332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Людмила Ударцева » Не хочу быть героем Часть 2 Между небом и землёй » Текст книги (страница 1)
Не хочу быть героем Часть 2 Между небом и землёй
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:47

Текст книги "Не хочу быть героем Часть 2 Между небом и землёй"


Автор книги: Людмила Ударцева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Не хочу быть героем

Часть вторая

Между небом и землёй

Вместо предисловия:

До того как сводить счёты с ненавистной жизнью, не плохо бы знать, а что там, за невидимой гранью.

                                                                 Автор

Глава 1

Есения увидела нас первой. Как только мы перешли из пустынной деревни Лирон, назвав перед Началом Пути Храм Лады, я остановился, не обращая внимания на случайные тычки людей, натыкавшихся на меня при переходе Пути. Только что, я побывал на берегу моря, куда я попал, сделав пару шагов с лесной опушки, и вот, уже вовсе не уверен, что находился на Земле.

Яркая зелень не знавшей засухи травы переходила в нежную листву на тонкоствольных деревьях, похожих на плакучие ивы с листочками столь тонкими, как хвоинки, но кудрявыми и длинными, словно конская грива, свисающими роскошной бахромой с тонких веток. Рядом, большие, жёсткие листья цвета янтаря, ещё более необычные, словно заросли ламинарии клонились на ветру, прикреплённые к почве толстыми одревесневшими стволами, уходящими в мелкую траву, похожую на ворс дорого ковра. Деревья располагались группами по обеим сторонам дороги и у подножья белой скалы. Скала была краем одного из крутых, горных склонов, в котором как фарфоровая башня сказочного дворца из неосуществлённой мечты смелого скульптора, утопал резной фасад скрытого в горе храма.

– Завораживает, правда? – тихо спросила Есения, подойдя к нам. Люди прибывали, обходили нас, так как я продолжал стоять, посреди дороги, немой от созерцания невиданной красоты: ансамбля из небесной синевы, впитывавших яркость солнца растений и утонченной формы храма.

Люди, шедшие мимо, подобно любопытствующей Есении, спрашивали меня, что я чувствую, трудно ли найти, что-либо подобное и вместе со мной вздыхали, что нет прекрасней места. Вопросы раздражали, словно другие хотели отщипнуть от моего глубокого восхищения немного и для себя: бывая здесь каждый год, им непременно хотелось ещё раз пережить то потрясающее волнение, которое испытывал я, впервые увидевший, как они утверждали, творение рук дочерей богини.

– Сейчас мы подойдём ближе, вы сможете увидеть сияние звёздного камня, – пообещала Есения, когда за руку повела меня дальше по широкой тропинке. Я медленно приходил в себя.

Такрин рассказывал ей о том, что мы побывали в двух селениях, затем спросил:

– Узнала что-нибудь в храме?

– Нет, я только подошла. Будет время, после суда покопаюсь в свитках. И давайте условимся: кто первый освободиться, тот остальных у крыльца ждёт, – предложила она.

– Тут вам между собой придётся договариваться. Мне воевода охрану обеспечил на всё время, пока Миша занят. Так, что я от стриктов без него не освобожусь. Ты там сильно набедокурил? А то, может, не следует, на скорую встречу надеется? – обратился он ко мне, ошалело вертящему головой по сторонам.

– Я больше, чем Михаил виновата, – призналась девушка, сокрушенно.

– Пожалела, что со мной связалась? – не упустил я возможность поехидничать.

– Ни капельки! За Вас беспокоюсь.

– Слушай, я вспомнил, как ты при нашей первой встрече заявила, я должен вроде кого-то спасти?

– Так и должно быть.

– Есения, я очень надеюсь, что судьи уже сегодня скажут мне: «Иди домой». И я пойду. Но мне не наплевать на то, что с вами всеми будет. Я хочу помочь. Поэтому, пока есть время расскажи всё, что тебе известно.

– А вдруг Вы не поверите?

– А что есть возможность повысить градус моего удивления, после всего, что я здесь увидел?

– Папенька с маменькой не поверили.

– Придётся поверить, если это привело меня сюда.

