Текст книги "Припятский синдром"

Автор книги: Любовь Сирота

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Прошу всех к столу, – пригласила она.

Дети шумной гурьбой облепили стол, с наслаждением уплетая ягоды. Денис, одной рукой крепко держа Ирину за руку, будто боясь потерять, другой загребает ягоды в рот. К Ирине подходит девочка-подросток лет пятнадцати, жившая с ними в одном доме в Припяти.

– Наталочка!.. И ты здесь?!

– Тетя Ира, а вы моих маму с папой не встречали?..

– Пока не встречала… А что передать, если встречу?

– Вот, – протянула она давно приготовленное, вчетверо сложенное письмо, как будто ждала этого вопроса, и, блеснув полными слез глазами, тут же отвела взгляд.

– Обязательно передам! – прячет Ирина письмо в сумочку.

– Мам, а у тебя нет с собой твоей фотографии? – вдруг спрашивает ее Денис.

– Не знаю... Давай посмотрим, – отвечает она и роется в сумочке. Находит маленькое фото, отдает Денису, который тут же укрепляет его на стенке у своей кровати.

– Ой, чуть не забыла, я ведь книжечку о Припяти привезла с видами города, помнишь, мы перед аварией купили?!.

– А ты что, была в Припяти?..

– Была…

Дети, бросив угощение, с завистью и восторгом глядя на Ирину, загалдели:

– Покажите, пожалуйста, покажите Припять!..

– Ой, а я вот здесь жила...

– А это мой дом, смотрите!..

– Оставьте нам эту книжку, пожалуйста!.. Мы всем воспитателям наш город покажем, – просят дети.

– Хорошо, я у Дениски оставлю, – взволнованно говорит гостья.

Утром Ирина и Денис спешат по аллее на завтрак. Она на ходу расчесывает свои длинные волосы, периодически очищая забивающуюся ими щетку.

– Мам, дай мне, пожалуйста, один волосок, – вдруг просит Денис.

– Зачем? – удивляется она.

– Мне надо…

Вечером, стеля Денису постель, Ирина замечает на стене под своей фотографией привязанный к гвоздику длинный светло-русый волосок…

* * *

… Ирина также тяжело поднимается со скамьи в парке и направляется к Минздраву. Заходит в главный корпус. Что-то спрашивает у вахтера, та объясняет, куда ей лучше пойти. Ирина уже едва плетется длинными коридорами Минздрава мимо множества кабинетов. У нее закружилась голова, она остановилась, облокотилась на высокий подоконник огромного министерского окна, и... вспомнились ей хождения по бесчисленным послеаварийным коридорам различных министерств и всевозможных чернобыльских комиссий ...

* * *

… Киев. Площадь имени Ивана Франко. Здание обкома профсоюза энергетиков, где разместилась комиссия по эвакуации. Длинный коридор забит людьми. Ирина, сильно кашляя и сжимая в руке носовой платок, выходит из одной двери, идет по коридору мимо множества других дверей, по указателю на стенах «Чернобыльская комиссия». Идет вверх по лестнице, по коридору, вниз по лестнице. Заходит в большой актовый зал, заставленный столами с табличками: «Жилищный вопрос», «Медицинский вопрос» и т.д.

– Вы анкету заполняли? – бесстрастно спрашивает женщина, сидящая за столом с табличкой «Секретариат», когда подошла Иринина очередь.

– Нет, – шмыгнув носом, снова закашлялась Ирина.

– Вот возьмите бланк. Заполните. Отнесите вон за тот стол... Придете через месяц узнать, решился ли ваш вопрос.

– Почему только через месяц?..

– Раньше все равно ваши бумаги не рассмотрят...

– Черте-что!.. – сердито бормочет Ирина, отходя от стола.

– Погодите, – бегло просмотрев анкету, окликает ее секретарь. – Вы попробуйте пробиться к замминистра… Скажите, что в зоне работали… А вдруг что и получится, – тихо советует она.

– Спасибо, попробую, – вздыхает Ирина.

И опять – лестницы, коридоры... И вот она уже у самых чуть приоткрытых дверей в кабинет замминистра, на прием к которому стоит, сидит на стульях у стен, гудит на разные голоса огромная очередь: измученные женщины, дети, старики.

– Они здесь ничего не решают!.. Только футболят дальше, – ропщет кто-то.

– Почему же, в Башкирию или Якутию они тебя быстро определят! – возражает другой.

– И зачем мне, скажите, Кольская атомная?! – жалуется соседу женщина со спящим ребенком на руках. – У меня все корни в Украине, а я должна ехать куда-то к черту на кулички?!.

А в приоткрытую дверь кабинета слышится шум нескольких мужских голосов, который обрывает скрипучий бас замминистра:

– Чего вы от меня хотите?.. Мы вам дали направление в N-ск, вот и поезжайте туда!..

– Были уже там, – громко огрызается кто-то. – Восемь идиотов поверили вам, помчались туда после вахты… с семьями!.. А нас оттуда поперли!..

– Никто нас даже слушать не стал, – подтвердил другой. – На ваши бумажки плевать все там хотели!.. Нет квартир, говорят, и все!..

– Ладно, – сдается замминистра. – Сейчас я поговорю с N-ским горисполкомом... Ждите…

– Ты смотри, неужели хлопцам повезет?!.. Ведь за месяц, что я здесь околачиваюсь, этот хмырь ни одного вопроса не решил, – удивляется сердитый мужичок, стоящий рядом с Ириной.

– N-ск?... – несется из кабинета. – С вами говорит замминистра Борисов... Вы что же себе позволяете?!. Мы посылаем к вам с направлениями восемь семей вахтовиков, а вы их назад отправляете!.. Что значит – нет квартир?.. Направления по вашей разнарядке выписывали!.. Значит, квартиры были... Где они?!.. Так, на днях эти люди к вам опять приедут, не найдете квартиры, по-другому с вами разговаривать будем!..

Ирина же и этот кабинет покидает с понурой головой. За нею выскользнул клерк, сидящий вместе с замом.

– Я вам посоветую сходить еще в обком на Леси Украинки, может, там что получится?.. А нет, так идите прямо в ЦК профсоюзов, к Шершову, вашему бывшему председателю профкома, знаете?.. Скажите, что Борисов велел им решить ваш вопрос… Смелее только надо!.. – тихо говорит этот не такой уж беспросветный чиновник.

Громадное белое здание киевского обкома партии с сиротливой каменной фигуркой Леси Украинки перед ним, которая скорбно взирает на многочисленных просителей, эвакуированных из ее родного и загубленного теперь Полесья, ежедневно бредущих мимо нее в обком – с надеждой, и с горькой безысходностью – оттуда.

Пройдя мимо Леси, Ирина почти столкнулась с бывшим агитбригадовцем Андреем, работавшим в припятском ЮжТеплоЭнергоМонтаж.

– Ирина?!.. Привет! – здоровается с ней Андрей.

– Здравствуй, Андрюша, – выдавливает из себя Ирина, потрясенная его видом, с ужасом и жалостью глядя на гладко выбритую голову, почти сплошь покрытую зеленкой, на его худобу и серость. – Ты откуда?

– Вот, в больнице месяц провалялся, после того, как мы трубу для жидкого азота тянули под четвертый реактор…

– Да, я слышала, ваш ЮТЭМ тоже занимался этим…

– Ой, если бы ты знала, как приятно работалось тогда!.. Ни каких тебе препон, никаких проволочек, и все необходимое получай, пожалуйста!.. Без тысяч инструкций… Люди чудеса творили, ей-богу!.. Наша бригада однажды за полчаса, потому, что дольше нельзя было, сделала работу, над которой в «мирное» время неделю бы все Управление билось…

– Андрюша, я что-то слышала про жалобу в ОБХСС… Это вы написали?..

– А, это... Ты туда? – показал он в сторону обкома. – Пойдем, я провожу тебя немного и расскажу… Когда зарплату большую стали начислять, там такое началось!.. Да ты знаешь...

– Почему началось?.. Оно у нас всегда было, только более скрыто, – сказала Ирина, сильно закашлявшись.

– Точно. А здесь все наверх полезло: и хорошее, и плохое, все – как на ладони!.. Например, сразу стали исчезать кофе, апельсины, предназначенные вахтовикам… Нам его и не надо было, кормили бы нормально три раза в день, и хорошо!.. Но просто обидно стало, противно!.. Кто-то же все это гребет!.. Мы об этом тоже в ОБХСС [2]2
  ОБХСС – отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности (прим. автора)


[Закрыть] написали... Но главное из-за зарплаты. Мы ведь по 13-15 часов у аварийного блока, в самой «грязи» работали, один раз даже бригадир забыл прислать за нами автобус, так мы под реактором сутки проторчали... И что ты думаешь, нам в табелях выставили по 6 часов работы в зоне жесткого контроля. А себе и тем, кто в Полесском «штаны протирал», по 22 часа «грязной» зоны поставили, представляешь?!. И даже не денег тех нам жалко, черт с ними!.. Но, элементарно, справедливость какая-то должна быть?!..

Он очень устал, крупный пот, выступив на лысой голове, градом катится по лицу.

– Все правильно, Андрюша!.. Нельзя позволять им наживаться на народном горе, на здоровье вашем…

– Вот именно. Для кого – война, а кому – мать родна!..

– А тебе лечиться серьезно надо!..

– Да вот, после больницы дали мне еще путевку на месяц в санаторий… Завтра еду... Но ты, я вижу, тоже здоровьем не блещешь?!..

– А... Пустяки!.. Ну, счастливо тебе, – прощается с ним Ирина у парадного обкома.

И снова лестницы, коридоры... вестибюль с тыла здания, где тоже стоят столы с табличками, за которыми сидят ничего не решающие чиновники областного эвакоштаба. И здесь тоже полным-полно уставших, измученных, заплаканных женщин, детей, стариков ...

* * *

... Очнуться от воспоминаний Ирину заставил горячий спор, несущийся из приемной замминистра по здравоохранению.

– Простите! – войдя в приемную, обращается Ирина к сидящей у стены бледной женщине, на коленях которой сидит утомленная худенькая девчушка, а рядом мальчик лет семи. – Это все к нему?..

– Да.

– А за кем я буду?..

– Вот, должно быть, за этой дамой, – выкрикивает взбудораженная спором молодая женщина. – Она только что пришла, но, вишь ли, ждать ей не хочется… Иди, – наступает она на респектабельную даму средних лет, – иди, постой, как все…

Та же бесцеремонно отталкивает ее и прорывается к секретарю:

– Доложите обо мне Маргарите Васильевне! – приказным тоном говорит она.

– А почему это я должна о вас докладывать?!.. Встаньте в очередь!.. Чем вы лучше остальных?!..

– Вы что, не знаете?.. Мы – чернобыльцы, я не могу ждать!..

– Здесь все чернобыльцы… Проситесь у очередников…

– Ишь, грамотная нашлась! – опять набрасывается

на даму молодая женщина, – Вон, с двумя детьми, – показывает она на соседку Ирины, – припятчанка… А уже второй день здесь торчит, не может попасть на прием из-за таких умных, как ты…

Очередь загалдела.

– Ну, ты меня попомнишь, дорогуша, – зло бросает секретарю дама и грубо протискивается к выходу.

– А вы меня не пугайте!.. Пуганые, – волнуется секретарша и, обращаясь к очереди, объясняет: Она – жена одного клерка в Совмине… Еще в 86-м сделали они себе справки об эвакуации… И, представляете, уже пятый год она со своим выводком все летние месяцы проводит в лучших санаториях…

– Сволочи! – вырвалось у припятчанки с детьми, – Мы до сих пор никаких справок не имеем… А эти...

Ирина вновь забывается. И ей снова видятся ее пост-эвакуационные скитания – бесконечные лестницы, коридоры, чиновничьи кабинеты …

* * *

… Киев. Площадь Октябрьской революции. Здание ЦК профсоюзов. Просторные коридоры, блестящие лифты. Светлый, богато меблированный кабинет Шершова, бывшего некогда, еще до аварии, профоргом ЧАЭС, а ныне он не только работник профсоюзного ЦК, но и хозяин немалых послеаварийных субсидий и льгот.

– Вот твой шеф, – почти возлежа в удобном массивном кресле, показывает Шершов на Липкина, нынешнего профсоюзного лидера станции, столь же по-барски восседающего тут же за длинным и широким, полированным до блеска столом. – Пусть он решает...

– Да не могу я дать ей квартиру, – нервно отбивается Липкин, который еще в Припяти устал от бурной деятельности Ирины, что, правда, не помешало ему горячо жать ей руку перед благодарными вахтовиками, после концертов в «Сказочном». – Нет ее в списках... А я свой партбилет на стол из-за нее класть не собираюсь …

… – Еще не известно, за что он положит свой партбилет – за то, что дал бы, или за то, что не дал квартиру, – сокрушается после рассказа Ирины тот самый чиновник, который посылал ее к Шершову.

Они стоят в конце полного просителями коридора, глядя с третьего этажа на необыкновенно людную площадь им. И.Франко. У здания театра – венки, много цветов. На здании – в черной рамке большой портрет, с которого грустно смотрит на этот горький мир безвременно оставившая его актриса Наталя Ужвий. Из театра выносят гроб, и процессия отправляется в скорбный путь. Площадь, всколыхнувшись, пошла следом.

– А знаете, каков здесь утром был переполох?!. Площадь полна людей... Все здесь решили, что это чернобыльцы затеяли забастовку... Перепугались, звонят в разные инстанции... А потом узнали, что похороны Ужвий сегодня... Успокоились, – с горечью говорит этот добрый человек. – Верите, лишний раз из комнаты высунуться боишься... Больно людям в глаза смотреть!.. Ведь мы же здесь временные, на месяц присылают нас сюда с разных атомных... И ничего-то мы не можем!.. – он повернулся лицом к сидящим и стоящим в коридоре просителям. – Вот принимаем посетителей, выслушиваем и... отправляем на новый круг... Эх!.. Нет, без забастовок – такого, знаете, хорошего бабьего бунта! – ничего не добьются эти несчастные...

Но, посмотрев на Ирину и вспомнив, что она тоже из их числа, он добавляет:

– Послушаете, попробуйте-ка вы еще к одному заму пойти. Его специально прислали из Москвы. Он как раз сейчас принимает ...

И опять длинный, широкий, полированный до блеска стол в просторном, столь же богато меблированном кабинете очередного зама. Он, седой грузный человек, лениво поднял взор к входящей Ирине, когда та наконец-то дождалась своей очереди к нему. Но не успел он и рта раскрыть, как в кабинет ворвался чернявый украинец, с которым пару месяцев назад в одном автобусе ехала в Полесское Ирина. Она, кивнув ему, отошла в сторонку.

– В чем дело, молодой человек?!.. Вы разве не видите – я занят!.. Почему вы врываетесь…

– А мэни ця канцэлярщина ваша вжэ попэрэк горла

стойить, – перебивает его вошедший. – Я – молодый фахивэць, жыв у Припьяти, всэ мав, нибы мав и майбутне… Вы в мене всэ забралы, то ж давайтэ мэни папир, щоб я змиг жыти у Львови!.. Чого цэ я пойиду каличыты свое життя кудысь на Курылы?!. Йидьте сами туды!..

Зам недоуменно смотрит на разгоряченного юношу, почти ничего не понимая.

– Он требует у вас направление во Львов. Он – молодой специалист, в Припяти имел все, имел будущее... А теперь не хочет жизнь свою губить где-то на Курилах, – перевела Ирина.

– Да вы что себе позволяете?! – побагровев, начал заводиться зам.

Но парень вдруг хватает массивный министерский стул и в щепки разбивает его об угол полированного стола.

Зам ошалело уставился на разъяренного посетителя.

– Слухай мэнэ!.. Я вжэ усэ пройшов, в Афгани був...

А писля чэтвэртого реактора мени взагали нэма чого боятыся!.. Оцэ якщо нэ дасы зараз папир, другый стилэць на твойий поганий голови розибью, чуеш?..

На сей раз зам понял все. И быстро написал парню направление во Львов. Тот, взяв бумажку, сказал ему на прощание:

– Ось як з вамы треба, – и, довольный собой, вышел из кабинета.

Когда же Ирина протянула свои бумаги заму, тот, бегло глянув на них, рявкнул:

– А что вы ко мне пришли?!. Вы уже работаете в Киеве… Пусть вами Киевский горисполком и занимается! Туда идите!..

Ирина медленно идет людным Крещатиком. Между нею и окружающим миром вдруг возникло мигающее, дрожащее свечение, которое все увеличивается. Боясь столкнуться с кем-нибудь на тротуаре, она отходит в сторонку. И вдруг все зримое вокруг будто втягивается в сужающийся фокус, и мир заслоняет беспросветная пелена…

… – Свечение больше не повторялось? – сидя на краю кровати и прощупывая пульс Ирины, спрашивает ее миловидная женщина-врач, лет сорока пяти, в белоснежном халате и такой же шапочке.

В просторной, светлой и чистой палате глазного отделения областной больницы, где уже две недели лежит Ирина, – четыре кровати. На двух, что ближе к двери, тихо переговаривается две старые польки. Напротив Ирины, на кровати у окна, за которым сонно кружат осенние листья, лежит добродушная моложавая полесянка, и одним открытым карим глазом с любопытством и сочувствием смотрит на молодую соседку.

– Было еще пару раз, но не такое сильное и без потери зрения, – отвечает Ирина врачу, за спиной которой стоят еще несколько человек в таких же белоснежных халатах и медсестра, готовая записывать в свою тетрадь все, что ей велят.

– Кровь? – интересуется врач.

– Лейкоциты – 3,02, тромбоциты – 140, гемоглобин – 100, РОЭ – почти норма, – отвечает медсестра.

– Что ж, уже неплохо. Остаются те же назначения, добавьте только эсенциале в капсулах и капельно пять раз... А волосы все же тебе нужно постричь, – запускает врач руку в редеющую прическу Ирины. – Смотри, что делается... вся подушка усыпана, – стряхивая с руки волосы, добавляет она.

– Хорошо, Лариса Михайловна, вот отпустите меня еще раз к Дениске, и я постригусь по дороге...

– Ну, а как он? – спрашивает Лариса Михайловна.

– Спасибо, уже лучше. Правда, очень одиноко ему там... Устал он от всей этой бесприютности... По лагерям четыре месяца, а теперь еще больница... А как конфетам вашим обрадовался, вы бы видели!.. Спасибо!.. – благодарит Ирина, сверля врача умоляющим взором.

– Так и быть, если тебе хуже не будет, в следующее воскресенье опять отпущу – ласково улыбается Лариса Михайловна, переходя к соседней койке.

– Что, Катюша, не открывается глаз?.. Ничего, хорошая моя, закончим курс иголочек, тогда еще одно средство попробуем... С твоим глазиком все хорошо. На редкость удачно прооперирован. Но, видать, нерв задет...

– А что за средство, Лариса Михайловна?

– Кровь твою собственную из вены возьмем и в глазик покапаем... Иногда помогает...

... Ирина, уже коротко постриженная, покупает в киоске «Союзпечать» газеты и десяток конвертов. Шурша осенней листвой под ногами, пересекает тротуар. Подходит к перекрестку. На светофоре – красный свет, но машин нет совсем. И она уверенно переходит дорогу, увлекая за собой еще нескольких решительных пешеходов.

На другой стороне улицы перед нею, как из-под земли, вырос постовой.

– Почему нарушаете, гражданка?.. Штраф уплатить придется!..

– Простите, я не заметила, – пытается уговорить его Ирина, но, натолкнувшись на непримиримый взгляд, открывает сумочку, говоря: – Понимаете, я в больнице здесь лежу... И, кажется, у меня нет с собой денег...

Милиционер подозрительно разглядывает Ирину, на которой в этот холодный осенний день поверх платья лишь наброшена великоватая кофта с чужого плеча, а голые ноги обуты в летние босоножки.

– Ваши документы?.. – требует он.

– Но машин все равно не было, – оправдывается Ирина, роясь в сумочке.

– Где работаете, гражданка?

Это приключение начинает забавлять Ирину.

– В редакции, – задиристо отвечает она, улыбаясь.

– Удостоверение! – все больше заводится постовой.

– Вот я и ищу удостоверение, – вновь роется в сумочке Ирина. – Но, понимаете, я, должно быть, выложила его на тумбочку и забыла…

– На какую тумбочку? – злится постовой.

– Но я же объясняю вам, что я здесь рядом в больнице лежу, – говорит она потерявшему терпение постовому и, чувствуя, что тот уже готов взорваться, добавляет: – Да из Припяти я!.. Из Припяти, – и продолжает рыться в сумочке.

Когда же она поднимает голову, перед нею никого нет. Ирина удивленно озирается вокруг и видит постового на противоположной стороне улицы у милицейской будки.

Она еще несколько секунд стоит, думая, что тот может вернуться. Потом пожимает плечами и продолжает путь.

В палате она кладет на Катину тумбочку конверты.

– Вот обещанное, Катюша!.. Здравствуйте, Дора Васильевна... Сегодня вы в последний раз ей иголочки ставите?.. – обращается она к пожилой величавой докторше, вонзающей тонкую золотую иглу в Катино веко.

– Ты мне зубы не заговаривай!.. Куда это тебя носило, голубушка?!

Ирина быстро снимает кофту и вешает ее на гвоздь за дверью, там же переобувается в больничные тапочки.

– Все законно, Дора Васильевна, я была в поликлинике на процедурах… Еще, правда, подстриглась, как велела Лариса Михайловна, да подскочила к газетному киоску… Вот и весь криминал!.. А Вы, говорят, нас покинуть решили?!..

– Это за меня хотели решить, – ворчит Дора Васильевна. – На пенсию спровадить вздумали… А я сказала – нет у вас ставки для меня, на полставки останусь... Не будет полставки, бесплатно работать стану, но отделение не брошу, – она ставит последнюю иглу, уходит.

В палату на каталке ввозят крупную старуху, которой только что сделали операцию. Ирина помогает переложить ее на кровать, садится на стул рядом с ее постелью, и, периодически опуская ватку в стакан с лимонной водичкой, смачивает ей губы.

– Ну, вот видите, все уже позади, Юзефа Петровна, – говорит она. – Раз Лариса Михайловна обещала, что все будет хорошо, значит, так и будет...

– Ирочка, если бы вы знали, какие это пальчики!.. – проведя по воздуху слабой рукой, почти пропела Юзефа Петровна.

– Тихо-тихо, вам нельзя сейчас двигаться и разговаривать...

В палату входит медсестра, занося штатив с капельницей.

– Ирина, ну-ка, в постель! – мягко приказывает она.

Ирина послушно ложится на свою кровать. Аккуратная, приветливая медсестра быстро находит вену, налаживает капельницу и говорит, уходя:

– Все... Лежи смирно!.. Я буду вас навещать...

Только она вышла, в палату медленно входит соседка Юзефы Петровны. И поскольку Ирина лежит головой к окну, она сразу замечает покрасневшие от слез глаза этой замкнутой женщины.

– Валерия Николаевна, что с Вами?.. Вам грешно позволять себе слезы, так ведь и вовсе ослепнуть можно, – старается бодро говорить Ирина.

– Да уж лучше вовсе ослепнуть, чем так жить, – вдруг отвечает та.

– Да что Вы, Валерия Николаевна, дорогая, – говорит ей Катя, веки которой взволнованно задергались вместе с иголочками. – Я когда вдруг ослепла на работе, ни с того ни с сего, – думала, не переживу, что на всю жизнь теперь мне мрак обеспечен... Спасибо Ларисе Михайловне! Хоть одним глазом, да вижу свет Божий… Ведь какое это счастье – видеть мир!..

– Тебе бы лучше помолчать сейчас, Катюша, – прерывает ее Ирина.

– Эх! – горько вздыхает Валерия Николаевна, опускаясь на свою кровать. – Да если бы я совсем не видела уже, было бы лучше… Тогда бы меня приняли в общество слепых… А так, этим – оперированным глазом я еле-еле предметы различаю, а на другом – глаукома, тоже скоро видеть не будет… Мне в этом обществе сказали: «Когда совсем ослепнете, тогда и приходите...» Думают, что мне их льготы нужны!.. Да мне, после 25 лет лагерей и ссылки, жизнь на воле – лучшая из всех льгот...

– А что же вы к ним?.. – растроганно спрашивает Ирина, с удивлением и участием глядя на разговорившуюся вдруг старушку.

– Понимаешь, ведь забрали меня совсем девчонкой. Моложе тебя была, только техникум закончила, замуж выскочила за лейтенанта молодого... Сыну еще и десяти месяцев не было, как мужа взяли... «Чистка» в армии началась... И меня через пару месяцев обманом повезли, вроде на свидание с ним... Еще одну женщину со мной везли с двумя детьми постарше, так она сразу заголосила... Я ей говорю: «Зачем ты так, ведь мы сейчас своих увидим?!.» А она: «Ты что, не понимаешь, что нас арестовали?!». А потом еще и детей отобрали... Ох!.. Если бы не отец – заслуженный большевик, так и не знала бы до сих пор, где сынок мой...

– А!.. Это он к вам приходит?!..

– Да приходит... Но – как к чужой!.. Чужая я ему, понимаешь?!.. Да я и не виню его... Увидел он меня впервые, когда ему уже двадцать исполнилось!.. Так что я за всю свою жизнь – жизни еще и не видела... Ни кино, ни театра, даже книг не начиталась… Когда реабилитировали, зрение уже совсем испортилось... Ничего не успела… – она поднимается и, подойдя к Юзефе Петровне, так же как Ирина, смачивает ей губы лимонной водичкой.

Затем садится на стул рядом с нею и продолжает со вздохом:

– Мне ж от них ничего не надо, только чтобы можно было пользоваться фонотекой... В обществе этом спектакли, книги на пленку записаны... Можно брать и слушать... Ирочка, будьте так любезны, попросите Ларису Михайловну помочь мне!.. Сама просить я не сумею!..

– Попробую, – почти прошептала потрясенная услышанным Ирина.

Увязая по колено в снегу – зима в 1986 году выдалась удивительно снежной, Ирина пересекает пустырь перед детской больницей, где лежит Денис. Ветер бросает в лицо пушистые комья снега. На Ирине легкое демисезонное пальто, так как компенсацию она получила лишь перед самой больницей, и зимним обзавестись не успела, на голове – та самая песцовая шапка, которую она летом забрала с некоторыми вещами из Припяти.

Ирина бросает снежок в одно из окон второго этажа больничного корпуса, занесенного сугробами и окруженного густо растущими соснами, раскидистые ветви которых аж потрескивают от тяжести снежного покрова. Денис машет ей из окна. Показавшаяся за ним медсестра, кивком здоровается с Ириной.

Через несколько минут Денис в спортивной шапочке и во взрослом теплом вельветовом халате, подпоясанном так, чтобы не волочился по полу, выбегает к маме и бросается к ней в объятия. Она кружит его. Шапка слетает с ее головы, обнажая коротко остриженные волосы.

– Ой, мамочка, – худенькой ручкой ерошит ее стрижку Денис. – Как волосики твои жалко!..

– Пустяки!.. Новые отрастут… Ну-ка, защищайся! – скомандовала Ирина, готовя снежок.

И они бросают друг в друга снежки, смеются. Вдруг Денис сильно закашлялся, но сквозь кашель спрашивает Ирину, радостно сверкая заслезившимися глазками:

– Мам, мы что, квартиру уже получили?!.

Она замирает. Грустно смотрит на сына, отрицательно качая головой.

Ирина сидит в затемненном шторами кабинете, приставив один глаз к оптическому отверстию громоздкого офтальмологического аппарата, с другой стороны которого сидит известный профессор-окулист, изучая ее глаз.

– Вот так... Сюда смотрите… А теперь прямо… Хорошо, – он устало поворачивается на вращающемся кресле к Ларисе Михайловне, сидящей на удобном диване рядом. Молча смотрит на нее.

– Ослепла чуть-чуть? – спрашивает Лариса Михайловна Ирину. – Посидим в сумерках, пока глазки отдохнут... Что скажете, Виктор Алексеевич?

– Что я могу сказать?! Только и того, что есть осложненные ядерные катаракты обоих глаз... Но вам, милая, – обратился он к Ирине, – я все-таки посоветовал бы достать малоизвестное средство, у него два названия – «таурин» или «тауфон»... Я его еще сам не видел, пока им только физики-ядерщики пользуются... Если достанете – было бы очень неплохо… Вы молоды еще... Оно будет задерживать развитие катаракт… Будьте здоровы!..

– Спасибо, Виктор Алексеевич!.. – почтительно провожает профессора до двери Лариса Михайловна.

Возвращаясь, она идет к окну.

– Что-то нас давно твои профсоюзы не атакуют, а?!.. Да, я написала по требованию Минздрава заключение... Я уже говорила, что нам запретили ставить диагнозы, связанные с лучевым поражением... А я рискнула – поставила тебе «лучевую катаракту»!.. Ну, в худшем случае, отделение заберут у меня, так мне же легче будет… А вот журналы с дозиметрией мне найти так и не удалось, будто и не было их вовсе, – говорит она, раздвигая шторы и глядя на крупные хлопья снега, слишком медленно и плавно, словно в сказочном сне, кружащие за окном.

– Профсоюзы нас не беспокоят, потому что, когда они приходили в последний раз – пятеро от разных ведомств, меня трясти от них стало... Неважно уже, с чем они приходят – с плохим или хорошим – видеть их больше не могу!.. Об этом я им и сказала, когда они спросили о моих пожеланиях...

– Напрасно ты так!.. Пусть бы побегали теперь… А то ведь их, кроме как через партийный контроль ЦК КПСС, не вырвешь из теплых кресел...

Вдруг в кабинет врывается разъяренный представительный гражданин.

– Что случилось?.. Вы ко мне?..

– К вам, к вам! Из Хмельницка вот приехал узнать, лечился ли у вас некто Сорока, инженер наш?..

Лариса Михайловна побледнела, и резко поднялась навстречу посетителю:

– Да, лечился... А в чем дело?!.

– А в том, что он, видите ли, заработал себе на аварийном блоке катаракты, ослеп, понимаешь ли... А мы ему инвалидность теперь плати?!. С какой стати?!. Мы его в Чернобыль не посылали!.. Он самовольно, на следующий день после сообщения об аварии, сорвался туда... Никто его не просил!..

– Не самовольно, а добровольно!.. Он, инженер-химик, посчитал своим долгом быть там, где нужнее... И если бы больше было таких добровольцев, то аварий было бы куда меньше... Человек уже два месяца слепой, а вы ему до сих пор ни копейки не заплатили... И еще посмели прийти сюда!.. – надвигается на растерявшегося чиновника, сверля его гневным, уничтожающим взором всегда таких мягких и добрых карих глаз, Лариса Михайловна.

Опешивший представительный гражданин ретируется. И только он скрылся за дверью, в кабинет робко заглядывает Катерина.

– Можно, Лариса Михайловна?

– Да, Катюша, входи!.. Ты что-то спросить хотела?..

Катя с необычайно торжественным видом входит в кабинет, держа руки за спиной, и начинает демонстративно расхаживать из стороны в сторону, пристально глядя на удивленных женщин. Потом, чуть не плача, восклицает:

– Да вы что, ничего не замечаете, что ли?!..

– Ну, слава Богу!.. – обнимает ее Лариса Михайловна и, отстранившись, с нежностью смотрит на два блестящих от счастливых слез, распахнутых ей навстречу Катиных глаза.

– Спасибо вам, спасительница вы наша!.. – шмыгает носом Катерина, достает из-за спины огромный букет гвоздик. – Это муж ко мне пришел как раз, а тут такая радость!.. Так он вот… Вам, от всей души!..

– Вот этого не надо! – строго говорит Лариса Михайловна. – Зачем же тратиться?!.

– Да как же?!. Радость ведь какая!.. Вы же меня к жизни вернули!.. Возьмите, прошу вас!.. Он бы не знаю, что для вас сделал за это, ей-Богу!..

– Ну, хорошо. Спасибо!.. Иди к нему, Катюша, – Лариса Михайловна ставит букет в вазу, смахивая накатившие слезы. – С вами здесь совсем сентиментальной станешь!..

– А еще говорят – чудес не бывает! – взволнованно говорит Ирина. – А сны вы толковать умеете, Лариса Михайловна?..

– Давай попробуем, – садится та на диванчик, отдыхая.

– Приснилось мне сегодня: будто идем мы с Денисом к маме... Царство ей Небесное!.. Она после смерти часто мне снится, я вам говорила… Так вот, идем мы к ней почему-то на пристань припятскую... Она вроде там в будочке такой живет, ну вот в каких мороженое продают... Подходим мы к пристани, а там на не замерзшей почему-то воде стоит огромный белый корабль... Я говорю: «Вот видишь, даже морские лайнеры к нам заплывали…» Вдруг этот корабль разворачивается и своим громадным острым носом плывет прямо на нас… вначале по воде, потом – по снегу… А мы уже около маминой будочки. Я быстро зарываю Дениса в снег... Вдруг с высокого борта на меня летит длинный толстый канат с петлей... Я отбрасываю его и тоже зарываюсь в снег у будки... Корабль крутится около нее туда-сюда, но будочка его к нам не пускает... Покрутился он так, да и поплыл восвояси... Я вижу, что опасность миновала, выбираюсь из снега сама, откапываю Дениса, и мы заходим в будку… А там на кровати мама лежит – под ледяным колпаком над головою... Я бросаюсь к ней, плачу, дышу на лед... И лед начинает таять... А когда он совсем растаял, мама оживает, поднимается в постели ко мне и улыбается... А я плачу, теперь уже от счастья, обнимаю ее и... просыпаюсь... Вот такой сон...