Текст книги "Люся, стоп!"

Автор книги: Людмила Гурченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Интересно. Женщина немного «окала». Видно было, что она из тех мест, где как в песне поется: «Под городом Горьким, где ясные зорьки, в рабочем поселке подруга живет». Вот она-то и есть зритель! Зритель, к которому я обращаюсь в течение всего того, что вы, дорогие, сейчас читаете… Я ей была благодарна безмерно. Фильм-то для ТВ. И не знаешь, как его смотрят люди. И не важно, что название неточное. Подумаешь, «Привет, Феллини» вместо «Послушай, Феллини». Где «послушай», там и «привет». Одно в начале. Другое в конце. Она не ошиблась.

На том моя личная радость встреч с таким необычным материалом и кончилась. Еще раз, через год, снялась в продолжении «Прохиндиады», «Прохиндиада-2», у Александра Калягина.

Этот фильм в память Виктора Ивановича Трегубовича. А это святое. Ведь «Старые стены» – это его личный риск. А взять меня на главную роль это его победа. В общем, все. Кино для меня кончилось. Умерло. Ну?! Скажи мне кто-нибудь лет пять-семь назад такое, – хохотала бы или просто уничтожила того, кто предрек бы это: кино для меня умерло.

Но «Послушай, Феллини» – мое выздоровление. Вставала я в восемь утра. Шла гулять с Тузиком. Завтракала. Еще раз просматривала текст и ехала на съемку. После съемки на машине мы с собакой ехали в магазин за продуктами. Учила текст на завтра и просматривала на послезавтра.

А иногда, ах… Иногда, по вечерам, очень сильно хотелось любить! Просто все тело ломилось, тосковало. Что делать с этими проклятыми человеческими организмами. За почти два года жизни одиночки пару раз так глупо спотыкалась. Как вспомнишь, аж в затылке скверно.

Нет, идет, идет выздоровление. Вот они, первые звоночки. Но что примечательно. В самые темные полосочки жизни у меня всегда в голове, – хочу этого или не хочу, – моделировался новый наряд. Еще не готов. И я в нем уже хожу в своих мыслях, в своих снах. Когда наступают такие темные полосочки, – вещи, одежда трансформируются в образы. Костюм – это напоминание об утраченном и вдруг приобретенном, еще более прекрасном. Родные живительные звоночки. Привет вам, милые.

Глава одиннадцатая. Берия

Ну как же я могла забыть о скандальном событии девяносто третьего года? О самом-самом начале того года. Наверное, потому, что надо было отбрасывать от себя все негативное и во что бы то ни стало выжить.

Прямо с самолета, после месячных гастролей по Америке, я вошла в свою квартиру и увидела пригласительный билет в Большой театр.

Дягилевские сезоны русского балета в Париже. «Петрушка», «Жар-птица», «Шехерезада». Как интересно. Как тут не пойти. Потом высплюсь. Потом буду наверстывать одиннадцатичасовую разницу во времени двух континентов. Главное, что я уже в доме. Пустом, но родном. Балет пропустить не могу. В антракте пригласили за кулисы на фуршет. Настроение у меня было замечательное.

Появилось возбуждение к жизни. Проснулся интерес ко всему вокруг.

Усталость от длинных гастролей и долгих перелетов улетучилась. Вроде ничего плохого или неприятного не должно произойти.

Стою с бокалом в уголке и не хочу, чтобы кто-нибудь нарушил мою внутреннюю гармонию, где мелодии переливаются с пестротой декораций и русских костюмов. Представляю себе, как в парижском обществе повеяло российским духом. Дягилев! Какая смелость! Какая уверенность, что Россия, талантливая Россия – неисчерпаема… Счастливые минуты.

– Поздравляю вас! Теперь вы владелица авиакомпании! Вот это демократия, вот это свобода! Такого еще наши артисты не нюхали… Ха-ха-ха…

Незнакомый мне высокий господин с сединой в висках говорил громко и смотрел на меня с нескрываемой иронией. Я оглянулась. Через гостиную подходила ко мне моя подруга. Ну, быстрей же подходи, а то что-то ничего не понимаю.

– Вы мне?

– Да, милая, вам!

– Я что-то… какая авиакомпания? – И смотрю на подругу безумными глазами: – Что это?

– А вы газетки, газетки читайте!

И отошел к компании, которая, уже будучи в курсе событий, наблюдала за этой сценой.

Ну что ж… Здравствуй, столица! Здравствуй, Москва! Праздник кончился.

Еще несколько дней тому я была в Нью-Йорке. В отель «Strowberry», что на 57-й улице, мне пришел из Майами факс на русском языке: «Если Вы не против того, о чем мы говорили, то разрешите использовать Ваше имя для начальной рекламы».

Надо подумать. Гастроли были в двадцати шести городах Америки. Каждый отдельный штат имеет своего представителя по организации гастролей. Они помогают главному устроителю концертов, тому, кто договаривался со мной в Москве. Конец гастролей в Майами. Нас встретила местная организатор концерта по имени Марта. Майами – красивый город, растянувшийся вдоль берега океана. С пляжами, дорогими ресторанами, красивыми виллами и дворцами.

Марта повезла меня к себе домой. Как-то неудобно жить в чужой квартире. Но не сразу разберешься, что и как, чтобы сказать: я бы хотела жить в гостинице. Все на всем экономят. Мы же вообще еще жили советской жизнью. И о деньгах, как сейчас, тогда совсем не задумывались. За рубежом же считается каждая копейка. Пожила я у нее сутки, а на следующий день попросила, к ее неудовольствию, перевести меня в гостиницу. Это был канун нового, девяносто третьего года. Новый год в Майами.

Солнце целый день, океан, люди в шортах и майках! Никаких тебе елок, снега. Тоже интересно. Раз в жизни. И хватит. Марта пригласила меня в ресторан.

Сказала, что с нами будет очень интересный и богатый человек – Марк Шубин. Ну, Марк… Сами понимаете. Марк есть Марк. Наикрасивейшее имя. Имя моего папы. И Марк не может быть плохим или хорошим. Человек с именем Марк может быть только замечательным. Заехала за нами машина, новейший «роллс-ройс». Как сказал бы Хрюн Моржов – «внушаеть». Марк приличный мужчина лет сорока пяти, немногословен, скорее молчалив. Уехал из Союза очень давно. Это слышалось, когда он путал времена и местоимения.

Говорила Марта. Говорила о том, что у Марка есть интересная идея. Набрать курсы манекенщиков – парней и девушек. Во всей Америке очень много славяноязычной молодежи, которая хотела бы этим заняться. А от меня что нужно? Оказывается, я для них во многом образец. Меня знают как актрису по фильмам. Моя книга популярна в Америке. Нравится, как я одеваюсь. Хотели бы устроить мой мастер-класс. И хорошо, если бы я побыла на конкурсе и помогла выбрать лучших. Платить за экзамен молодые люди будут $39.99.

В Америке все цены некруглые. Психологически легче заплатить за вещь, скажем, не $10, а $9.99. Все-таки в мозгу отпечатается девять долларов, а не десять. Уже легче. Просто и хитро. «Сколько ты за это заплатила?» – «Да девять долларов». – «О, недорого». «Десять? У, недешево!»

Да, так вот ужинаем, разговариваем. А я размышляю, что все сейчас куда-то устраиваются. Дома я уже одна. Да черт с ним. Подумаешь, приехать на месяц в полгода. Дело нетрудное. Только вот смогу приехать через три месяца, когда закончу картину в Москве. Это и была картина «Послушай, Феллини». Шубин сказал, что именно тех трех месяцев, что я буду занята на съемках в Москве, ему будет предостаточно, чтобы хорошо провести, говоря нашим языком, это «мероприятие». Так и договорились. Ни сколько буду получать, ни что они мне будут предоставлять – ни-ни. Я, как истинный испуганный постсоветский человек, о деньгах ни слова. Шубин еще побывал на моем выступлении. Убедился, что все те, кто рекомендовал меня ему, очевидно, правы. На том и расстались. Я же еще на несколько дней задержалась в Нью-Йорке. Чтобы сходить на мюзиклы, пройтись по Бродвею, по Пятой авеню, зайти в красивые магазины.

Результат не заставил себя ждать. Вот я уже «владелица авиакомпании». Читаю в нашей газете статью, перепечатанную из американской русской газеты «Новое слово». О боже мой! Оказывается, я открываю школу в Майами. В ней будут выпускаться актеры, операторы, гримеры, художники по костюмам и т. д. и т. д. В Америке есть и хорошие операторы, уехавшие из СССР, и гримеры, и художники по костюмам… А я возглавляю эту школу и, конечно, веду мастерскую актеров. Вот это оперативность! У Шубина есть личные самолеты, он владелец авиакомпании, и я теперь совладелица. А еще мне предлагают три миллиона долларов на картину, которую я собираюсь снимать.

Читаю и не верю своим глазам. Автора статьи знаю хорошо. Молодой человек. Во все мои приезды в Америку брал у меня интервью. Всегда бойкий, острый на язык. Язык у него в свободной стране проснулся, выпрямился, сделал сальто и быстро заговорил. Я ему позвонила. И он с испугу опять замямлил.

И конечно, московская пишущая братия начала меня лягать со всех сторон. Она-де и режиссер, и актриса, и оператор, и… и… Наверное, с тех пор пресса и «заимела на меня зуб». Дотоле я ведь ни с какой стороны вроде не заслуживала никаких нападок. А может, горячему и взбалмошному времени тогда еще было вовсе не до меня? Но вот сейчас! Чтобы не воспользоваться такой сенсацией?! Гурченко в Америке открывает свою школу! Ха-ха! Не такая слабая наша пресса, хоть тогда она только-только предчувствовала свою осеннюю желтизну. А папарацци еще были за кулисами, еще только готовились к будущим выступлениям.

В Майами со всех концов Америки, Канады и даже Парижа полетели молодые люди. Просмотр $39.99. Рекламная работа пошла! Я позвонила Шубину и рассказала о статье. «А чем вы недовольны? Надо радоваться – столько людей хотят у вас учиться!».

– Но это же неверная информация! Какая школа? Какие операторы, художники по костюмам? Какую картину я собираюсь снимать? Что с вами?

– Да у нас такие люди! И операторы. У нас все есть! И картину снимем!

– Так зачем же вы со мной говорили о манекенщицах, о мастер-классах для них?

Говорю и понимаю, как все глупо, наивно, стыдно, что я не смогу так: плюй в глаза – божья роса.

– Я вас убедительно прошу убрать мое имя из рекламы.

– А оно уже сделало свое дело.

Вот я и соприкоснулась с другой планетой. Неужели же и здесь, у нас, будет так? Да, конечно будет. Не сегодня, так завтра. Уже есть.

Это негативная сторона. А если со стороны другой? Наконец-то в нашей стране я узнала себе цену. Мой телефон трещал, бился в истерике, орал, просил о помощи! Но отдыхать ему не приходилось. Только повешу трубку: «Люся, дорогая, ты, только ты можешь воспитать актеров, – возьми меня в ассистенты. Я тебе пригожусь, увидишь». И кто звонит? Актриса, которая вот уже столько лет в мою сторону не смотрит. Интересно! «Людмила Марковна! Я мечтаю быть у вас на курсе. Я хочу быть актером». Ну, таких звонков изо всех уголков страны были сотни. Звонили известные операторы, оказавшиеся после перестройки без работы. Художники по костюмам, с которыми работала. Каких только не было слов, признаний. Вот, думаю, когда о себе узнаёшь то, что думают твои коллеги. Ведь иногда собираешься кивнуть, поприветствовать, а они мило проходят мимо.

Думаю, а что я им плохого сделала, что не так сказала? Да ничего. Тогда что это? И вдруг – такая любовь. А главное – признание.

У меня из головы не выходит такой эпизод. В ту пору, когда я так долго не снималась, и об этом часто говорилось на собраниях Театра киноактера, что, мол, актриса хорошая, и не работает, даже снята с зарплаты. Безобразие! Я помню эту актрису! Ого! Еще бы не помнить. Я ей так была благодарна за поддержку, сочувствие. Прошли годы. Я начала сниматься из картины в картину. Эта актриса успешная, талантливая, всеми любимая. Я бросаюсь к ней, – давно не виделись, хочу ей сказать самые-самые теплые слова благодарности. И на меня льется ушат ледяной воды: «Слушай, а не часто ли ты мелькаешь? Как ни включу «ящик», – все мелькаешь!»

Я так и осталась с открытым ртом и протянутыми руками.

А тут после американской школы все мелькания мне простились, забылись и наоборот – я всемогущая! Мелькай, мелькай почаще! Помоги!

Ничего никому я не объясняла. Стала еще чаще закрывать клапан доверия и открытой души. Но иногда вырывается наружу, не могу сдержать. Недавно так вот посочувствовала в горе, так хотела прикрыть собой амбразуру боли у коллеги. Момент прошел, и я отброшена. Но почти не переживала. Почти. Это уже прогресс. Значит, приспосабливаюсь к новым жанрам нашего времени.

И потому, когда началась новая американская кампания по сбору денег у богатого населения эмиграции, я за этим смотрела со стороны. Думала, а нет ли там еще одного Шубина? А их там оказалось много. Офис в Лос-Анджелесе. Предлагаются трех-четырехдневные морские круизы со встречей Нового года на корабле. Арендовано два больших океанских лайнера. Даты указаны. «Неслабая» стоимость билетов указана тоже. Каюты распределены. Билеты проданы.

Ежедневно, помимо роскошного угощения и дорогих напитков, пассажиров будут «угощать» наилучшими артистами бывшей Родины. Такое бывает раз в жизни. Ко мне трижды приходил мужчина в черном костюме в белую полоску. В очках, какие носил Берия. Он у меня так и остался под кличкой Берия. Нужно было еще скрупулезно заполнить длинный договор. Пунктов много. Даже, если хотите, можно получить аванс. Гонорар огромный.

Приходит время вылетать в Нью-Йорк. Артисты молчат. Никто не «светится». Редко кто с кем-то переговаривается. Приближается дата вылета. Все отменили свои дела, гастроли, новогодние елки, концерты, заработки. Кто-то умный позвонил в Лос-Анджелес по всем многочисленным телефонам. Ха-ха! Такой фирмы уже нет. Ни слуху ни духу. Исчезла. Естественно, с деньгами всех пассажиров. Вот это была сенсация! И смех и горе. Это тебе не бензин разбавлять водой.

Ай да Берия! Какие честные немигающие глаза! Смотрел прямо, честно и страшно! «Из тысяч лиц узнал бы я мальчишку… но как зовут… забыл спросить».

Глава двенадцатая. Пойдемте в мое царство...

Много выступлений в концертах, в разных передачах на телевидении. В общих чертах жизнь продолжалась. Но с фантомными болями. Разве можно кому-нибудь поверить? Разве что на короткий промежуток. Но мое проклятое устройство – постоянство – било тревогу. Устройство… Как бы это… Короче, для меня наивысшая степень возбуждения прячется в супружеской верности. Как это и ни покажется старомодным сегодня. Может, это скучно. Но такое уж «устройство». Значит, не стоит нервничать о вещах, которые не подчинены моей воле и разуму. Предоставлю возможность событиям самим управлять собой. А там посмотрим.

Была у меня задумка. Хотелось спеть песни, которые стали наиболее близки мне именно в эти годы моей расстроившейся жизни. И хорошо бы их сопровождать монологами о любви, о профессии, о судьбе. Хотелось, ну и «хоти». Раньше я бы могла попробовать заинтересовать в этом телевизионное начальство. Теперь же надо было находить частных лиц, которых заинтересовала бы эта мысль.

Интересно, что «Песни войны», которые с восьмидесятого ежегодно показывают по ТВ в День Победы, никогда не вышли бы к зрителю, если бы…

Но все по порядку. Это история, которая никому не известна, кроме ее участников. Думаю, что вам, уважаемые читатели, будет интересно узнать, как рождается программа, которая вдруг становится такой нужной и современной. Вы заметили, – опять все то же «вдруг»?

В 1979 году я впервые была в Америке. Оттуда и приехала с единственным страстным желанием спеть «Песни войны». Одна режиссер, у которой я снималась как-то в музыкальной передаче, сказала, что у нее есть тридцать минут эфирного времени. И я могу спеть все, что хочу. Раздумывать мне было не нужно. Тут же, в тот же день, я вошла в то время, в ту жизнь, когда получали от папы треугольные письма. А в них ноты. Слова песен с папиными ошибками и с его личным синтаксисом. Одни троеточия. Понимай как хочешь. Тут, мол, у меня мои «раздумья». И, перевернув в памяти ворох военных песен с «раздумьями», я выстроила сюжет. Война в лирических песнях. Начало войны, песни на войне, Победа, возвращение с Победой в родной дом. Тридцать минут? Значит, только фрагменты песен. Но их же тогда еще, в восьмидесятом, все знали, помнили.

В моем, том первом, «Бенефисе» музыкальным редактором был Владимир Давыденко. Он-то и сыграл эту военную историю. Впервые в военной песне зазвучал рояль с синтезатором. Звукорежиссер Владимир Виноградов из аппаратуры «Тесла» выжал все! И «Тесла» родила звук, который сейчас выдает лучшая аппаратура. У режиссера в ГИТИСе были занятия. Мы ее ждали-ждали. И записали фонограмму втроем: Виноградов, Давыденко и я. Теперь как это снять? Вот тут и стоп. Есть две телекамеры. Меня усадили на диван. Рядом ширма, на которой развешаны фотографии моих родителей времен войны. И черный довоенный репродуктор. И все. Включили камеры, и я тридцать минут отбарабанила одним куском. Не получилось. Заведующий музыкальным отделом ТВ сказал, что сейчас уже никому не нужны «Песни войны». Да еще тридцать пять минут. Он предложил разрезать программу на «куски» и пустить эти куски в рубрике «Поют драматические актеры».

Я же чувствовала, что тут, в этой фонограмме, есть что-то очень, очень мое, пережитое, незаимствованное, рожденное на моей земле. Я не знала, где находится дирекция ТВ, какими тропками туда пробираться. Но терять нечего. Я телевидение, в общем, не подводила. Решила – пойду прямо в кабинет начальника Стеллы Ждановой. Ее все боялись. Она выслушала меня и сказала, что должна сама посмотреть материал. А потом прищурила глаз и спросила: а что вы это там такое написали, что мой журнал ходит по рукам и никак не вернется домой?

В марте-апреле 1979 года в журнале «Наш современник» было напечатано «Мое взрослое детство». Это «детство» мне тогда и помогло. Через несколько дней меня вызывает Жданова: «Понимаете, программа не получилась. Мысль хорошая, но то, как она преподнесена… Нет, так я вас на ТВ не выпущу. Я покажу материал всем нашим режиссерам, – что они скажут». Еще через несколько дней Стелла Ивановна предложила мне поработать с режиссером, которая снимала интересные музыкальные передачи. Я промолчала. «Или вы не любите режиссеров-женщин?» Я робко сказала, что работала с Евгением Гинзбургом. Она сразу изменилась в лице. У Гинзбурга тогда, после какой-то программы, на телевидении были неприятности.

Прошло время. Еще раз я была у нее. И она вдруг (опять это «вдруг»!) мягко и нежно сказала: «Я подумала… Хорошо, пусть снимает Гинзбург». Очень, очень интересная женщина. Наверное, это и есть продюсерское чутье. Все взвесить и вопреки своему личному пустить интересный материал в работу. Фонограмма попала к Евгению Гинзбургу. И конечно, сразу разговор начался с художника. Игорь Макаров.

Когда я впервые вошла в декорацию «Бенефиса-1», где Марис Лиепа танцует на корабле, какой-то мужчина в джинсах и высоких сапогах на шнурках вырисовывал буквы названия корабля. Кто же это? А когда он повернулся, – боже мой, – красавец! В «Песнях войны» Игорь Макаров так просто и грандиозно придумал декорацию! Как же впоследствии она бессовестно была растиражирована всеми, кто не имеет «своего». Простая площадка из досок. Как в войну. Когда сценой был кузов грузовика. И один стул. Венский довоенный стул.

Оператор Сергей Журавлев, царство ему небесное! Редкий оператор. Не знаю, откуда, – не бабник, ни-ни, – такое знание женщин? Любил их снимать. И здорово снимал портреты. И опять же на той самой аппаратуре, где обычно все лица красные и в желтых крапинках. Мастер! Подойдет ко мне и долго стоит, вперившись в мое лицо. Ну, на расстоянии сантиметров пятнадцати! А на носу еще и очки с толстыми стеклами. Однажды я не выдержала: «Слушай, Сережа! Как же хорошо, что ты не гинеколог!» А он изучал мое лицо, высчитывал, сколько еще нужно времени, чтобы глаза заблестели, под глазами разгладилось. Интересно все, мои милые читатели. Какие люди есть, о!

И получилась одна из самых нежных и добрых программ. «Песни войны». Мы все получили: «Большое спасибо». В прямом и переносном. Группа получила свою очередную зарплату. А я, за три смены съемок, по пятнадцать рублей. И еще пятнадцать рублей за смену записи.

Такая история. Времена настали другие. Нет Стеллы Ждановой. Куда, где, кому, – ничего не понимаю. Кстати, хороший сегодняшний анекдот: приходит на концерт юная начинающая певица. Артисты распеваются, жонглируют шариками, готовятся. Она окинула всех внимательным взглядом: «Слушайте, господа артисты, вы не знаете, кому здесь нужно «дать»?»

Это было лирическое отступление. Продолжаю то, с чего начала. Дважды я пела и играла свою «задумку». «Задумка» – уже глупо. Какое-то ограниченное тупое слово. Но для меня ближе, чем «проект». До «проекта» я тогда еще не созрела. Слушали два продюсера. Одному – слишком драматично. Другому – смешного мало. А по-моему, просто не «врубались». Не те люди. Это было видно сразу, с порога. Но, «зажав свое сердце в руке», я доводила показ до конца.

Недаром, видно, говорят: считаю до трех. Что-то загадочное в этой цифре есть. Третий раз, уже без всякого энтузиазма, исполняю свою «задумку» перед продюсером фильма «СекСказка», в котором я снималась около двух лет тому назад. Но я этого человека помню смутно. Большой мужчина в черном пальто. Стоял на съемке в сторонке. После работы он даже подарил мне цветы, когда я садилась в машину. Но на улице было темно, и я его не разглядела. Да мне тогда было не до этого. Боли, мои боли меня не отпускали. Мир прояснялся только в часы работы.

Я исполнила еще раз то, что мне хотелось. Но оттого, что вовремя мой энтузиазм пролетел впустую, нужного запала уже не было.

– Знаете, я буду это делать. Сейчас я уезжаю. Я вам дать знать.

И исчез. Боже мой, все «як закон». Очередной «обещатель». И никаких переживаний. Закрыла я страницы своей «задумки» и пошла жить «дальший». В это время меня на небольшую роль в спектакль «Чествование» пригласил в свой театр Леонид Трушкин. В главной роли Шура Ширвиндт. У меня эпизодическая роль во втором составе. У актрисы из первого состава еще где-то важная работа. Какая разница? Первый состав, второй. Опыт есть. Играй себе. Эту небольшую роль я играла с удовольствием. Реакция зала всегда бурная, всегда горячий прием. А это важно. Это лекарство. Это выздоровление. Главный герой остроумен, ироничен. Но он неизлечимо болен. И все его друзья – каждый по-своему – его «чествуют» в его день рождения. Моя героиня, к которой он захаживал в былые времена и которая не скрывает своей древнейшей профессии, изображает сестру-сиделку. Герой ее не узнает, а публика-то уже узнала. Интересные минуты. Иногда импровизировали на ходу, азартно и впопад. Замечательный спектакль.

– Я приехал. Я освободился. Будем снимать.

Как важно уметь ничего не ждать. Я в этом убедилась. Не беги за славой, успехом. Она сами тебя найдут, если ты чего-то стоишь.

Нашла название своей «задумке» – «Люблю». Красиво. Настоящее время. Люблю все! Работу, природу, людей. Хотя спроси меня, чего в жизни я больше всего боюсь? Я отвечу – людей. От них все беды, сплетни, интриги. Но ведь есть же лучики? Есть. Вот к ним и стремись, Люся. К ним приближайся. Их мало, ой как мало. Но они есть главное в жизни. От них свет, правда, вера в жизнь.

Работа над «Люблю» – это встреча с новой, совершенно другой генерацией молодых людей. Продюсер Сергей Сенин собрал ударную группу. Режиссер Федор Бондарчук. Музыкален до чертиков. Монтирует шестнадцатыми и тридцать вторыми. Феноменально! Художник Борис Краснов. С первым появлением его знаменитое: «Чем будем удивлять?» Сделав декорацию, в которой собрал реквизит всего «советского периода», все никак не мог успокоиться и приносил на съемку то огромного фарфорового гуся, – где он его выкопал? – то девушку с веслом или детские довоенные велосипеды. Борис киевлянин, с уникальным чувством юмора. Он сам так комментировал эти предметы, – вся группа валялась от хохота. «Вы ничего не поняли, это самая-самая фишка! Почему? Because потому что!» Но Бондарчук все отвергал и отвергал. А иногда остановится на чем-то, лицо просветлеет, и сразу становился похожим на своего папу, Сергея Федоровича. Так же, как и папа, немногословен. А когда говорил, то точно и «туда».

Костюмы Валентина Юдашкина. В тот, девяносто третий год имя его уже гремело в мире. Он всех «уложил» своей коллекцией «Фаберже». В 1991 году в его костюмах я произвела фурор в Америке. Ей-богу! Выхожу в золотом костюме – обвал! Не понимаю. Мне аплодируют или костюму? «Спасибо! На мне сейчас костюм нашего знаменитого кутюрье Валентина Юдашкина!» И делаю такое «дефиле», как будто я на показе мод. Прием – ого! А про себя думаю, – ну, Валечка, ну, какой же ты талантливый, мерзавец! Приеду в Москву, пойду к тебе. Все расскажу и еще что-то выберу такое умопомрачительное…

Уже двенадцать лет я хожу к нему. Как приду на Кутузовский, настроение сразу – прыг! И фантазии – скок! И годы мои с горки – бух! Как мне научиться быть такой доброй, терпеливой, а главное, терпимой! Ну, как он терпит все выверты и капризы самых разных дам, тетенек, артисток и модных девиц? Как много дано от бога! Этому не научишь. А на столе уже лежат начатые эскизы чего-то нового, будущего. А ведь еще настоящая коллекция не успела отшуметь.

Иногда – необходимо враз что-то новое. Иду к нему. Он сразу видит эту мою «необходимость». «Мы сейчас все найдем». И находим. Беру напрокат. На один раз.

Тогда, в «Люблю», он предложил легкий брючный костюм из шифона в мелкий горошек. Это беспроигрышная расцветка на все времена. А в войну, после войны – самая-самая. И только половинка белого воротничка. Хитро. Модные линии костюма современные. Но горошек и воротничок оттуда. Понял. Туда. А недавно, в Израиле, на концерте выхожу в зал. В луче платье горит как жар-птица. Одна полная тетечка не выдержала и руками потрогала платье. «Слушайте, Гурченко, почему тут так блестит?» Пришлось пропустить в песне текст. Я обратилась к залу: «Сейчас меня спросила эта женщина, почему тут (я показала на то место, которое она пощупала, – это рисунок от груди до места, которое намного выше колен) блестит? Это ручная работа. Эксклюзивное платье от Валентина Юдашкина!» Дальнейшие слова песни из-за грохота аплодисментов в зале уже были не слышны.

Оператор Михаил Мукасей. В «Гардемаринах» меня снимал оператор Анатолий Мукасей, его папа. Михаил Мукасей. Сын самой красивой женщины-режиссера Светланы Дружининой и Анатолия Мукасея, очень, очень видного мужчины. Сын – высокий, эффектный, с ослепительной улыбкой. Настоящая американская кинозвезда. Должна вам признаться, что впервые в жизни, в тот девяносто третий год, я поняла, сколько мне лет. И что я снимаюсь в общем-то у своих детей. И если эту мысль держать в голове, я ничего не сделаю. Как быть? А никак. Неси свое. Зарази их своим духом. Я знаю, что если живешь «своим», если говоришь своим голосом, если поешь свою тему, то хоть тебе двести лет, тебя будут слушать, к тебе будут тянуться. Уже давно поняла, что ничего не получится, ничего не достигнешь, если станешь обезьянничать. Быть попугаем, фальшивой монетой? Нет! Это просто. Это проходят все на первом курсе института. А быть собой! О, какая длинная дорога… Ну что? Ребята! Пойдемте в мое царство.

Молодой Мукасей меня удивил. И даже не тем, как снимал, – такой эффектной я еще не была и уже никогда не буду, – а как он меня чувствовал, сопереживал. «Жил» со мной в песне синхронно. Вот тебе и молодое поколение. А ведь модно и любимо сейчас совсем другое. Вон, в соседнем павильоне снимают клип с Ликой Стар, – совсем, совсем другая «музыка». Другая, извините, феничка.

Сергею Михайловичу – так зовут человека, который взялся осуществить «Люблю», – очень по душе было все, что я делаю. Странный человек. Непростой человек. Боже мой, какая противоположность тому, с чем я так, казалось бы, счастливо прожила треть жизни. Там прекраснодушные разговоры, здесь чаще молчание. Там поддакивания, здесь редкое: «да, супер». Или тень по лицу, – значит, надо еще думать, искать. Никаких сорок раз в день признаний в любви. Ждешь, ждешь этих признаний. Я так к ним привыкла. Но это ведь другой человек. Он другой! Нет, скажу я вам, очень страшно долго жить в тропиках и враз оказаться на Северном полюсе. Или наоборот. Там ведь все было так сказочно и красиво. И легко. И думаешь, что так будет всегда. И даже не вкрадется чуточка подозрения, что рядом милый лев долгое-предолгое время притворяется нежным и заботливым котенком для того, чтобы однажды совершить безжалостный прыжок.

Нет. Ничего не хочу. Боже сохрани. Страх. Страх. Никто не нужен. А как одной пойти на день рождения, на прием? Ну, раз. Ну, два. А как в гости? А как? А как? А вот звонят в дверь незнакомые люди. Сейчас как-то страшно дверь открывать. Невозможно одной. Уже не студентка ВГИКа. А эти вопросы? «Да неужели? Ведь он такой милый. Ведь он так тебя любил, так смотрел». А про себя: «Ну да, «артистка» задавила милого парня. Ох эти артистки».

Когда я впервые появилась одна на юбилее дорогого Ю.В., а рядом со мной было пустое кресло, ко мне подсела Нина Рязанова, жена Эльдара (небесное царство редкой женщине), и спросила: «Где Костя?» Я ей сказала, что мы разошлись. У нее так побледнело лицо. Не знаю, кому в этот момент было хуже. Это был удар для всех, кто нас знал. Прошло, повторяюсь, около двух лет, а я все раздумывала: как бы я поступила, влюбись бы я в «мужчину с ребенком»? Нет, я не пример. Да, больно, да, жутко, – ушла бы. Но так долго жить на два лагеря, высчитывать «да-нет», это не любовь. Это расчет. Со мной был расчет. В те времена, когда многое было недоступным, запретным, закрытым, я была «светлым будущим». Я свое «отсветила». Времена новые. Теперь свет, который требует другого таланта, – экономического, предпринимательского, рыночного. Он на сегодня самый светлый. Вот только, к сожалению, придраться не к чему. Не гуляю, не пью, не изменяю, черт бы меня побрал, «звезду».

А жизнь продолжалась. Хотелось любить! Да, знаю, опять повторяюсь. Но повторяться буду и буду. Пока буду жить. Долго Сергей Михайлович меня провожал и уезжал к себе. Мы еще чаще и чаще встречались и ходили в Дом кино, или в театр, или в ресторан. Однажды кто-то обронил в мой адрес интонацию, которая всегда меня заставляет сжаться и ответить. Я привыкла отвечать за себя сама. Человек рядом семнадцать с половиной лет умел, присутствуя, с обаятельной улыбкой не входить в конфликтную ситуацию. И впервые за долгие годы борьбы в одиночку я была защищена Сергеем Михайловичем. С тех пор эти люди сразу, еще завидев нас издали, уже улыбаются. Мы потихоньку притирались, привыкали друг к другу. Очень потихоньку, иногда с большим скрежетом. Сейчас он за компьютером печатает эти главы и очень многое обо мне узнает впервые. А ведь всего этого он не мог даже представить. Вот так.

Одесса. Я с мужчиной, – так его называют на улице, на Привозе. И мне до боли в груди захотелось положить голову на его плечо. Самой, добровольно, без просьб и принуждений. Все остальное так улеглось, что и невозможно называть своими словами, потому что… потому что это я знаю сама. Знаю, и все. Он умен, тонок, многое видит наперед, терпелив. Не хочу, чтобы он срывался. Надо очень поработать над собой, своим терпением, учиться беречь хорошее рядом. Многое в себе надо пересмотреть. Очень многое.