Текст книги "Таинственный ключ и другие мистические истории"

Автор книги: Луиза Мэй Олкотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава V
Как ей это удалось

Дома Ковентри обнаружил целую компанию девиц и юношей; все они пришли в восторг от затеи сэра Джона. Час спустя компания проследовала в Холл, где все уже было готово для представления живых картин.

Добрый сэр Джон находился в своей стихии, ведь самое большое удовольствие он получал, когда в доме у него развлекалась молодежь. Несколько человек удалились за импровизированные кулисы. По прошествии недолгого времени занавес подняли, и зрителям предстала первая картина. Смуглый человек с черной бородой крепко спал на тигриной шкуре, в шатре, интерьер которого составляли занавеси и восточное оружие. Помигивало пламя старинной серебряной лампы; на низеньком столе красовались дорогие блюда с фруктами, и рубиновым оттенком мерцало в кубках недопитое вино. Над спящим склонилась женщина, одетая в соответствии с европейскими представлениями о варварской роскоши. Пальцы ее сжимали рукоять ятагана, причем изгиб кисти позволял разглядеть вышивку на рукаве. Изящная ножка, обутая в алую сандалию, виднелась из-под белой туники. Пурпурная накидка не скрывала снежной белизны плеч, в волосах поблескивали золотые нити, на шее и запястьях сверкали драгоценные камни. Изогнувшись, красавица повернула голову ко входу в шатер. Взгляд являл полную решимость свершить свое дело и одновременно страх, что этому могут помешать; он был столь выразителен, что на секунду зрители затаили дыхание, словно и до них донеслись звуки чьих-то шагов.

– Кто это? – прошептала Люсия, не узнавая актрисы.

– Джин Мьюр, – отвечал Ковентри, поглощенный сценой.

– Не может быть! Ведь она мала ростом и волосы у нее светлые… – начала Люсия, однако нетерпеливое «Тише! Не мешай смотреть!» из уст Джеральда оборвало ее речь на полуслове.

Джеральд не ошибся: в живой картине действительно блистала Джин Мьюр, как ни сложно было в это поверить. Она нанесла темный грим, подвела брови, приколола к собственным белокурым волосам несколько буйных черных локонов, а во взгляде бушевало столько чувств, что зрачки расширились, и глаза стали казаться черными и яростными – не хуже, чем у самой неистовой из дщерей Востока. Глубочайшую и горчайшую ненависть выражало ее лицо, прекрасное в гневе. Взор сверкал отвагой, манера держать оружие выдавала мощь, удивительную для столь тонкой руки, и неукротимая воля женщины читалась во всем – даже в том, как стояла на тигриной шкуре полускрытая туникой маленькая ножка.

– Разве она не восхитительна! – вырвалось у Беллы.

– Такая не заробеет – применит меч по назначению, когда время настанет, – восторженно произнес чей-то голос.

– Спи спокойно, Олоферн[14]14
  Согласно легенде, Олоферн – ассирийский полководец, отправившийся покорять Иудею. Молодая вдова по имени Юдифь пробралась к нему, обольстила, опоила вином и обезглавила, чем спасла свой народ от гибели.


[Закрыть], твоя судьба предрешена, – отозвались сзади. – Кстати, с этой бородой он просто вылитый Сидней.

– Поглядеть на нее – и поверишь, что она действительно ненавидит его, не правда ли?

– Может, так и есть.

Последняя фраза принадлежала Ковентри, ибо две предшествующие фразы предложили объяснение удивительной перемене в Джин Мьюр. Дело было не только в актерском мастерстве: здесь глубокая неприязнь смешалась с дикарским восторгом оттого, что объект ненависти оказался в ее власти. Такой восторг трудно симулировать, и Ковентри, зная ответ только к одной части головоломки под названием Джин Мьюр, вообразил, что перед ним сверкнула истина. Впрочем, занавес упал прежде, чем Ковентри продвинулся к разгадке хотя бы до середины.

– Это отвратительно! Я рада, что опустили занавес, – ледяным тоном произнесла Люсия.

– Великолепно! – воскликнул Джеральд и стал выкрикивать: – Браво! На бис!

Однако сцена не была повторена, и актриса не вышла на поклон, как ни вызывали ее аплодисментами. Последовали две-три весьма изящные живые картины веселого содержания, но ни в одной из них не участвовала Джин, и потому им всем недоставало прелести, которую придает простейшему действию истинный талант.

– Ковентри, ты нам нужен, – бросил чей-то голос.

Джеральд поднялся и пошел, чем вызвал всеобщее изумление – ведь до сих пор он отказывался от участия в живых картинах, хотя его звали только тогда, когда была нужда в красивом актере.

– Ну и какую роль мне предстоит испортить? – осведомился Ковентри, вступая в комнату, где все: обивка стен и мебели, а также шторы – было зеленого цвета и где несколько взволнованных молодых джентльменов облачались в старинные платья и принимали эффектные позы.

– Роль кавалера[15]15
  Кавалеры – английские роялисты, сторонники англиканской церкви, носившие длинные волосы, и Карла I во время Английской буржуазной революции ХVII века. Врагами кавалеров были круглоголовые.


[Закрыть]. Надевайте вот это и не тратьте времени на вопросы. Мисс Мьюр сама скажет, что делать. На вас никто и внимания не обратит – смотреть будут на нее, – произнес распорядитель, бросая Ковентри роскошный старинный костюм и возвращаясь к рисованию усов на своем мальчишеском лице.

После торопливого переодевания Джеральд явился галантным кавалером; все женские взгляды излучали восторг, когда он вышел из гримерной.

– Скорее на сцену, Джин уже там. Она поможет тебе принять нужную позу, – прощебетала Белла и первая бросилась к сцене, увлекая брата за собой и на бегу крича своей гувернантке: – Вот он, великолепен, правда?

Мисс Мьюр в прелестном скромном платье, как подобает девице из семьи, что принадлежит к партии Раундхедов[16]16
  Круглоголовые (Roundheads) так назывались из-за обычая коротко стричь волосы. В эпоху Английской революции XVII в. Раундхеды стремились к конституционной монархии в противовес абсолютизму Карла I. Их лидером был Оливер Кромвель. Приверженцы кальвинизма, они называли себя «людьми духа» и «божьими ратниками».


[Закрыть], расставляла на сцене кустарники. Внезапно обернувшись, она выронила зеленую ветвь, когда увидела, кого ведут к ней в шитом золотом костюме.

– Это вы! – только и вымолвила мисс Мьюр. Взгляд ее заметался, и она шепнула Белле: – Зачем вы позвали своего брата? Ведь я просила вас этого не делать.

– Он здесь единственный красивый мужчина, и талант у него есть, хоть он обычно и не выступает. Вам наверняка удастся его расшевелить.

И Белла убежала – ее волосам требовалась дополнительная порция пудры для постановки «Модного брака»[17]17
  Остросатирическая серия картин английского живописца Уильяма Хогарта (1697–1764), в которой прослеживается краткая и трагическая история одной семьи.


[Закрыть].

– За мной послали, и вот он я. Или вы предпочли бы кого-то другого? – осведомился Ковентри, не понимая по лицу мисс Мьюр (головку которой украшал чепчик) ее чувства – то ли она встревожена, то ли рада ему.

– Слишком поздно, – сказала мисс Мьюр. – Становитесь на колени – вот здесь, так, чтобы отчасти вас скрывал кустарник. Снимите шляпу. Вы слишком элегантны для беглеца. Позвольте мне это исправить.

Ковентри преклонил колени, и мисс Мьюр растрепала его волосы, дернула в сторону кружевной воротник, отбросила перчатки и меч и ослабила завязки плаща, который покрывал его плечи.

– Вот, так лучше. Ваша бледность великолепна, постарайтесь ее сохранить. Мы с вами представим картину, что висит в Холле. Дальнейшие объяснения излишни. Круглоголовые, занимайте свои места. И можно поднимать занавес.

Ковентри с улыбкой повиновался. На картине, о которой говорила мисс Мьюр, была изображена следующая сцена: кавалер, стоя на коленях, одной рукой обвивает талию возлюбленной, голова его прижата к девичьей груди; сама же девица, охваченная страхом за милого, пытается его спрятать от преследователей под своим недостаточно широким плащом. Джин колебалась ровно миг, прежде чем позволила Ковентри обнять себя. От его прикосновения она чуть вздрогнула, густо покраснела и потупилась. Едва прозвенел звонок, как мисс Мьюр нырнула в свою роль как в омут. Одной рукой она набросила на Ковентри край плаща, другой притянула его голову к своей груди, ее шею прикрывал муслиновый платок, а во взгляде, обращенном назад, появился такой ужас перед погоней, что сразу нескольким благородным юным зрителям захотелось броситься на выручку. Все продолжалось не дольше минуты; но в эту минуту Ковентри испытал чувство, совершенно для себя новое. Многие женщины дарили ему улыбки, однако он не терял головы, Джеральд оставался холоден и безучастен, не догадываясь о существовании женской силы и об умении женщин ею пользоваться – во благо ли мужчине или на горе ему. Теперь, когда его обнимала девичья рука, когда под его ладонью трепетал девичий стан, а под щекой учащенно билось девичье сердце, Ковентри впервые в жизни ощутил неотразимость власти женских чар, и сыграть пылкого влюбленного вышло у него само собой.

Занавес упал, раздались крики «Браво! На бис!», и Ковентри вдруг осознал, что мисс Мьюр рвется из его рук, ибо он неосознанно усилил хватку и, наверное, причинил боль партнерше. Ковентри вскочил – недоуменный и сбитый с толку, каким его до сих пор не видели.

– Повторите сцену! – кричал сэр Джон.

Юноши, которые изображали преследователей, тоже аплодировали и умоляли представить продолжение картины.

– Вас выдал случайный шорох, мы открыли огонь и застрелили храбрую девушку, и вот она лежит, умирая. Сыграйте это, мисс Мьюр; будет очень эффектно, – сказал один из круглоголовых.

Глубоко вздохнув, Джин согласилась.

Занавес подняли. Кавалер по-прежнему стоял на коленях, словно не замечая, что враги схватили его за плечи, нагрянув сзади, – ибо у его ног умирала возлюбленная. Теперь уже ее голова покоилась на груди молодого человека, а ее взгляд, устремленный на него, выражал не страх, а любовь, над которой не властна сама смерть. Этот взгляд наполнил Ковентри странным блаженным трепетом, заставил его сердце биться так же часто, как минуту назад билось сердце Джин под его щекой. Мисс Мьюр почувствовала, как дрожат руки Ковентри, отметила, что он покраснел.

«Наконец-то его тронуло», – подумала она и поднялась с ощущением триумфа, скрывать который было трудно даже ей.

«Превосходная игра», – решили зрители; в этом же пытался убедить себя Джеральд, а вот Люсия стиснула зубы и, как только упал занавес, поспешила за кулисы, намеренная прекратить опасную забаву. Тем временем участники живых картин расхваливали выразительную мимику влюбленных. Если Джин принимала комплименты с улыбкой, то Ковентри всем своим видом выдавал, что волновало его чувство более глубокое, нежели актерское тщеславие. При появлении Люсии он напустил на себя свое обычное безразличие, но не смог ни пригасить огня в глазах, ни стереть следы недавних эмоций, – и то и другое с болью отметила его кузина.

– Я пришла предложить помощь. