Текст книги "На пороге (То, чего не было, – не вернуть)"

Автор книги: Людмила Ясна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Шла через парк!

История – «5»! Вчера я загадала: если Сергей приснится, сдам на пятерку. Точно не помню, снился ли. Проснулась в половине шестого и уже не могла спать. В восемь поехала в университет. И снова подумала: если сдам на «5» – пойду пешком домой через парк Шевченко, если же на «3» – поеду на трамвае. Возвращалась я домой через парк!

День был удачный, я чувствовала себя уверенно. Пришла на экзамен почти на час раньше. Абитуриентка с филологического рассказывала, как она сдавала. У нее все четверки, и она хочет перевестись на заочное отделение. Меня записали в группу номер 89, и я пошла к главному корпусу. Там в аудитории сидели абитуриенты и ждали, пока их вызовут. Познакомилась с грузинкой. Не понравилась. Выступает за Сталина (оно и понятно, он тоже грузин) и жует жвачку.

Я пошла к аудитории, где принимали экзамены. Там дежурили студенты старших курсов, один из парней был очень симпатичный. Немного подождала и зашла. Взяла верхний билет. Три вопроса: культура Киевской Руси, развитие торговли в XIX веке и создание Красной Армии. Взяла чистые листы и села. Ну, думаю, на первый вопрос отвечу. Второй знала, правда, немного туманно, а по поводу третьего тоже, пожалуй, могла как-то выкрутиться.

Сижу, смотрю к кому пойти. Мне больше понравился молодой (само собой), и не только в смысле возраста, а потому, что внимательно слушал… Ну, не знаю почему. Понравился, и все. Я обычно в людях не ошибаюсь, поэтому решила идти к нему. Второй был старше. То ли ему трудно было принимать, то ли голова у него болела – не знаю. Только он часто или покидал аудиторию, или подходил к окну и казался каким-то сонным…

Принялась я вспоминать о Киевской Руси. Это было легко. Потом думаю, что же отвечать на второй вопрос? XIX век. Период империализма. Организовывались монополии… На третий вопрос я тоже определилась с ответом.

Начала слушать других. Отвечали по-разному: кто лучше, кто хуже. И оценки были разные – от пятерки до двойки. Но четверок было мало. Их невыгодно ставить.

Меня даже не вызывали, я сама пошла. Спросила:

– Можно на украинском языке?

– Хорошо, – кивнул молодой преподаватель.

Начала с того, когда была основана Русь, в конце перешла к культуре. Только начала о летописях, как экзаменатор говорит:

– Достаточно, второй вопрос.

Ответила и на второй, и на третий. Задал три дополнительных вопроса: когда возникло двоевластие в России, что такое классы и еще какой-то, уже забыла. Я на все ответила. И вот – пятерка! Я совсем не волновалась ни перед экзаменом, ни на экзамене. Возможно, и это дало плюс. Вот если бы так сдать и последующие!

Каждый, наверное, переживал подобные радостные, исполненные счастья минуты, когда жизнь кажется легкой и простой, а грядущий день видится светлым, вдохновенным и желанным. Вот бы идти и идти сквозь такие дни, встречая только удачу и улыбаясь солнцу, деревьям, людям. На меня все обращали внимание, когда я шла по аллее парка, поскольку я была такой радостной и возвышенной! Улыбка не сходила с моих губ, а глаза излучали ласку каждому встречному, ведь со всеми хотелось поделиться такой замечательной новостью: у меня пятерка!

Как только пришла домой, позвонил Сережа. Я так обрадовалась! И он, видимо, это понял. Я подсознательно сразу почувствовала, что это он, но боялась разочарования, поэтому, когда голос в трубке спросил, узнала ли я его, сказала, что нет. Он приехал к Коле и, наверное, на мотоцикле. Дважды или трижды поинтересовался, когда я еду домой. Не собирался ли он взять и меня с собой? Вот это было бы чудо! Рассказал о том, как наши сдают. Вообще, Сергей ценил одноклассников, со многими дружил. Опять спросил, когда я буду дома. Я сказала, если провалюсь на письменном, то 15-го, а если нет – то 18-го. Почему он так интересовался?

Как было бы хорошо, если бы мы оба жили Харькове! А может, я чего-то не знаю? Пусть он меня и не любит, но, возможно, хотя бы уважает, поэтому и не пользуется «легкой добычей»? Ведь я за него готова в огонь и в воду. А если бы он меня поцеловал, я, пожалуй, потеряла бы сознание. Как же мне не повезло! Так любить и ни разу не ощутить его горячих губ, его ласковых рук, не увидеть его опьяненного страстью взгляда! И все это несбывшееся потеряется в толще наслоений лет, десятилетий. Возможно, в далеком будущем, когда он будет уже седым, а я давно замужем и очень не похожей на нынешнюю, мы вдруг встретимся… И уже никто никогда не сможет вернуть нашей юности. Это такое отчаяние! Что тогда произойдет? Двое стариков, у которых не оказалось даже общих воспоминаний, будут смотреть друг на дружку, даже не зная, о чем говорить…

В университете познакомилась с Мариной из Сахновщины: высоченная, тощая, нос длинный, глазки так и бегают! Она поступает по блату. На год старше меня, прошлым летом провалилась на экзаменах. Завтра Марине сдавать историю. Она хочет поступить на заочное отделение, сдав все хотя бы на тройки, а потом ее уже в этом году переведут на дневное. Это просто кошмар, как она плохо ориентируется в истории – даже одной десятой не знает от того, что знаю я. А у нее же был целый год! Это «бесподобно», как она сама говорит.

О Нине ни слуху ни духу. Интересно, пройдет ли ее блат? Как хорошо, что я не согласилась тоже стать «блатной»! А может, это я так считаю под влиянием пятерки?

Дядя Иван принес газеты. Я никак не научусь их читать. Но ведь это нужно историку! Мне просто повезло, что на экзамене не было никаких вопросов о политике и современности.

Вечером тетя Галя сказала, что они едут на дачу. В машине было свободное место, поэтому взяли и меня. Наша семья не имела легковушки, я никогда еще не ездила в автомобиле. Во всяком случае, не помнила такого. Дядя Иван рулил с помощью ручного управления, поскольку ноги его не годились, чтобы нажимать на газ или тормоз. Мне было приятно сидеть в машине, словно я тоже – как Леночка и Томка – богатая беззаботная барышня, продвигающаяся по жизни без осложнений и препятствий. Ехали где-то час. И вот свернули в тесную улочку, петлявшую среди спрятанных в садах небольших дачных домиков. Машина остановилась у одного из них.

– Приехали, выходим! – звонко и радостно сообщила Леночка.

– Да не ори ты над ухом!.. – недовольно проворчала Томка, которая была старше сестры на три года. И важно, как взрослая, направилась к зеленой деревянной калитке, закрытой только на крючок.

Лена вприпрыжку опередила ее и первой побежала по тропинке. За ней двинулись все остальные.

Я остановилась среди цветов, кустов и деревьев. Их заросли дико теснились вокруг, поскольку за садом особо никто не ухаживал. Все росло, как хотело. Но здесь мне так нравилось! Особенно поразили высокие яркие цветы с очень сильным сладковато-пьянящим запахом, который через мгновение стал моим любимым, словно я всю жизнь ждала таких ароматов. Я слегка наклонилась над этими кустами, доходившими мне до груди, обхватила руками тонкие стебли с продолговатыми листьями, заканчивавшиеся крупными округлыми шапками из мелких цветочков, и погрузила в них свое лицо. Голова моя слегка закружилась, а в теле я ощутила какую-то томность, будто вся растворилась в благоухании. Это было какое-то новое непонятное, но захватывающее ощущение.

Тетя принялась поливать эти кустики, и цветы благодарно взорвались еще более сильным ароматом. Белесо-голубые, светло-свекольные, белые, розовые, они словно кивали головками соцветий, наслаждаясь влагой.

– Как они называются? – спросила у тети.

– Флоксы, – ответила она.

Слезами горю не поможешь

Завтра у меня сочинение. Настроение меняется. То мне все равно, то волнуюсь. Час назад позвонила Клава, а вслед за ней Вася. Клава все сдала хорошо – наверное, пройдет. Вася, конечно, тоже. Говорят, что Нина получила тройки. Решила Клаве сказать, что Сергей звонил, а потом передумала, потому что это была такая новость, которой ни с кем не хотелось делиться. Таня Дудка провалилась, хотя оно и не удивительно. Валя Грачева сдала историю на «4», а Тамара, моя новая знакомая, – на «5»! Конечно, это ей по блату поставили. Как там наши в Полтаве? Троица подруг – Оксана Перун, Зоя Свитленко и Леся Москаленко – подали документы в строительный, вроде без троек сдают.

Сейчас поубираю в квартире и до ночи буду повторять язык и литературу. Мне кажется, темы будут из «Знаменосцев». Или, может… Хорошо, завтра узнаю. Очень маленькая надежда на то, что поступлю. Едва ветерок сомнения подует, она и гаснет. А как хорошо было бы поступить! Главное, что жила бы в одном городе с Сергеем!

Вчера мы сидели в парке с сахновщинской Мариной, и та рассказала мне анекдот, как студент сдавал историю. Первым был вопрос о гражданской войне. Студент ничего не знает и говорит: «В гражданскую войну погибло очень много людей. Помянем их минутой молчания». Все встали. Через минуту он продолжает: «А в Великую Отечественную погибло еще больше людей. Поэтому помянем их пятиминутным молчанием». Один из экзаменаторов говорит другому: «Ставь ему тройку, пока он не заставил нас «Интернационал» петь»…

Возле нас на лавочке сидел мужчина средних лет и наблюдал за нами. Затем улыбнулся мне и говорит:

– У вас очень красивые, просто необыкновенные глаза!

Я не знала, как реагировать на такой комплимент. Вспомнила: кто-то говорил, что всегда надо благодарить.

– Спасибо, – вынужденно улыбнулась.

…Прошло несколько дней. Не повезло нам с подругой: Валя уже едет домой устраиваться на работу, а я украинский письменно сдала на «4». Наплакалась! Теперь мне пятерку ни за что не поставят на устном, двери в университет закрыты. Обидно и грустно. Сидишь-сидишь, учишь-учишь… Даже если пятерку получу, все равно не пройду по конкурсу. И заочно не поступлю, поскольку нигде не работаю. А Марина из Сахновщины поступит, возможно, на мое место. И самое главное – с Сережей не будем в одном городе.

Интересно, какую ошибку я сделала? Тема сочинения была «Народы мира в борьбе за мир». Эпиграфом взяла строфу из своего стихотворения. И, конечно, написала без кавычек. Возможно, проверяющие подумали, что это не мои слова, и взяли их в кавычки? Вот и ошибка. Или какая-то другая, это уже не имеет значения.

Правду говорят: что ни делается, все к лучшему! Год посижу дома. Жаль только огорчать маму, папу, бабушку… Они так обрадовались бы, стань я студенткой уже в этом году!..

Я безумно люблю своих родных, а особенно бабушку Орину. Когда приезжаю к ней, всегда обнимаю ее и даже немного приподнимаю над землей, потому что она сейчас худенькая и легкая. Я видела фотографию, где она – молодая красивая шестнадцатилетняя девушка с толстой светлой косой и в широкой длинной юбке.

Судьба бабушкина сложилась не очень удачно. Дедушка где-то ее увидел и посватался, а она его даже не знала. Тогда ей еще не исполнилось и двадцати, а дедушка был на три года моложе! Он – из бедной семьи, а она – из богатой. Даже на той фотографии по ее наряду это видно. Пятерых детей бабушка родила. Я спрашивала, как это происходит. Она не вдавалась в подробности. Сказала:

– Присела, оно и нашлось…

– Так просто? – недоверчиво переспросила я.

Меня моя мама рожала тяжело. Я появилась на свет на Троицу. Мама лежала на полу среди волшебного зелья. Так мне рассказывали. И я, когда выросла, все допытывалась, в котором часу это было.

– Где-то в восемь, пожалуй, – неуверенно отвечала мама.

– А солнце уже взошло? – не унималась я.

– Уже взошло, – подтверждал папа.

– Да ведь ты испугался и убежал куда-то на леваду, – смеялась мама. – Что ты мог запомнить?!

Действительно, от маминого крика мой папа, которому за неделю до того исполнилось всего девятнадцать лет, закрыв уши, побежал через сад в ивы и, упав на землю, молил Бога, чтобы всему этому скорее пришел конец и чтобы мама осталась жива.

Наконец мамины муки закончились, и отец не так сильно радовался рождению дочери, как тому, что мама больше не кричала. А мне Троица открыла мир – это огромное неповторимое чудо.

– Но ведь солнце встает рано в конце мая, – не отставала я. – Может, это было раньше?

– Может, и раньше, разве запомнишь такой момент? – мама пожала плечами. – Никто на часы не смотрел. Еще и бабка-повитуха напугала, что ты не выживешь – переносица была синяя.

Завязывая мне пуповину, повитуха рассуждала, что маме нельзя рожать дома, что надо было ехать в больницу. Еще сказала, когда отсохнет и отпадет тот узелок, она должна его сохранить, а потом, когда я подрасту, дать мне его развязать, и если мне это удастся, то стану рукодельницей. Когда мне было лет семь, я распутала ту пуповину, и с тех пор стала заядлой швеей.

Из бабушкиных детей в живых остались двое: мой папа и тетя Маруся, его сестра.

Дедушка не был верен бабушке. Я и сама помню, как по вечерам она выходила со двора на дорогу, высматривала его, прикрыв рукой лоб от слепящего закатного солнца. Потом солнце садилось, а дедушки все еще не было. Возвращался он навеселе, захмелевший. Потом я услышала, как взрослые говорили, что он спутался с помощницей председателя колхоза, какой-то Мартой. Та была не замужем, крутила шашни с председателем, а теперь еще и с бухгалтером, моим дедушкой. А бабушка была печальной и неразговорчивой, хотя к дедушкиным похождениям относилась философски. Однажды она даже сказала:

– Не мыло, не сотрется…

Еще бабушка была скуповатой. Так считала моя мама. Однажды я в этом сама убедилась, когда произошел досадный случай.

Было это так. Я из Бессарабовки пошла в райцентр. Мама что-то поручила купить и дала шесть рублей. Но сначала я остановилась у газетного киоска и начала рассматривать открытки с изображениями киноактрис – Татьяны Самойловой, Зинаиды Кириенко, Анастасии Вертинской, Элеоноры Быстрицкой… Они были такими красивыми и недосягаемыми! Хотелось приобрести все открытки, однако я не могла. Ну хотя бы одну… Только какую? Я долго колебалась и попросила ту, на которой Кириенко, поскольку мне казалось, что я на нее похожа – у меня тоже нижняя губа больше верхней.

Я так увлеклась, что оставила кошелек на полочке и пошла, рассматривая открытку. Отошла довольно далеко и вдруг, как от удара, остановилась. «Где кошелек?» – пронеслась мысль. Его нет! Меня охватило такое отчаяние, что я не сразу сообразила, где могла его оставить. Затем вспомнила о киоске и сломя голову помчалась к нему. На полочке кошелька не было. Продавщица божилась, что не видела его. Я стояла, плакала, но ничего не могла поделать.

Я еще никогда не теряла денег, это было впервые и так страшно. Что я скажу дома?! Я боялась не только того, что меня будут ругать, но и того, какую боль причиню папе с мамой. Потому что жили мы очень бедно. Бродила по улицам райцентра, будто искала тот кошелек, а в действительности – выход из неприятной ситуации.

Вдруг меня осенило: пойду к бабушке, попрошу денег у нее. Я видела, как она доставала их из сундука…

Побежала назад в Бессарабовку, но не домой, а к бабушке. У меня даже в боку закололо, так я спешила.

– Ба, одолжите мне пять рублей.

– Но у меня нет денег, – ответила бабушка.

– Мне очень надо, – я почти плакала.

Однако бабушка ушла доить корову, и я осталась в доме одна.

Мигом бросилась к сундуку, открыла его и начала рыться в белье. Вот! Нащупала завернутые в носовой платок деньги, развернула, посмотрела. Там было несколько синеньких пятерок. Я завернула их снова, положила на место и закрыла сундук. Такая обида на бабушку меня охватила! Я выскочила из дома и побежала, не зная, что делать.

Вдруг вспомнила о своей взрослой подруге – медсестре Светлане из медпункта. Не знаю, что нас объединяло: она была почти на пять лет старше. Иногда я заходила в ее кабинет, где все было белым, а пол чисто вымыт. Рассматривала шприцы, бинты, какие-то тоненькие и высокие стеклянные колбочки. Мне было интересно. А она временами даже делилась своими тайнами. Рассказывала о парне, который ей нравился…

Я побежала в медпункт, очень надеясь ее там застать. Света действительно была на месте. Ей я рассказала обо всем, что случилось. И она одолжила мне пятерку! Дома меня не очень ругали за тот один рубль, который я потратила.

Я же часто возвращалась мыслями к бабушке. Знала, что она меня очень любит, как и я ее, поэтому не могла понять ее поступка. Возможно, неудавшаяся жизнь в бедности научила ее на всем экономить и сделала скрягой? А может, она не поняла той детской трагедии, которую я переживала?

Удивительно, но я как-то забыла о пятерке, занятой у медсестры. Она мне долго не напоминала, но однажды решилась. Мне стало так стыдно! Я начала собирать копейки, выпрашивая у родных, и через некоторое время рассчиталась с ней.

Бабушка мало о чем мне рассказывает, поэтому каждое ее слово для меня весомо. Сейчас я не могу просто так к ней побежать, поскольку расстояние между нами около тридцати километров. Мы живем в Кегичевке, а они с дедушкой и семьей моей тети в Гришевке Сахновщинского района.

Люблю ездить к бабушке на пироги. Особенно вкусны они с вишней и свеклой. А еще с «таком». Не знаю, из чего состоит этот «так», но пироги эти не сладкие, а соленоватые. Еще вспомнила, что когда была маленькой, бабушка делала мне необыкновенное лакомство: брала горбушку хлебца, смазывала ее растительным маслом, а сверху посыпала сахаром. Вкусно! Или просто наливала в блюдечко масло и сыпала туда две-три ложечки сахара. И я макала кусочек хлеба в это солнечное месиво, пахнущее жарким летом, и с удовольствием ела.

…Я долго сидела возле университета на лавочке и не знала, сразу ли забирать документы или еще немного подождать. А чего ждать? Чтобы пройти по конкурсу, нужно иметь одни пятерки. А они уже, наверное, набрали таких, как Марина из Сахновщины, мне там не осталось места. Даже если на устном получу пятерку, не пройду. В унисон моему настроению в голове складывались строки:

 
Все здесь мне кажется
Невзрачно, плоско, тускло.
И рассуждениям моим
Цена – копейка.
Ну почему на свете
Жить так грустно?
Нет счастья,
Все так мелко…
 

Отгоняю неутешительные мысли, иду готовиться к устному экзамену. Как там мои дома? Наверное, волнуются. Мама – молча, а папа – вздыхая. Он всегда вздыхает, переживая о чем-то. А когда что-то делает, то мурлычет себе под нос какой-то мотивчик. Я переняла у него эту привычку и, занимаясь тем, что мне нравится, частенько тоже напеваю.

И вот третий экзамен. Билет вытащила несложный, отвечала уверенно. Преподавательница посмотрела на мои оценки и вдруг спросила:

– Вы не хотите перевестись на филологический?

Я была сбита с толку. Поняла только, что она оценила мои знания и мою «щиру українську мову». Но, как всегда, когда меня застают врасплох, я не смогла сориентироваться в ситуации, среагировать быстро и правильно. Уставилась на нее, а потом пробормотала:

– Не знаю… А как это?…

– Ну хорошо. Можете идти.

Я вышла. Это был последний экзамен, и листочки с оценками на руки мы не получали: их передавали в приемную комиссию.

На следующий день побежала туда, чтобы посмотреть, что же мне поставили. Это была четверка. Но почему тогда преподаватель приглашала меня на филологический? Я ничего не могла понять. Может, она знала, что я все равно не пройду на исторический, поэтому ее четверка или пятерка ничего не решат? Однако мне все равно было больно, слезы наворачивались на глаза. Я почувствовала какую-то несправедливость враждебного взрослого мира, где побеждают коварство или деньги. Когда сталкиваюсь с чем-то таким, то чувствую злость и желание что-нибудь сокрушить, разрыдаться или сломя голову бежать неизвестно куда. Вообще – двигаться. Вот я и побежала – точнее, очень быстро пошла – снова через парк, но уже не с таким, как в первый раз, настроением, с другими мыслями. Собственно, и мыслей не было никаких. Какая-то пустота, отчаяние, глубокое уныние. В груди что-то сжимало, горло будто перехватило – ни вздохнуть, ни глотнуть.

Тетя Галя мне сочувствовала, девочки смотрели молча, а дядя Иван вдруг удивил:

– Пойдем завтра к декану, попрошу его взять тебя на заочное отделение.

– Не надо, не хочу, – меня даже в жар бросило.

– Пойдем! Как фронтовик попрошу.

– Ни за что не пойду!

Я не хотела такого унижения. И чтобы дядя из-за меня врал декану, и чтобы я уподобилась Марине из Сахновщины. Лучше поеду домой и там уже решу, что делать дальше.

Легла спать, но долго не могла уснуть. Утешала себя тем, что у других людей случаются беды и посерьезнее, однако они не сдаются. Мои родные пережили много горя, но умеют радоваться жизни, не озлобились, а остались добрыми, искренними и щедрыми.

Мама моя столько натерпелась еще в детстве! В войну она, четырнадцатилетний подросток, запрягала корову в борону и шла по полю за дядей с плугом. Корова однажды побила ее рогами, бросила на борону, и острый ржавый грязный зубец пробил ей икру. Нога распухла, загноилась. Уже и снег выпал, а маме становилось только хуже. Бабушка отвезла ее на санках в Красноградский военный госпиталь и уговорила хирурга прооперировать.

Мама рассказывала, как она плакала и боялась перевязок. Ведь ничего не обезболивали, вытаскивали по живому из ран окровавленные бинты и вставляли новые, обмакнутые в лекарства, – не давали ранам закрываться, чтобы те опять не загноились. Теперь у мамы на левой ноге большие продолговатые шрамы.

Красноград у меня тоже ассоциируется с больницей. Не знаю, где я подхватила стригущий лишай, когда училась во втором классе, но на голове в тех местах, где была эта гадость, мокрело и очень чесалось. Меня положили в кожно-венерологический диспансер. Там вавки смазывали йодом и еще чем-то, а также выдергивали из них волоски. Было очень больно. Но все компенсировалось вкусными яблоками, которые приносила мама, и вечерними пирогами с повидлом, что давали перед сном. Нянечка катила коляску с ними прямо в палату. Они были жареные на сковородке и такие большие, как папины ладони.

Я была очень любознательным ребенком и бегала по этажам больницы, заглядывая в другие палаты и процедурные кабинеты. Однажды увидела такое, что очень меня поразило. На возвышении лежала женщина, согнув ноги в коленях, а другая – доктор или медсестра, кто-то в белом халате – тыкала ей куда-то между ног какой-то стеклянной палочкой. Я завороженно смотрела на это. Подумала, что та запихивает палочку, наверное, в дырочку, из которой мы писаем, но зачем? У женщины между ног все было розово-мохнатое, и я с интересом это рассматривала. Вдруг меня заметили:

– А ты что здесь делаешь? Брысь отсюда!

Я стремглав помчалась к себе в палату.

Дома, вернувшись из больницы, вспомнила увиденное и, взяв тоненький отточенный карандаш, пошла на улицу в уборную, присела и попыталась вставить его куда-то между ног. Мне долго не удавалось, но вдруг карандаш попал в какую-то маленькую дырочку и почти вонзился. Я так испугалась, что выбросила его и больше не пыталась экспериментировать.