1300 году улицу Шерборн-лейн, пролегавшую вдоль ручья Шерборн, то есть «Чистого», местные жители переименовали в Шитберн-лейн – Дерьмовую улицу.

Многие горожане справляли нужду прямо на улице не только в эпоху Средневековья. Живший в XVII веке Сэмюэл Пипс был с женой в театре, когда у нее прихватило живот, и ему пришлось вместе с ней «выйти на Линкольнс-Инн, и там, присев в уголке, она сделала свое дело». Столетием позже Казанова, посетив Лондон, был немало удивлен, лицезрел в Сент-Джеймсском парке «задницы тех, кто в кустах отдавал дань природе».

 «Берегись, вода!» – предупреждали прохожих жители домов, выливая из окон содержимое ночных горшков.

Наши сведения о том, как в английском высшем обществе было принято решать проблему отправления естественных надобностей, достаточно полны благодаря существовавшему до начала XVIII века обычаю, согласно которому свита сопровождала короля повсюду, даже когда он справлял нужду. Один придворный Генриха VIII, принося извинения за опоздание, объяснял, что не мог пренебречь «туалетным долгом», потому что, кроме него и «господина Норриса, не было никого, кто сопровождал бы Его Королевское Величество помочиться в его спальном покое». Известно, что приближенные слуги выпрашивали у Генриха VIII милости «вечером, после того как он насладится вином и посетит туалет, ибо тогда он пребывал в особенно ласковом расположении духа».

Не только лица королевской крови, но и многие влиятельные аристократы нисколько не смущались, отправляя естественные надобности в присутствии посторонних. В инструкциях конца XVII века, которым следовал двор Вильгельма III, подчеркивается, что король никогда не должен ходить по нужде один. Король повелел, чтобы во время визитов в «тайную или личную комнату, когда мы намерены облегчиться», его сопровождал «смотритель ретирадного кресла (если он присутствует), а в его отсутствие – джентльмен нашего спального покоя или, в отсутствие последнего, служитель нашего спального покоя». Во Франции XVIII века в Версальском дворце гомосексуалист герцог де Вандом давал аудиенции, сидя на туалетном стуле; когда он подтирал зад, льстивые гости восхищенно говорили ему, что у него «ангельская попка» (culo d'angelo). Даже Сэмюэл Пипс, занимавший куда более низкую ступень социальной лестницы, похоже, не считал отправление естественных надобностей интимным делом. Свое «очень красивое ретирадное кресло» он держал в гостиной. (И, вероятно, гордился им.)

Ослабление власти монархов можно проследить на примере того, как менялось отношение к королевским туалетам: в XVIII веке к ним относились с гораздо меньшим почтением, чем в XVI. Невозможно представить себе, чтобы кто-то осмелился справить нужду в горшок Генриха VIII или Елизаветы I (нужники королевы путешествовали за ней от дворца к дворцу в специальной «ретирадной карете»). А вот во время коронации Георга III в 1761 году герцог Ньюкасл не преминул воспользоваться личной уборной королевы, расположенной за алтарем: его застали «восседающим на бархатном ретирадном кресле помазанницы Божией».

Придворные дамы тоже не стеснялись справлять нужду при посторонних. В доказательство этого утверждения обычно ссылаются на свидетельство леди Мэри Уортли Монтегю[74]74
  Мэри Уортли Монтегю (1689–1762) – английская писательница и путешественница.


[Закрыть]. Если верить ее словам, жена французского посла славилась тем, что «мочилась часто и помногу – не менее десяти раз в день, в присутствии кучи свидетелей». Но отметим, что речь шла о француженке. А в Англии XVIII века большинство французских обычаев и привычек считались безнравственными и непристойными.

Как бы то ни было, пышные юбки дам XVIII века позволяли им пользоваться похожим на соусник сосудом под названием «бурдалу» (англ, bourdaloue), он же «переносной горшок». Утверждают, что свое название он получил в честь одного весьма почитаемого французского священника. Популярность его была так велика, что дамы собирались к его проповеди за несколько часов до начала, и во время долгого ожидания у них нередко возникало желание справить малую нужду.

Огромное преимущество ночных горшков и туалетных стульев состояло в том, что их можно было использовать в собственном спальном покое, в личном кабинете, в передней спальных покоев и вообще где угодно. Это было невероятно удобно, поэтому ночные горшки так долго оставались в ходу. Но был у горшков и недостаток: кто-то должен был их опорожнять. Чаще всего этим занимались слуги женского пола, которых называли «нужные женщины» (потому что они выливали из горшков «нужду»). Служанка XVII века обязана была следить за тем, чтобы «туалетные стулья или ночные горшки должным образом опорожнялись, содержались в чистоте и благоухании». В королевских дворцах существовали целые когорты «нужных женщин», опорожнявших горшки и убиравших в спальных покоях. Им, помимо жалованья, выдавали дополнительные деньги на приобретение швабр, метел и щеток. Примечательно, что их труд был востребован еще целых два столетия после того, как надобность в их услугах должна была отпасть в связи с изобретением унитаза со сливом.

Глава 22. ЧУДЕСА КАНАЛИЗАЦИИ

О степени развития цивилизации можно судить по предметам домашнего обихода и санитарно-техническому оборудованию.

Джордж Дженнингс, отвечавший за обустройство общественных туалетов на Всемирной выставке 1851 года

В Британии первый туалет со смывом появился в конце елизаветинской эпохи, но дальнейшим совершенствованием этого чуда инженерной мысли никто не занимался вплоть до XIX века. Пионером в названной области стал Джон Харрингтон, установивший унитаз со смывом в своем доме возле Бата, а потом еще один – в Ричмондском дворце для Елизаветы I. (Существует гипотеза, что американцы называют туалет словом john в честь сэра Джона.) В 1596 году Харрингтон написал о своем изобретении книгу, озаглавив ее «Новые рассуждения о старом: метаморфоза Аякса». В самом названии содержится игра слов: имя героя античной мифологии Аякса по произношению совпадает с английским a jakes – распространенным обозначением туалета. Модель туалета Харрингтона представляла собой бачок с краном, под которым устанавливали сиденье с горшком. Кран в бачке открывали, и вода с шумом устремлялась вниз, смывая все, что находится в горшке. Харрингтон утверждал, что достаточно одного смыва в день, даже если «туалет посетило двадцать человек». Я принимала участие в испытании реконструированной модели Харрингтона и могу свидетельствовать, что мощный поток воды благополучно унес с собой горсть помидоров сорта черри. Впрочем, этот опыт не убедил меня в том, что включать в туалете смыв следовало не чаще, чем после каждого двадцатого использования. Сам Харрингтон, отдадим ему должное, признавал: «Чем чаще спускать воду, тем меньше будет вонять». Для устранения неприятного запаха он предлагал наносить на стенки горшка деготь и воск. Но изобретение Харрингтона было лишь эпизодом в истории санитарии – его идеей прониклись очень немногие из современников.

В XVII–XVIII веках ватерклозеты изредка встречались в отдельных особняках и дворцах. Например, у супруга королевы Анны Георга в особом закутке было установлено «мраморное сиденье для облегчения, оборудованное водоводом для смыва»; в особняке Чатсу-орт-Хаус (графство Дербишир), в 1690-е годы подвергшемся перестройке, появилось с десяток туалетов, оснащенных медными трубами и чашами, изготовленными из местного мрамора. Такие туалеты были диковинкой, и рассказ о них изумленные очевидцы передавали из уст в уста. Так память о них дошла до наших дней, хотя широкого распространения они не получили.

Серьезное усовершенствование модели туалета со смывом и сопутствующий рост его популярности относятся к концу XVIII века. В 1775 году Александр Кам-минг изобрел S-образный сифон – отводную трубу в виде петли. Подобная конструкция препятствовала проникновению запахов из канализации в помещение, – в отличие от своих предшественниц с D-образным сливом, при использовании которых дурно пахнущая вода застаивалась в системе.

В 1778 году Джозеф Брама запатентовал модель туалета, оснащенную медным пневмоцилиндром, обеспечивавшим 15-секундный смыв. (Брама также изобрел гидравлический пресс и невероятно сложный замок. На севере Англии особенно запутанные дела до сих пор обозначаются словом «брама».) Брама родился в 1748 году на ферме в Йоркшире. После несчастного случая, произошедшего в ранней юности, он не мог заниматься крестьянским трудом и был отдан в ученики к краснодеревщику. Однажды, устанавливая заказчику ватерклозет, Брама вдруг сообразил, что знает, как улучшить действующий механизм. Его блестящее изобретение открыло новую эру в истории унитаза.

Брама отличался завидной деловой хваткой, и вскоре о его разработке узнала вся Англия. Он утверждал, что к 1797 году установил по всей стране шесть тысяч ватерклозетов. Одну из его моделей приобрела для дворца Осборн-хаус на острове Уайт королева Виктория. Этот туалет до сих пор в рабочем состоянии. Но ватерклозеты Брамы тоже были несовершенны. Наличие поворотного клапана в нижней части унитаза приводило к тому, что они неизбежно подтекали.

Строго говоря, ватерклозеты георгианского периода не были лишены существенных недостатков. Их требовалось ежедневно заправлять водой, да и система смыва часто давала сбои. Выходили из строя клапаны, трескалась древесина, в железных унитазах застаивался запах и накапливались фекальные отложения. Кроме того, туалетные комнаты в доме располагались не слишком удобно. В XVIII веке представления о приличиях изменились. Мочиться на виду у всех было больше не принято. Никому, в особенности дамам, не хотелось, чтобы окружающие видели или слышали, как они среди ночи покидают спальню и идут в туалет, поэтому многие продолжали пользоваться ночными горшками. Жители сельской местности предпочитали простую, испытанную временем засыпную уборную (деревянное сиденье над ямой), располагавшуюся на задворках.

Распространение туалетов со смывом тормозилось отсутствием нормальных канализационных систем. В XVII–XVIII веках человеческие фекалии сбрасывались в вырытые на задворках жилых домов выгребные ямы, которые периодически чистили золотари. В Лондоне содержимое этих ям вывозили в северную часть города и использовали в качестве удобрения на огородах. К 1800 году в английской столице с миллионным населением насчитывалось двести тысяч выгребных ям, и загрязненные воды из каждой из них просачивались через почву в реки.

Когда появились туалеты со смывом, выгребные ямы перестали справляться со своими функциями, ведь теперь в них сбрасывали не только экскременты, но и большие объемы воды. В 1815 году горожане получили разрешение подсоединять домашний сток к общей лондонской канализации, собиравшей дождевую воду, которая вместе с нечистотами стекала в реку. К 1848 году подобная практика стала обязательной. Надобность в выгребных ямах и золотарях отпала, но неочищенные сточные воды по трубам попадали прямо в Темзу. В 1827 году некий памфлетист писал, что река, «насыщенная нечистотами пятидесяти тысяч домов, оскорбительна для взора, противна воображению и разрушительна для здоровья». Отметим, что эта самая река снабжала питьевой водой огромное число людей. Очевидно, что столь примитивная система удаления отходов жизнедеятельности несла огромную угрозу населению. В XIX веке Лондон перенес четыре эпидемии холеры: в 1831–1832, 1848–1849, 1853–1854 и в 1866 годах. Однако долгое время люди не видели связи между холерой и грязной питьевой водой.

Недооценка масштаба проблемы была связана с неверными представлениями о природе заболевания. Никто не понимал, что источником холеры является загрязненная вода. Люди продолжали верить, что болезнь вызывают миазмы, беспрепятственно распространявшиеся по воздуху, и стремились улучшать вентиляцию помещений, а не совершенствовать систему канализации. Флоренс Найтингейл в своих «Записках по уходу за больными» (1869) осуждает идею подключения домов к канализационной системе, считая, что смрад, поднимающийся из водоотводных труб, несет с собой скарлатину и корь. И она была не одинока в своих подозрениях. Когда карикатурист Линли Сэмборн установил у себя на Стаффорд-террас, в спальне жены, раковину с подведенным водопроводом, та не вынимала из нее затычку, опасаясь вредных испарений.

Отважному доктору Джону Сноу пришлось вступить с обществом в продолжительную схватку, убеждая окружающих в том, что ему стало известно еще в 1854 году: источником распространения холеры является вода, поэтому надежная система канализации не повышает, а уменьшает риск заболеваний. Кабинет Сноу находился на Бродуик-стрит в Сохо. Многие местные жители, заболевшие холерой, заметил он, брали воду из колонки, куда она поступала из колодца на его улице, в свою очередь расположенного в непосредственной близости от канализационной трубы. Доктор Сноу уговорил приходский совет снять с колонки рычаг, чтобы жители не могли ею пользоваться. Они так и поступили, смертность в районе сразу снизилась. Сноу пришлось приложить немало усилий, чтобы доказать свою правоту коллегам: вода, содержащая бациллы холеры, была на вид абсолютно безвредной – чистой и прозрачной.

Рекламная листовка лондонского ассенизатора Ричарда Харпера. Текст на иллюстрации:

«РИЧАРД ХАРПЕР,

АССЕНИЗАТОР

Клеркенуэлл-Трин, близ Тернмилл-стрит (с конца)

Мы с сыном всегда к вашим услугам! Тщательно и аккуратно выполним работу, используя телеги на две большие бочки».

После «Великого зловония», случившегося в июле 1858 года, последние сомнения в том, что город нуждается в эффективной канализационной системе, отпали. Тот летний месяц выдался необычайно жарким, и от Темзы в воздух поднималась нестерпимая вонь. Мерзкий запах проник даже в Вестминстерский дворец, своевременно напомнив законодателям об отсутствии в Лондоне нормальной канализации. Защищаясь от смрада, жители занавешивали окна простынями, вымоченными в хлорной извести.

Впрочем, все предпосылки для внедрения изменений уже сложились. В 1856 году возникло Столичное управление по строительству под руководством главного инженера Джозефа Базалгетта. Он занялся прокладкой под Лондоном канализационной сети, через которую сточные воды сбрасывались ниже по течению Темзы, за пределами города и в отдалении от тех мест, где брали воду для питья. Примечательно, что в 1866 году, когда разразилась четвертая эпидемия холеры, от нее пострадали только жители Ист-Энда – единственного района, не успевшего присоединиться к общегородской канализационной сети.

Творение Базалгетта было подлинным чудом викторианской эпохи. На сооружение 1500 с лишним километров канализационных тоннелей ушло 318 миллионов кирпичей; а строительство дренажных каналов, набережных и мостов обошлось вдвое дороже, чем строительство Большой западной железной дороги Брюнеля[75]75
  Изамблрд Кингдом Брюнель (1806–1859) – выдающийся британский инженер.


[Закрыть]. Почти все эти подземные храмы остаются в рабочем состоянии по сегодняшний день.

После революционных изменений в системе городской канализации туалеты стали появляться в домах обычных горожан. Распространению унитазов со смывом способствовала Всемирная выставка 1851 года, для посетителей которой были устроены общественные туалеты. (Дамские уборные были добавлены в проект позже: изначально учитывались лишь потребности мужчин.) Из шести миллионов человек, побывавших на выставке, почти миллион воспользовался удобствами. Многие из них впервые опробовали туалет со смывом и не пожалели о потраченных деньгах: услуга стоила один пенни. (Тогда и родился эвфемизм spending а penny – «потратить пенни», то есть «сходить в туалет»).