– Ладно, расскажу, – начала она. Мы шли по дорожке к огромной скале с храмом. – Мне об этом филин рассказал, – проговорила она на одном дыхании и посмотрела на нас по очереди, проверяя реакцию. Мы с Такрином держались сколько могли, пока не встретились глазами. Как только на его серьёзном лице я заметил, как подёргивается мышца, я уже не скрывал, что мне весело. И он тоже. Мы смеялись от души. Спустя время, уточнил на всякий случай, удерживая за руку, вырывающуюся Есению,

– Филин – это точно не кличка?

– Говорю же птица! – она пыталась вырвать руку, чтобы убежать. Я обнял её за талию, притянул к себе, и так как она, сама, трепыхалась как птичка, приподнял, прижимая спиной к своей груди, дав себе возможность унять спазмы смеха.

– Говорила же – не поверите! – всхлипнула девушка и ущипнула меня за руку.

– Всё сдаюсь! – я воспользовался удобным моментом, чтобы помириться. – Сеничка, я верю, верю! – я поднял руки вверх, когда она готовая сорваться на бег оттолкнулась от меня.

– Не буду рассказывать! – Мы втроём опять перегородили дорожку. Она метала в нас взглядом молнии, я избегал глазами Такрина, чтобы не спровоцировать новый приступ веселья.

– Когда это было? – спросил я примирительно.

– Перед Колядой. Мы в лес пошли. Маменька собирались три подушки на Юрий Холодный жертвовать, а на третью пера не хватило. У девчонок две подушечки забрали, чтобы последнюю дополнить. А им спать не на сапоге же? Вот и пошли за мохом. Филин сидел на сосне, нас не боялся. Ухать принялся: забавно так. Это все слышали, одна я вместо «Уу-хуу», разбирать слова начала. Даринка посмеялась, когда я дома спросила, помнит ли она, что филин говорил. А сказал он следующее: «Хочешь видеть суженого, поставь свечу между зеркалами». Время святок, все гадают и я, как филин говорил, сделала. Когда мои спать улеглись, свечка осталась стоять на столе между двумя зеркалами. Я села рядом и стала вглядываться – прежде, хотела только огонёк задуть, но что-то в одном из зеркал приметила. Сидела, думала о том какая я глупая и вдруг, в полной тишине, в бесконечном отражении зеркал, появилась далёкая фигура. Это не было моё отражение, так как я сидела сбоку: кто-то приближался в зеркале, не быстро, неспешно так, словно из опаски напугать меня. Можете смеяться, но только полгода назад я Вас в зеркале увидела.

– А я думаю, почему ты со мной такая смелая! А оказывается, мы уже полгода как знакомы, – пошутил я и хотел взять её за руку, показывая, что больше не буду её смущать. – Нет, серьёзно, больше не буду смеяться, – примирительно пообещал, сгрёб её ладошку, посылая заготовленную для таких случаев, как я надеялся, милую улыбку.

Есения, дёрнув плечом, освободила руку от моих пальцев и наказала меня за недоверие строгим взглядом. Хорошо, хоть дуться не стала, подобно нашим барышням.

– В общем, с тех пор я стала видеть Вас во сне. Вы и тогда меня доставали! Стоило мне отвлечься и несколько дней не думать о мужчине из зеркала, как Вы опять начинали мне сниться. Иногда я запоминала подробности и поняла, что предупреждаете нас о чём-то. О чём именно не могла понять. То озеро опасным казалось, то лес. За день до Открытой Седмицы к нам во двор прилетел филин. Он опять принялся говорить, и я узнала, что мой суженый умрёт через три дня. Я должна была остановить его убийц. Да, именно, не убийцу, если вы подумали о дяденьке, который нёсся к Вам навстречу на громадине, а тех, кто вселился в него на той дороге, чтобы убить Вас.

– Это всё тебе филин проухал?

– Нет, конечно. Он сказал, что суженного спасать нужно. Если я спасу его – то он спасёт нас всех. Я сразу к родителям побежала. Мама, как услышала от меня про филина, сказала, чтобы я не выдумывала небылицы, а папа покрутил пальцем у виска. В тот день я вообще не могла найти себе места от горя. – Есения прервала повествование, чтобы отойти с дороги в сторону. – Я вам всё после расскажу, теперь уже не успею, – обиделась девчонка. Природная застенчивость сдерживала её открытые проявления чувств. Но меня её нежные чувства не очень интересовали: «Подумаешь, омрачил воспоминания недоверием!»

– Жаль... – Сказку хотелось дослушать. – Твой фантастический рассказ с моим появлением, так гармонично вписывался в окружающую обстановку. – продолжил иронизировать, ожидая, что она не станет убегать вперёд и объяснит наконец, как попала на дорогу.

Есения вела нас за собой по дороге параллельной двум аллеям из высоких растений с пушистыми, словно плюшевыми кронами. До храма осталось перейти небольшой луг с низкой травой. С этого расстояния, я увидел, что передняя сторона храма, по архитектуре напоминающая стену остроконечного замка из белого фарфора, была украшена матовыми скульптурами с изображениями семи дев. Они, словно живые, застыли в момент исполнения молитвы и как одна смотрели в небо, взывая к появлению высшего божества. Глядя на них, можно было представить, что слышался тихий шепот, но это было лишь шуршание листьев на ветру. Ветер едва уловимый кожей, а нежная зелень словно готовая звенеть от жалоб на беспокойство... Настолько всё казалось изнеженным и хрупким: растения, резные стены, совершенные формы дев и камень, схожий с хрусталём или фарфором, если тот можно сделать прозрачным как хрусталь. Неизвестный мне монолит, служивший основой композиции, сиял, казалось сам по себе, так что поверхность освещённая солнцем выглядела более тусклой, нежели её затенённая сторона.

– Ой, – всплеснула руками Есения, – шестой пряник потеряла. Что же делать-то?

– Съешь оставшиеся пять, – предложил я, в то время как сам, унимая спазмы в желудке, подумал, не попросить ли один для себя.

– Как же так? – продолжила удрученно вздыхать девушка, – вроде шесть брала. Неужели ошиблась?

На пригорке, вдоль извилистой дорожки, вымощенной булыжниками, стояли корзинки, неумелым сплетением похожие на сорочьи гнёзда. Хотя, едва ли пернатые приделывали бы ручки сверху гнезд. Трудно представить такую практичную птицу, которая в случае опасности подхватит своё гнездо и улетит. Для верности, даже попробовал представить размер такой «птахи».

Нет. Это были именно корзины: с высокими стенками и пологим дном, небрежно сплетённые и оставленные кем-то у дороги. Когда мы поднялись вслед за Есенией на пригорок, я заметил, что в корзинках уже копились лакомства оставленные прихожанами храма: печенье, кусочки хлеба, сахара и сыра. Дно покрывали крошки. Некоторые сладости были не свежими, другие надкушенными, со следами острых мелких зубов.

– Может у вас кусочек хлебушка или вещичка забавная найдётся? Хотя, что я говорю, вы же не из дома! – Девушка, расстроено отступила и начала раскладывать пряники по одному в каждую корзинку.

Такрин откликнулся первым, забывшись, похлопал себя по карманам.

– Одежда не моя, – опомнился он. – Прости, мне нечего им предложить.

Я прошелся руками по ткани подпоясанных верёвкой джинсов – ничего, что можно было им предложить, – «Кстати, а кому им?» – Поднял руки к груди. В кармане рубахи обнаружился какой-то предмет. Я достал его и увидел, что это небольшой пузырёк, до половины наполненный жидкостью, закупоренный деревянной пробкой.

– Не помню, чтобы духи покупал. Наверное, твой отец мне их на хранение дал и забыл. Хотя, когда? Тоже не вспомню. Хочешь, возьми.

– Спасибо. А папенька не заругает?

– Не переживай, были бы сильно нужны, уже бы вспомнил. В общем, держи пузырёк вместо пряника.

Мы отошли от пригорка. – «Вот, а ты переживала»,– не успел вспомнить до конца строчку из пошлого стишка, как в меня запустили камнями. Один пролетел мимо и врезался в землю, другой ударил в плечо. Оглянулся – никого. Друзья даже и не заметили, что я замешкался у корзинок.

– Ай! – вырвалось у меня, когда третий камень угодил в спину.

– Что случилось? – Есения  обернулась, дожидаясь, когда я их догоню. Я прибавил шаг, как вдруг рубашка на груди натянулась, вынуждая притормозить. Я повернулся в пол оборота.

Сзади, держась зубами за выпущенный край рубашки, висел неприятного вида ребёнок. С широким лицом, усыпанным крупными пятнами веснушек, торчащими как солома в разные стороны давно не стриженными, редкими волосёнками и крупными ушами. Он был маленького роста с большой головой и коротким туловищем, одетым в просторную рубаху. И больше ничего: ни ручек, ни ножек. Уродец выпустил мою одежду, отпрыгнул и встал напротив меня, но как? Под ним я видел землю!!!

– Забери, – услышал я ворчливое бормотание, принадлежащее скорее старику, чем мальчику.

Я отвернулся в недоумении: «Кому так с малышом не повезло?»  Не дожидаясь появления его родителей, поспешил за своими. Меня опять потянули назад. Я скорчил мину от досады. Как ребёнок двигался и чем он упирался, заставляя меня остановиться, ухватив зубами одежду, оставалось загадкой. А недоделанный страшоныш, подпрыгивая, словно на невидимых пружинах, обогнул меня и встал на дороге.

– Не хочу это. Дай пряник! – потребовал он.

– Нет у нас больше пряников.

– Хочу пряник! Забери это!

– Михаил, ты с кем разговариваешь?

– Не пойму, он как человечек, без ручек и ножек.

– Как же так?! – Есения вернулась ко мне, но причину моего беспокойства не увидела – бесполезно искала глазами того, кто стоял, насупившись, прямо перед ней и причитала: – Игошу обидели?! Как же так!

– Он пряник просит, а флакончик, чтоб назад забрали.

Есения вернулась к корзинкам, взяла флакончик и, крайне растревоженная, подошла ко мне.

– Точно нечего ему дать?

– Да я уже сам на сто раз карманы проверил, – признался я, принимая пузырёк из её рук. Есения наклонилась над придорожным кустом, сорвала красный цветок, положила вместо пузырька и попросила,

– Прости, Игоша. Можно я тебе пряник вечером принесу?

Игоша исчез и ни мне, ни ей не ответил.

Я принял протянутую мне руку.

«Опять боится меня одного оставить, прямо как на Ладушкиной Поляне», – вспоминал я, пока мы шли к открытым дверям храма.

Иконостаса или даже отдельной иконы при входе не было. Люди входили, отвешивая поклон. Я мог предположить, что религия, исповедуемая в храме, не перекликалась ни с мусульманством, ни с христианством или буддизмом и мне не знакома. Тогда я повторил за Есенией низкий поклон и вошел. Может и не надо было, Такрин, следом за мной, как к себе домой заходил. Но он вроде как преступник, что с него взять.

Стрикты встретили нас у входа, вместо того, чтобы угрожать оружием с требованием подчинения, гиганты с почтением поклонились арестованному и жестами пригласили следовать за ними. Он, как обычно, был не возмутим, кивнул мне, отвечая на почитание, не больше, чем на грубые тычки мужичков на площади Царь-Града. В недоумении я мысленно завис и не заметил, как потерял его в толпе людей.

Внутри, храм имел одно большое помещение с тремя высокими дверями: в молельню, зал суда и книгохранилище. По словам вводившей меня в курс дела Есении, тут были и закрытые для прихожан помещения, наверняка туда и увели Такрина, хотя других дверей я не видел.

Композиция первого зала, заменявшего прихожую с тремя разноуровневыми отделами, или секциями соответствующими каждая своему назначению, была потрясающей по сложности, что было возможно осуществить, если только вырубать потолки внутри скалы. Самый высокий участок свода уходил куполом в центре зала, его украшали скульптуры, запечатлевшие человекоподобных существ. Кроме их нечеловеческой красоты, они к тому же имели хвосты, похожие на львиные, а рожки, украшали головы некоторых из этих каменных красавиц и красавцев. Тело одной из них было покрыто перьями, иные очертания фигур заканчивались складками ткани, от изгибов которой закрадывалось впечатление, что у этих персонажей каменного эпоса не имелось конечностей, как у того карлика на поляне.

Вторая секция, уступала первой только высотой потолков, по тематике, здесь главенствовали буквы и рунические знаки. Я, и без объяснений, узнал бы в ней дверь в библиотеку.

Пропорции третьего отличались не только высотой, но и шириной. Скошенная стена образовывала низкий свод, напоминая о приземлённости людей вызванных на суд. Эта широкая секция, как огромной трещиной в потолке, отделялась от центральной части изображением каменной молнии. Над входом в зал суда поверхность стены запечатлела пять слов: «Устьмижи недорастлима дже догворил ресницо».

– Почему я понимаю, что говорят, а читать не могу?

– О чём Вы? Как это не можете?

В этот момент она вздрогнула от резкого звука, шаг ко мне и я спрятал её в кольце рук. Дверь под низким сводом распахнулась. Навстречу нам бежали двое, первый мужчина, распахнувший дверь, успел поравняться с нами, в тот миг, когда сзади, сотней верёвок, его обхватило нечто, похожее на тонкие пальцы-щупальцы из чёрного, блестящего латекса. На лице мужчины гримаса ужаса сменилась безумством. Вращая глазами в безумном отчаянии, он закричал, что было сил. В то время как его подельник обвитый щупальцами с головы до ног, мог только извиваться в сочащихся слизью кольцах, когда их тащили волоком в угол зала суда.

Я стоял, задыхаясь от накатившего смрада, в сомнении, а не пора ли бежать отсюда пока не поздно. Как-то сразу стало трудно удерживать себя на месте, когда узнал, что ты следующий по очереди туда, где вместо стены – вход в чистилище, населённое зловонными монстрами, с множеством рук-отростков, шарящих по периметру в поисках грешников и оставляющих гадкую, чёрную слизь в местах соприкосновения с белой стеной.

Первый мужчина вновь закричал, надрывно так, словно резанул по обострённому состраданию. Я подался вперёд, освобождаясь от обхвативших меня рук Есении. Она взмолилась, останавливая меня и я сдался поддавшись общему ступору. В слепую, обречённый преступник судорожно цеплялся руками за угол стены. Его усилия были тщетными. Конвульсивно сжимающиеся, клубком чёрных змей пальцы, с длинными, гибкими фалангами, под тлетворным действие которых человеческая кожа сыпалась ошмётками, закрыли верхнюю часть его лица. Его, как и другого тащили назад, перехватив тело по всей длине. Дверь за ними захлопнулась, отрезав от случайных свидетелей стоны и крики, а стена у входа как губка впитала чёрную слизь и кровавые следы от стёртых пальцев бедняги. И не осталось ничего напоминающего о трагедии, только страх и трясущиеся поджилки очевидцев.

Я онемел, люди зароптали в смятении, «смертный грех» и «навеки». Вопросительно глянул на Есению, она выглядела испуганной, покачала головой, мол, понятия не имею, что это такое. Успел же привыкнуть, что она знает больше других дивьих людей. Временами из-за её осведомлённости забывал, какая она молоденькая, совсем девочка, и то, что мы увидели – было ей не ведомо.

Перед залом суда остались только мы вдвоём. Время шло, а дверь не открывалась. Я решил, напоследок, выяснить, как же ей удалось затащить меня в этот опасный мир.

– Так что там филин? – прошептал я. – Когда он тебе рассказал, как в Явь попасть?

– Не филин. – Она больше не обижалась, не замечая подтекста, приняла мою мнимую невнимательность на веру и также шепотом напомнила: – Он больше не прилетал. Следующей ночью я проснулась от кошмара. В этом сновидении Вы мчались навстречу смерти и умирали, захлёбываясь в собственной крови под грудой обломков. Весь день я проплакала, так как прощалась с другом, которого не узнаю никогда, а следующей ночью увидела Ваше спасение, узнала, что мне делать. Родители не хотели отпускать меня на Ладушкину Поляну в этом году, поэтому папа, с упрёком, встретил мою просьбу участвовать в отборе невест. Во сне я увидела нашу свадьбу. Тогда я ещё не подозревала, что нам придётся увидеться накануне… – она задумалась, готовая продолжить повествование. Я заслушался её голосом, она действительно умела рассказывать. Вещие сны, пересказанные шепотом перед дверью в преисподнюю… Что может быть страшнее? Только её: «Ой! Кажется, нам пора».

Дверь перед нами открылась беззвучно. Я вошел первым, скосил взгляд в угол – стена на месте. Значит, пока, мои грехи не признали смертными. Хотелось надеяться, что я покину храм через более безопасный выход.

Зал суда оказался больше, чем я мог вообразить, увидев его часть, находясь снаружи. Потолок уходил на невообразимую высоту, возможно повторяя форму скалы, в которой находился. По периметру, вдоль каждой из сторон были высечены террасы, напоминавшие лестничные пролёты: горизонтальные и наклонные под разными углами. Цвет камня, как и всюду в храме был светящийся, белый.

За перилами длинных террас находились маленькие фигурки в светлых плащах с капюшонами. Их было не меньше сотни. Они, как куклы на витрине, стояли абсолютно неподвижно, что вызывало у меня беспокойство. Такое длительное пребывание в неподвижном состоянии было не возможно для слабых мышц шестилетних детей, если только их не ввели в транс. Безопасно ли пребывание в храме для детей? Паныч отпустил мальчишку-карманника. Потому ли, что была вероятность, свести со мной счёты в суде? Возможно. Вопросы без ответов накапливались в голове и без того заполненной необъяснимыми фактами, мешавшими сосредоточиться на собственной проблеме.

К выступлению на судебном заседании я готовился недолго, (по дороге с Поляны в Марьинку, да ещё когда блуждал кругами по лесу). То немногое, что принималось за крик души, спустя время, казалось просто глупым. Я быстро восстанавливал слова,

– «Заявляю, что был окольцован как птица без моего на то согласия. Вследствие этого данный союз не может считаться добровольным, а значит, вы, совершившие ошибку, должны найти способ вернуть мне свободу и родной мир. Я также прошу рассмотреть дело Сергея Павловича (не знаю как там его фамилия), так как у меня имеются подозрения, что его околдовали или опоили и в бессознательном состоянии склонили к совместному проживанию. У него имеется дочь, к которой он должен вернуться». – И так далее и тому подобное. – «Глупо, и не спасут меня ни уверенность в голосе, ни убедительность в словах… Понятия не имею с чего начинать!» – выводы не способствовали восстановлению самообладания.

И тут, тишину разорвали слова, многократно усиленные эхо. Чёткий и громкий, хорошо поставленный мужской голос, источник которого не определялся визуально, объявил наши имена и потребовал подтверждения, что мы именно те, кого ожидали. После паузы, последовавшей за нашими «да», вопросы адресовали Есении.

– Вы подтверждаете, что искали на Поляне Лады именно Михаила?

– Да, – чёткий ответ отразился от стен, от чего затих не сразу.

– Вы признали Михаила мужем в ту ночь?

– Да, – ответ прозвучал тише.

Выдержав паузу, голос задал следующий вопрос,

– Хотели бы Вы и впредь быть ему женой?

Брошенное резко «нет» было неожиданным. Я не думал о себе как о женской мечте, но предполагал, что она хочет носить колечко на пальце. И вдруг, – «Нет». Мгновенно погасив бунт протестующей гордости, подумал не то с обидой не то с облегчением, – «Не нужен – не надо». Оказалось, поспешил с выводами.

– Она сказала неправду, – другой голос был звонким как звук струны. Не слышал, чтобы так говорили люди. Словно связки натянуты в горле до предела, и узкая щель между ними создавала невообразимо высокие переливы.

«Эхо не отражает звук второго голоса». – Хотя, скорее всего, я начал сходить с ума от волнения.

– Почему ты лжёшь нам? – первый голос и его бесчисленные отголоски, отраженные поверхностью камня, звучали возмущённо. Есения посмотрела на меня, словно прощаясь. О чём она думала в тот миг? Зачем лгала? – Отвечай! – мужской голос требовал правды.

– Михаил… хочет… вернуться домой... Моё «да»… помешало бы ему.

Снова наступила тишина. Меня пробирала дрожь. Когда потребовали объяснений, я удержался, чтобы не взлезть со словами защиты, а она пошла дальше: солгала ради меня. И где? В храме с запертым в углу чудищем. Она необыкновенная девушка, лучшая в двух мирах. Я почувствовал, что готов отдать за неё жизнь и окончательно забыл слова из заготовленной речи.

Монстра на нас не натравили и то хорошо. Сбоку открылась невидимая до этого момента дверь и Есении велели выйти.

Я остался один с сотней «застывших мальчишек» вдоль стен и двумя невидимыми дикторами.

– Михаил, признал ли ты Есению на Поляне Лады?

– Я сказал, что узнал её, имея в виду именно то, что говорил.

Второй голос молчал, значит, мой ответ приняли.

– Ты хочешь иметь Есению женой?

Я услышал вопрос, на который не мог сейчас ответить однозначно и которого боялся. Пять дней многое изменили в моём понимании жизненных ценностей.

– Не знаю.

– Отвечай «да» или «нет», – велели мне.

– Не могу. В любом из двух вариантов вы распознаете неправду. «Нет» – значит отрицать, что Есения замечательная и я не перестаю ею восхищаться. Её семья принимает меня и я уверен, что не найду жены лучше, чем она. Но я по-прежнему считаю, что произошла ошибка. Если я скажу «Да», то признаю женой ребёнка на двенадцать лет младше себя и в два раза меньше. «То, что предпочитаю женщин другого типа, как я понимаю, вообще, в расчёт не берётся», – подумал я. А вслух продолжил, – Я из другого мира. Какое будущее у такой семьи? Где будет наш дом, если она не сможет жить в Яви, а я здесь?

– Он говорит искренне, – заверил второй голос.

Пауза, последовавшая далее, затянулась надолго. Я успел немного успокоиться после откровенной речи, поискать самую маленькую среди застывших фигурок (кажется в четвёртом слева), попробовал рассмотреть лица ближайших ко мне детей, но не смог, словно под капюшоном срабатывали отводящие внимание чары и наконец, услышал,

– Не цените то, что даровано, так начинайте ценить то, что обретёте. – Невидимый ментор, выразив осуждение моей неблагодарности, заговорил громче: – Судьи определяют виновность Михаила по двум пунктам: отказ от дара Лады и неуважение к стражам храма.

После этих слов маленькие «присяжные», одновременно повернулись: верхние ряды вправо, а нижние влево. Медленно, с вытянутыми вперёд и сжатыми в кулаки руками, как настоящие зомби, они двинулись друг за другом. Первый дошедший до верхнего края, разжал пальцы. Пара камней, с приглушенным шумом, скатились по скрытому желобу до середины одной из стен зала, где находились две чаши. Каждый бросил по два камня (по количеству пунктов в деле? или по количеству рук?). Камни катились вниз и, ударяясь друг о друга, скапливались на дне весов, а детские фигурки исчезали за поворотом стены.

Я заметил, что одна чаша наполнялась быстрее. Она начала опускаться, в то время как другая, наоборот приподнялась. Детишки продолжали безучастно разжимать кулаки. Те, что были внизу, уже поднялись на верхнюю площадку по мере того, как бросившие камни уходили сквозь проход у верхней террасы.

Какая же это объективность? Невозможно было определить, которая из сторон весов означала мою невиновность! Чаши не имели надписей, и когда правая сторона просела с большим перевесом, я надеялся, что это добрый знак для меня.

Последний камешек скатился вниз, и террасы опустели.

– Отныне и впредь ваша судьба в ваших руках. Боги отказывают вам в покровительстве. – До того как отголоски предупреждения затихли под сводом потолков, и меня отпустили. Сбоку в стене опять образовалась дверь. Я пошел по длинному коридору, пока не очутился на крыльце у входа в храм. Закрытая за мной дверь казалась почти незаметной, она располагалась справа под искусственно вытесанным в скале гротом в форме открытой двустворчатой раковины, служившим навесом над крыльцом храма.

Есении в условленном месте встречи не было. Я надеялся, что с ней всё в порядке: наверняка она в библиотеке сидит за книжками, чтобы найти очередную подсказку. Стоял в раздумье, не зная можно ли мне вернуться в храм, если меня оттуда выпроводили на крыльцо, не понимал, как мне забрать Такрина и что самое тревожное, не знал, каково было решение судей.

– Эй, чего не весел? Чего голову повесил? – услышал я знакомый голос.

– Тебя отпустили?

– Как видишь.

– Значит, будем надеяться, что правая чаша весов означает невиновность.

– Означает, – подтвердил Такрин. Явно он, сам, боялся женщин как огня и, держась на максимальном расстоянии от дам, старался побыстрее отделиться от толпы. Мы спустились со ступенек, встали подальше в сторонке, но так, чтобы Есения могла нас заметить.

– Я здесь такое увидел. Чёрные длинные пальцы или щупальца и темнота за дырой в стене, – поделился я пережитым ужасом.

– Пальцы загребущие? Они уносят приговорённого к смерти.

– Куда?

– В самую глубину Нави. Туда где душа, отделённая от тела будет маяться вечно.

– Я боялся, что чернота распахнёт свои объятия и для меня, – слова не свойственные моему лексикону наполняли речь. Они выказали собеседнику моё искреннее стремление, стать правильнее и думать о возвышенном и чистом. События заставляли задуматься о смысле жизни, очень уж хотелось избежать крепких «объятий» подземного «обитателя».

– Ну, если меня Собнак не проглотил – значит, у тебя были все шансы на благоприятный исход.

– Ты был осуждён?

– Несколько лет назад.

– Какой приговор?

– Ни одной девственницы до конца моих дней или быть мне ни то ни сё, – он изобразил прямой ладонью, равнину на уровне «своей проблемы». Я сомневался, правильно ли его понял. Отвечая на мой немой вопрос, он подтвердил, – человеком без половых отличий.

– О, как! А если одну найти? других не трогать?

– Пробовал – фатально для единственной. Про воздержание лучше и не спрашивай. Несколько дней и…накрывает бедняжек до одури… чем дольше, тем хуже. После длительного перерыва думал, разорвут меня на кусочки. Проклятье Асмодея не выключишь: каждый раз: два – три дня после… и всё, конец передышке. Я ведь не злодей. Самому гадко.

– Что значит проклятье?

– Скажу, так – грешник я потомственный. Мой предок был осуждён и в наказание проклят до седьмого колена. Мой взгляд и запах одурманивает женщин.

– Слушай, Такрин, – начал я, – это не проклятие, а дар. Если меня в Явь не отпустят – иди туда сам. Поверь, там тебе самое место.

– У Вас сильно мужиков не хватает?

– И это тоже, но дело в другом… – я, надолго, увлёк его рассказом о свободных нравах женщин, лояльных законах и вседозволенности проявления упомянутого инстинкта в нашем современном обществе.

Его глаза наполнись блеском новых надежд.

– А я – дурень решил руками Микушина в Навь перебраться.

– Ну, что дурень – это ты не без оснований себя ругаешь. Царице-то, зачем под юбку залез?

– А решил проверить, по какому принципу царицами становятся. Думал у всех вдоль, а у её поперёк.

– Ну и как? – Я засмеялся и он тоже.

– Баба – как баба. – Он не выдержал и вслед за мной рассмеялся, только потом продолжил: – просто, решение свести счёты с моим беспутным существование я раньше принял, и способ не плохой выбрал, – вспомнил он своё согласие сгореть на костре.

– Самое главное верный, – согласился я.

– Если бы не ты – стонал бы в Нави в первом ряду грешников.

– Жёстко! А воевода до сих пор гадает, почему ты на замужних переключился.

– Пусть гадает. Решение оглашали в Атроне, я в то время там останавливался.

– То есть, моё решение объявят в Марьинке?

– Да, уже сегодня. Ближе к вечеру.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю