Текст книги "Соня в царстве дива"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Какова была радость Сони, когда, пробравшись корридорчиком, она вышла, наконец, в чудесный сад, где пышно цвела и благоухала бездна ярких цветов, где искрились и били светлые, прохладные фонтаны!

Игра в крокет

В саду, у самаго входа, высоко подымадся огромный куст, весь усыпанный белыми розами в полном цвету. Около иего трое садовников с кистями в руках усердно хлопотали, закрашивая белыя розы в красный цвет. Эта затея удивила Соню. „Престранную они придумалн штуку”, думает Соня, и подошла поближе, на них посмотреть. Слышит, один говорит: „эй, Пятерка, берегись, всего меня обрызгал краской!"

„Не я виноват – вон Семерка толкнула меня под локоть.''-

„Так, так, Пятерка, всегда сваливай с больной головы да на здоровую”, говорит Семерка и сердито взглянула на Пятерку.

„Ужь ты бы молчал’, говорит Пятерка; „слышал, намедни приказывала ея милость снести тебе голову?”

„•За что это?”– спросил первый садовник.

„Не твое дело” -говорит Семерка.

„Нет, его дело”, говорит Пятерка.

„Я вот скажу за что. За то, что на царскую кухню отпустил цветочных луковиц вместо луку – вот за что!”

Семерка с досады бросила кисть, да как закричит: „вот уж напраслина, так…”, да вдруг, увидав Соню, замолчала и уставилась на нее, разиня рот. И те двое ее тогда заметили, и все трое низко ей поклонились.

„Скажите, пожалуйста", робко начала Соня, „для чего вы закрашиваете белыя розы в красный цвет?'

Пятерка с Семеркой молча оглянулись на Двойку, а эта говорит, да так почтителыю, в полголоса: „изволите видеть,барышня, приказано было на этом месте посадить куст с красными розами, а по нечаянности посадили белых. Как увидит их милость, Червонная Краля, всем нам велит головы снести. Вот мы и стараемся поправить беду до них”.

Пока говорила Двойка, Пятерка, в большой тревоге, глядела все в одном направлении,и вдруг закричала: „идут, идут! Червонная Краля идет!" Тут все трое садовников ударились лицом в землю.

Послышался топот как от множества людских ног. Соня встрепенулась в радостном ожидании.

Вот идут: сперва выступили парами дссять пиковых солдат, и все они, как вылитые, похожи на трех садовников: такие же плоские, продолговатые, все стоят вверх и вниз головами, руки справа и слева по углам. За ними также парами шли десять придворных валетов, разукрашенные бубнами. За валетами шли царския дети, их также было десятеро, и все они, милашки, разодетыя с червонными сердцами, шли парами, держа друг друга за ручки, и весело подпрыгивали. За ними следовали приглашенные гости, короли и придворныя дамы.

Между гостями, кого же узнает Соня?—стараго знакомаго, беленькаго кролика! Он шел торопливо, будто сам не свой; то заговорит, то поклонится. И такой перепуганный, растерянный, что, проходя мимо Сони, не заметил ее. За гостями шел червонный валет и на бархатной подушке нес царскую корону. В самом конце шествия выступали король и краля червонные.

Соня, было, подумала – не следует ли и ей пасть перед ними ннц, но, вспомнив, что нигде не читала о таком обыкновении при церемониальных выходах, решила глядеть на него стоя. „Да и некому было бы любоваться на эти интересныя церемонии, если бы все лежали, уткнувшись лицом в землю", разсудила она.

Когда шествие поровнялась с Соней, все остановились и стали глядеть на нее, а червонная краля обратилась к червонному валету и спрашивает: „это кто такая?"

На это червонный валет только осклабился и зашаркал ногами.

„Болван!" закричала на него раздосадованная червонная краля, замотала головой и сама к Соне: „как тебя”, говорит, „милая, звать?"

”Меня, ваше величество, зовут Соней", почтительно отвечает Соня, а сама думает: „Ах батюшки! Да это все карты, карточные короли да крали! чего мне их бояться!"

„А эти, вон, кто такие?" спрашивает червонная краля, указывая на садовников: они лежали лицом к земле, а по рубашкам нельзя было узнать солдаты, валеты, или царския они дети.

„Я не знаю, да и ие мое это дело знать”. отвечает Соня, и сама поднвилась своей смелости.

Червонная краля побагровела от гнева, услышав такой ответ.

Соня не струсила и смело глядела ей в глаза.

Червонная краля хотела что-то крикнуть, но замолчала.

..Сама разсуди, душенька, она ведь ребенок," робко вступился король за Соню, кротко положив руку червонной крале на плечо.

Она с гневом отвернулась от короля и, указывая на лежавших садовников, говорит валету: „обернуть их лицом!"

Валет приподнял их ногой и обернул лицом.

,,На ноги фофоны!" резко прикрикнула краля на них, и садовники горошком вскочили на ноги и принядись кланяться на все стороны: королю, крале, царским детям и всем придворным.

„Будет, будет, болваны! Совсем завертелись! Червонная краля отвернулась, увидала красные розаны, взглянула на них и говорит: „это что наделано?'-

Двойка опустилась на коленки и говорит дрожащим голосом: „Это, изволите видеть... вашей милости угодно было приказать... мы изволили стараться....''-

„Вижу, вижу, вы изволили постараться”, передразнила ее червонная краля, осматривая куст и погрозила кулаком.

Шествие двинулось вперед. Отстало от него лишь трое солдат, чтобы исполннть приговор над бедными садовниками, которые бросились к Соне, умоляя защитить их.

„Не бойтесь, останетесь целы", сказала им Соня; взяла и сунула всех троих в цветочный горшок.

Солдаты поискали, поискали и, недоискавшись их, преспокойно отправились себе назад. „Умеешь ты играть в крокет?” вдруг крикнула краля.

Солдаты молча взглянули на Соню, догадавшись, что к ней обратилась червонная краля с вопросом.

„Умею”, отвечала Соня.

„Так иди сюда", заревела краля и Соня пошла за шествием.

„Прекрасная нынче погода", запищал кто-то тоненьким голоском около Сони; она оглянулась,—видит беленький

кролик ндет и заглядывает ей в лицо.

,.Да, погода прекрасная”, говорит Соня. „А где пиковая княгиня?”

‘Ш-ш, молчи, ради Бога!’ шепчет кролик, а сам боязливо озирается на все стороны. Потом, поднявшись на цыпочки, он шепчет ей на ухо: „не знаешь разве, она была под судом, приговорена к смерти!’

„За что это?” спрашивает Соня.

„Ты говоришь, как жаль это?” переспросил кролик.

„Совcем я этого не говорила! Чего мне ее жалеть! Я сказала: за что это".

„Тише, тише, ради Бога! Ну как услышит она! Это, видншь, как случилось: позвала она пиковую княгиню к себе на вечер играть, а та чуть чуть опоздала; и говорит ей она.....”

„По местам!” заревела тут Червонная Краля на всю площадь. Все нспугались, переполошились,—словно громом оглушило всех. Поднялась беготня, толкотня: одии наскакивали на других, сшибали друг друга с ног, кидались опрометью вперед, летели кувырком чрез головы, и чего, чего тут не было! Однако, стали униматься понемногу, пришлн в себя, устронлся порядок, началась игра.

Но что за игра! Такой игры Соня никогда не видывала! Площадка вся неровная: где доска гнилая, где торчит ребром, а где вовсе провалилась. Вместо шаров живые ежи; вместо арок– картонные солдаты стоят друг у друга на голове, перегнувшись в три погибели, вместо молотков – живые журавлн.

Главным затруднением для Сони было справляться со своим журавлем: ннкак ни приноровится схватить его половчее; только она его возьмет на руки, он норовит вывернуться, просунет длинную шею ей под руку и глядит в глаза, да так смешно, что Соня расхохочется. Пока она опять укладывает его и, дождавшись очереди, идет играть, смотрит: либо ежи сбежали в сторону, либо пустились в драку.

ІІоглядела, поглядела Соня, да и решила, что труднее этой игры ничего не придумаешь. Игроки безпрестанио путались; играли все разом, не дожидаясь очереди, и спорили из-за ежей.

Соня стала озираться, нет ли где лазейки, куда бы незаметно скрыться. Подняла глаза, – что за диво! В воздухе стала показываться морда с оскаленными зубами! „Это должно быть сибирская кошка”-, догадалась Соня и очень обрадовалась, что будет с кем поболтать.

„Как поживаешь?" говорит кошка, лишьтолько вышло довольно морды, чтобы можно было говорить. Соня дождалась, покуда у кошки вышли глаза и думает: „пусть еще выйдут уши, а то, что пользы говорить: пожалуй, не услышит!" Наконец явилась вся голова и на этом стала. Соня рада, что есть кому ее слушать, и пустилась разсказывать об игре в крокет.

„И как они безтолково играют", жалобно начала Соня, „вы себе представить не можете! Никакого порядка; никто никого не слушает; говоришь, – самого себя не разслышит; ссорятся, дерутся, спорят, никаких правил не соблюдают. С молотками и шарами—беда! Все живые, перебегают с места на место; хватишься шара, а он куда-то уполз, поди, ищи его. Не поверите, как трудно! С одними журавлями голова кругом идет. Вот я бы непременио выиграла партию у червонной крали; гляжу, где мой шар—а он вцепился в драку с чужнм ежом,—ну, разнимать надо!’

„А как тебе нравится червонная краля?” в полголоса спрашивает кошка.

„Совсем не нравится”-, говоритСоня. „у нея, знаете, такой ужасный...” – Тут Соня замечает, за плечем у нея стоит червонная краля, прислушивается.

Струсила Соня,—однако, тотчас нашлась, поправила себя, говорит: „такое ужасное счастье, что играть с нею невозможно!”-

На это краля самодовольно улыбнулась и пошла дальше.

„С кем это ты разговариваешь?” спрашивает Король, подойдя к Соне.

„Это знакомая мне сибирская киска”-, говорит Соня. „Позвольте мне ее вам представить».

„Морда ея мне вовсе не нравится", говорит Король, „однако, еслн желает. пусть приложится к моей руке”

„Избавьте от чести”, сухо сказала кошка.

„Не груби, смотри! Чего ты пялишь на меня глазища?'' сказал Король и стал Соне за спину.

„И чего она здесь торчит! вовсе не у места", решил он. „Прикажи ее, душенька, отсюда убрать", обратился он к червонной крале.

Соня видит, здесь ей делать нечего, пошла взглянуть на игроков: трое из них уже были приговорены к смерти. Слышит издали: крик, гам – это бушует червонная краля. Соня подходит, виднт: игроки все перебунтовались. Что ей делать! Пошла отыскивать своего ежа да журавля; застает их в драке с другим ежом да журавлями. „Самое время”, думает Соня, „схватить их!" Поймала обоих, ежа завернула в платок, журавля сунула под мышку, стала дожидаться своей очереди.

Дождалась, опять беда! Валеты соскочили друг у друга с головы, борятся, повалились, а остальные сбежались их разнимать. У Сони с досады опустились руки. Пока приводили все в порядок, Соня опять хватилась ежа—нет его; выскользнул из платка! куда девался? Соня глядит, ищет, а он вон где – в сад уполз, забрался в самую глушь, шуршит там, роется в куче сухих листьев. Она за ним; поймала, уложила, притащила к крокету, а на крокете уже никого нет: игра кончилась.

„Пожалуй", разсуждает Соня, „не стоило и доигрывать такой безтолковой партии!” Она завязала ежа в платок и хотела уходить, но вдруг перед ней пиковая княгиня, да такая добрая.

Соня в зверинце

„Уж как же я рада тебя видить, душенька!" говорит Пиковая княгиня и, взяв Соню под руку, пошла с нею прохаживаться.

И Соня рада, что Пиковая княгиня теперь в хорошем расположении духа. „От лука и чеснока должно быть она была такая сердитая давича, в кухне! Когда я буду княгиней, никогда не позволю держать чеснок на кухне', решила Соня. „И на что он! в суп никуда не годится, только портит. Вот сахар и леденец другое дело! От него дети бывают такия добренькия, кроткия, если б знали это большие, не стали бы так скупиться на него.И Соня очень была довольна, что додумалась до такой премудрости; и так она раздумалась о леденце и сахаре, что совсем забыла о подруге своей, Пиковой княгине, даже вздрогнула,как та закричала ей на ухо: „о чем ты, душенька, так задумалась, что забыла про меня? Из этого выходит нравоучение, что бишь.... погоди, дай вспомнить!"

„Может быть и ничего из этого не выходит?" заметила Соня.

„Что ты, что ты, дитятко! Изо всего всегда можно вывесть нравоучение,—надо только придумать его.” И Пиковая княгиня еще крепче обняла Соню. А Соне вовсе это не нравилось по двум причинам: первое – Пиковая княгиня была ужасно дурна собой; второе – она упиралась ей подбородком прямо в плечо, а подбородок у ней был преострый. Однако, не желая быть неучтивой, Соня решилась терпеть.

..Игра, кажется пошла на лад”, говорит Соня, чтобы завязать разговор.

„Как же, как же", поддакнула Пиковая княгиня. „Отсюда нравоученье: любовью свет держится!"

„А я так слыхала, что дело мастера боится”, пролепетала Соня.

„Пожалуй, и так: это почти одно и тоже”, согласилась Пиковая княгиня. „Отсюда нравоученье: лишь бы был смысл, а слова сами придут." Тут она опять ткнулась острым подбородком в плечо Соне.

„И что она за охотница ко всякому слову причитывать!" думает Соня.

„Я рада бы еще крепче тебя обнять, чтоб доказать тебе свою дружбу",вдруг говорит Пиковая княгиня, „да вот зверок, что у тебя в платке, что-то очень топорщиться, как бы его не раздразиить!"

„Пожалуй, раздразнишь, может уколоть", поспешила сказать Соня, вовсе не желая обниматься с княгиней.

„Правда, правда, и я слыхала, что еж, что горчица, больно кусаются... Отсюда нравоученье, что свой своему поневоле брат!"

„Но ведь горчица не животное", заметила Соня.

„Опять таки твоя правда",, говорит княгиня. „И что ты за умница.? Слово скажешь—рублем подаришь!"

„Горчица, кажется, из царства ископаемых", говорит Соня.

,,Разумеется", говорит княгиня, которая, казалась, готова была согласиться со всем, что ни скажет Соня. ,„Вот даже неподалеку отсюда есть горчичныя копи, как же не ископаемое! Отсюда выходит, что сколько ни копи, довольно не накопишь!"

„Ах, знаю теперь, вспомнила!" закричала Соня, не разслыхав последних слов княгини. „Горчица из царства растительнаго: это овощь, хоть видом и непохожа на растение'.

,,И на этот раз совершенно согласна с тобою", говорит княгиня. „Отсюда нравоученье: будь тем, чем хочешь-, проще говоря: всегда будь такою, какою желаешь казаться другим,-но так, чтобы не заметили другие, что ты желаешь казаться такою, какою ты желаешь показаться другим, а чтобы думали другие, что ты действительно такая, какою желаешь казаться!'

„Если бы вы потрудились мне это записать, оно было бы мне понятиее, а то я никак не могу поспеть за вами, все слова перепутались", говорит Соня как можно учтивее.

„О, это что! пустяки в сравнении с тем, что я могу сказать, если захочу!'– говорит княгиня и самодовольно улыбнулась.

„Нет, уж пожалуйста не трудитесь: хорошенькаго понемножку, —и то уж у меня голова совсем закружилась", поспешила Соня отказаться.

„Какой это труд, душенька! Я даже от всей души готова подарить тебе каждое свое слово!"

„Дешевый подарок!" думает Соня. „Беда, если бы так дарили к рождению и имянинам!"

„Опять задумалась!" говорит княгиня и ткнула ей подбородком в плечо.

„Никто, кажется, не занрещает мне думать", резко говорить Соня: ей сильно стало надоедат приставание Пиковой княгини.

„Что ты, что ты, миленькая! ни тебе мечтать, ни свинье летать—никто не вправе запретить! И выходят из э...."На этом, к удивлению Сони, голос ІІиковой княгини разом оборвался, и она вся затряслась; Соня взглянула—перед ними, скрестивши руки, стоит Червонная Краля, насупившись, словно грозная туча.

„Погода нынче прекрасная, ваше величество!" запищала Пиковая княгиня чуть слышным трепетным голоском.

„Погоди!... я тебе покажу погоду!" заорала Червонная Краля, и топнула ногой.

Пиковая княгиня, долго не думая, давай Бог ноги!

„Пойдем теперь доигрывать партию", обратилась к Соне Червонная Краля.

А Соня, глядя на них, так перетрусила, что стоит сама не своя, и молчком побрела за Кралей.

Тем временем игроки, пользуясь отсутствием Крали, расположились под деревьями отдыхать. Лишь завидели они ее, повскакали с мест, и назад к крокету! а Червонная Краля ну их подгонять!

Вдруг Червонная Краля раскрасневшись, запыхавшись, говорит Соне: „а видела ты мой зверинец?"

„Нет”, отвечала Соня, „что это за зверинец?"

„ А вот увидишь– все они идут ко мне на кухню."

„Такого звериица я никогда не видывала” говорит Соня.

„Ну, так увидишь-, пойдем, они сами тебе разскажут про себя”

Первый попавшийся им зверь был грифон. Пригревшись на солнце, он спал, свернувшись клубком.

„На ноги, лентяй!”– закричала на него Червонная Краля. „Сведи эту барышню к телячьей головке. И она бросила Соню одну, глаз на глаз с грифоном.

Соне крепко не понравилась наружность этого зверя, однако, подумавши,, она решила, что вернее, пожалуй, остаться с ним, чем идти за этой свирепой Червонной Кралей. Стала Соня и ждет.

ГриФон протер себе глаза, поглядел Крале вслед и, когда она скрылась из виду, загоготал: „Шутиха!” не то про себя, не то вслух.

„Кто это шутиха?'' спросила Соня.

„Конечно, она!” сказал гриФон. “Все у нея одно воображение!.... все грозит снести голову! никому никогда не сносили голов—все целехоньки! ну, как же не шутиха! иди сюда!"-

„Отроду так мною не командовали!^ думает Соня и потихоньку пошла за грифоном.

Немного они прошли, как завидели „телячью головку”. Из брони черепахи торчала телячья голова хвост и задния ноги – теленка, передния лапы – черепахи. Грустно и одиноко сидела она на обломке скалы. ІІодойдя к ней поближе, Соня слышит: вздыхает телячья головка, будто сердце у нея надрывается.

Разжалобилась Соня над ней. „О чем она грустит?" спрашивает она грифона, а грифон говорит: „все это у нея одно воображение, никакого горя у нея нет. Подойдем к ней.»

Подошли, а телячья головка только глядит на них большими, заплаканными глазами, ничего не говорит.

,.Вот барышия пришла послушать твои росказни', говорит ей грифон.

„Пожалуй, разскажу”, глухим голосом, мрачно выговорила телячья головка. „Садитесь оба и не говорите ни слова, покуда я не кончу.”

Уселись и молчат.

Долго ли, нет ли, они молчали, только Соне начало надоедать так сидеть.

„Однажды”, замычала, наконец, телячья головка, н тяжело вздохнула, „я была настоящим теленком.' За этим настало долгое молчание: телячья головка опять зарыдала, а гриФон передразнивает ее,—также всхлипывает. Соня потеряла терпение и собралась было уходить, поблагодарив за приятную беседу, но ей вдруг стало жалко телячью головку и она решилась подождать; уселась опять и молчит.

„И жилось нам хорошо, телятам, как вздумали вдруг сделать из нас черепах и отдали нас в ученье к старой черепахе, жившей в море”, несколько успокоившись и лишь изредка всхлипывая, продолжает телячья головка. „Море это было не настоящее, а соленый бассейн, но мы его называли морем!”

„Почему же вы его называли морем, когда оно было не настоящее?" спросила Соня.

„Мы его называли морем, потому что нас там морили”, сердито отвечала телячья головка. „И воспитывали нас прекрасно...."

„Я тоже хожу в школу, нечего вам стало-быть, так хвастаться!" прерывает Соня.

„А есть у вас дополнительные предметы за особую плату?"– хвастливо спросила телячья головка.

„Как же, французский и музыка.”

„А стирке вас учат?"

„Какой вздор! конечно, не учат", с негодованием говорит Соня.

„Ну, хороша же эта ваша школа! самая пустая!" решительно выговорила телячья головка и самодовольно вздохнула. „Нет у нас учили."

„Что же вы стирали? ведь вы жили в воде?" насмешливо заметила Соня.

„По бедности я не могла этому обучаться", вздохнула телячья головка. „Ну чему же вас учат?'-

„Нас сначала учат читать, потом идут склонение, спряжение..."

,,Да, да, да", подхватила телячья головка, „слоняние, наряжание..."

„А по скольку часов в день вас учили?" поторопилась Соня повернуть разговор, видя, что головка понесла чепуху.

„По десяти часов в первый день, по девяти—на второй, и так далее, все на ущерб.

„Скажите, какой странный порядок”– удивилась Соня.

„Ничего не странно! Сама увидишь. Ведь иначе никогда не отучишься! Вот понемногу ученье-то и убавлялось."

Такая новая мысль очень заняла Соню; она задумалась над ней и собралась было с новым вопросом.

Телячья головка глубоко вздохнула, провела лапой по глазам, поглядела на Соню, будто желая что-то сказать, но рыдания заглушили ей голос.

,.Ни дать, ни взять подавилась костью!" говорит грифон, и ну ее тормошить и колотить в спину. После этой трепки телячья головка пришла в себя; слезы все еще текли по ея щекам, однако она успокоилась настолько, что могла проговорить:

„Ты, может быть, не живала на дне морском, и потому не имела случая познакомиться с морским раком."

„Случалось его пробовать, когда подавали к сто..." начала было Соня, но поскорее замодчала, боясь кого-нибудь обидеть. „Никогда не случалось", говорит она.

„Следственно, ты никак не можешь себе представить всю предесть раковой пляски!"

„Никак не могу", согласилась Соня. „Что это за пляска?"

„Не желаешь ли посмотреть,—мы, пожалуй, пропляшем?" предложил грифон.

,,С удовольствием».

„Давай, пропляшем первую Фигуру!" говорит грифон телячьей головке.

Телячья головка утерла слезы и охотно согласилась.

Начали: пошли кружиться около Сони, то заденут ее хвостом, то отдавят ей ногу.

„Благодарю вас, очень занимательная эта пляска!” говорит Соня, а сама ждет не дождется конца.

Наконец кончили.

„Ты бы разсказала нам теперь про свои приключеиия,'– обратился вдруг грифон к Соне.

„С удовольствием разскажу вам, что было со мною, но только с сегодняшняго дня”, робко начала Соня, „Про вчерашний не стоит говорить, потому что вчера я была совсем не той, чем стала нынче с утра.”

„Что-то непонятно объяснила”, говорит телячья головка.

„Прошу без объяснений – от них одна скука. Начинай прямо с приключений”, говорит грифон.

И пошла Соня им разсказывать, что было с нею с тех пор, как, увидавши белаго кролика, она погналась за ним. Сначала она робела и несколько сбивалась и было с чего: оба зверя подсели близко к ней и, широко разинув пасть, выпучили на нее глаза. Вскоре, однако, она оправилась и стала говорить смелей. Слушатели ёя сидели смирно, чинно и не прерывали ея, покуда ие дошла она до того места, где червяк велед ей прочитать наизусть „Близко города Славянска" и слова у нея выходили все на выворот.

„Оказия!” проговорила тут телячья головка и глубоко вздохнула.

,,Да, признаться,—оказия!”– поддакнул гриФОн.

„И все выходило на выворот?" задумчиво переспросила телячья головка.

„Любопытно было бы ее прослушать; вели-ка ей сказать что-нибудь", обратилась она к грифону, словно он более ея имел права командовать Соней.

„Встань и прочитай наизусть «Раз в крещенский вечерок.» приказал гриФон.

„И они туда же распоряжаться! Задавать уроки! это выходит,ни дать ни взять, таже школа!" думает Соня, однако встала, начала. И понесла она такую чепуху, что и сама себя не разберет: пляшут у нея в голове поросята, разные звери, а язык болтает,—не сладит она с ним никак:

„Раз, собравшися в кружок,

Петухи гадали,

На ворота колпачок,

Сняв с ноги, сажали..."

Соня остановилась – стыдно ей и досадно стало; она закрыла, лицо руками и думает „будет ли всей этой чепухе конец?"

„Не мешало бы тебе обяснить", начала было телячья головка, но грифон перебил ее.

„Где ей", говорит, „обяснять! И сама-то себя не разберет."

,,Не желаешь ли, мы пропляшем тебе вторую фигуру раковой кадрили? А то, не попросишь ли телячью головку спеть нам песенку?" предложил грифон.

„Ах, да, пожалуйста песенку! Будьте так добры, спойте что-нибудь", говорит Соня телячьей головке.

Телячья головка тяжело вздохнула и дрожащим голосом, прерываемым рыданьем, затянула:

„Ах, прекраснейший суп

Из головкп телячьей!... " .

Только что заголосила телячья головка, как вдруг издали послышался крик: „к суду, к суду, допрос начался!”

„Идем!" заторопился грифон и, не дождавшись конца песни, схватил Соню за руку и пустился бежать.

„Какой допрос? кого судят?” допрашивает Соня, едва переводя дух; а грифон только пуще торопит ее и сам шибче бежит.

Издалека, все слабее и слабее доноснлись до них замирающие звуки жалобной песни телячьей головки:

„Ах, прекраснейший суп

Из головки телячьей!..."

Заседание суда

На троне сидели Король и Краля Червонные; около них собралась большая толпа из мелких пташек и всяких зверят; тут же выстроилась вся колода карт.

Подсудимый, Червонный Валет, в цепях стоял перед троном, охраняемый двумя стражами. Возле Короля белый кролик держал в одной руке звонок, в другой—большой сверток бумаги. На средине залы, на столе было поcтавлено большое блюдо с сладкими пирожками. И что за вкусные пирожки! Глядя на них, у Сони глаза и зубы разгорелись.

Соня никогда еще не бывала в заседаниях суда, но слыхала толки о них.

„Этот вот—судья, потому, что у него цепь на груди”, думает Соня. А на этот раз судьей был сам Король.

„А там вон – скамья, а на ней сидят все разныя животныя. Это, должно быть, пристяжные”, подумала Соня. Она, видите, говорила пристяжные, потому, что не совсем затвердила слово присяжные.

„Да, это пристяжные, пристяжные", повторяла она, с самодовольствием несколько раз кряду, а сама думает: „это, пожалуй, знает не каждая девочка одних со мною лет!”

Эти двенадцать пристяжных усердно строчили что-то на грифельных досках.

„Что они пишут? И о чем им писать, когда суд еще не начался?" шепнула Соня на ухо грифону.

„Имена свои учатся подписывать, неравно забудут до окоичания суда", шепнул ей грифон в ответ.

„Глупыя тва...!” крикнула Соня, но испугалась и остановилась на полслове.

„Тише господа!" громко крикнул белый кролик.

Король надел очки и с досадой оглянул собрание.

Соня с своего места заметила, как все присяжные записали на своих досках: „глупыя тва..!"

Еще ей показалось, что один из присяжных не знал: писать ли глупые или глупыя, и шептался об этом с соседом.

,,Ну, славная у них выйдет каша на досках?" думает Соня. У одного из присяжных грифель нестерпимо визжал; этого не выдержала Соня,—встала, прокралась задними рядами к скамье присяжных, стала за виновным, и, дождавшись удобнаго случая, выхватила у него грифель. Она сделала это так ловко и проворно, что бедненький, маленький присяжный не догадался, куда девался его грифель. Поискал, поискал, искоса посмотрел на кралю, и пошел водить пальцем по доске. Хоть мало из этого толку, а все же на вид как будто дело делает.

Вдруг дверь с шумом отворилась и в залу ввалился Враль-Илюшка, в одной руке у него чашка чая, в другой —кусок хлеба.

„Прощения просим, ваше величество-“, обратился он к Королю, „я сидел за чаем, да вижу, что пора идти, ну и захватил чашечку.И тут можно допить".

„Шляпу долой!" закричална негоКо-родь.

„Никак иевозможно, ваше величество," говорит Илюшка, „я шляпами торгую, изволите видеть, —шляпа у меня служит вывеской".

Тут Червонная Краля надела очки и выпялила глаза на Илюшку, да так страшно, что Илюшка побледнел и весь затрясся.

„Шляпу долой, болван?" повторил Король,„не то, берегись, велю тебя казнить!"

Илюшка безпокойно поглядывал на Червонную Кралю и переминался с ноги на ногу. Кончилось тем, что вместо хлеба он с испугу выкусил большой кусок из чашки.

А Червонная Краля не спускала глаз с Илюшки и вдруг как закричит „что ему надо? зачем пришел?"

Илюшка еще пуще перепугался,—едва на ногах держится, даже башмаки растерял.

„Чего тебе надо, зачем пришел?"– повторил Король. „Сейчас отвечай, не то казнить велю тебя, трусишка негодный!"

„Я, ваше величество, бедный человек", дрожащим голосом начал Илюшка. „И только я садился за чай, и всего-то я с неделю сидел, а может и меньше—за хлопотами запамятовал!” "Что ты городишь!" крикнул на него Король.

Бедный Илюшка с испуга выронил из рук чашку, хлеб и пал на колени:

,,Я, ваше величество, бедный человек” начал, было, он.

„И негодный болтун, пустомеля!” огорошил его Король.

Тут захихикали и одобрительно захрюкали заморския свинки; но их тотчас укротили: сунули в мешок, связали его и положили под скамью.

„От тебя, я вижу, толку не добьешься, убирайся! Ну, живо, проваливай!” сказал Король.

А Илюшка все лежит, припав лицом к полу.

“Куда же мне еще провалиться!" жалобно вопит бедняга," уж и так лежу!... ваше величество!" вдруг, с отчаяния, вскрикнул он, несколько приподняв голову, „окажите божескую милость, отпустите к чаю!" А сам боязливо, из подлобья глядит на червонную кралю. „Отпустить его!" решил Король.

Илюипка мигом вскочил и без башмаков—давай бог ноги.

Вдруг Соня слышит– резкий голос зовет: „Соия!"

„Я здесь" громко отвечает удивленная Соня, вскакивает на ноги и стремительно бросается вперед.

Забыв про свой огромный рост, она впопыхах задела ногой скамью присяжных. Скамья повалилась, и присяжные кувырком полетели во все стороны, карабкаясь и барахтаясь в ужасном смятении.

„Ах, простите, извините... Это я нечаянно!" жалобно завопила Соня и бросилась подбирать присяжных и усаживать их, как попало, по скамьям.

„Нельзя начинать допроса, покуда не будет все в порядке!'' строго выговорил Король и значительно взглянул на Соню.

Соня оглянулась на скамыю присяжных и видит, что второпях она сунула беднаго Ваську-таракана вверх ногами. Черномазенький лежит на спине и безпомощно болтает ножками в воздухе.

Соня нагнулась, обернула его, осторожно взяла двумя пальцами за спинку, посадила на скамью, а сама думает:

„А вы друзья как ни садитесь, Все в музыканты не годитесь!"

И так ей стало смешно, что она едва удержалась, чтобы не расхохотаться вслух.

Лишь только присяжные несколько пришли в себя, они отыскали доски и грифеля и сново принялись усердно писать свои имена. Один Васька не писал, а сидел, как одурелый. Соня стояла так близко к ним, что могла заглядывать им в доски и видела, что оне все исписаны одними именами.

Соня не выдержала и захихикала.

В эту минуту Король, который усердно записывал что-то в памятную книжку, вдруг поднял голову, окинул взором собрание и крикнул: „молчание!" Все притихли.

Он опять заглянул к себе в книжку и говорит: ,,по статье 42-й лица, превышающия установленную законом меру, не могут присутствовать в заседании присяжных. Соня, удались! в тебе сажень росту. Ты превышаешь меру". Все взглянули на Соню. И в самом деле она похожа была на колокольню посреди этого собрания, и надо было высоко поднимать голову, чтобы взглянуть ей в лицо.

„Во мне нет сажени”-, защищается Соня.

„Есть", говорит Король.

„Больше сажени!– кричит Червонная Краля, „вон, вон, вон сейчас!'

„Сажень ли, две ли сажени, это как вам угодно, а я из собрания не выйду!" горячится Соня. „И статьи такой вовсе нет, а сами вы ее сейчас сочинили!"

„Статья эта существует спокон века, из первых первейшая", гневно возражает Король.

„Ну, и выходит, что ваша статья не 42-я, а 1-я!”, отвечает Соня, все более горячась.

Король побледнел и с досадой захлопнул памятную книжку. „Молчать!"

„Вздор! Не замолчу!" закричала Соня вне себя.

„Снести ей голову!”– во все горло заорала Червонная Краля.

Никто не двинулся.

„Очень я вас боюсь!" гордо и смело сказала Соня. „Все-то вы колода карт и болыпе ничего – годны разве только поиграть в дурачки!"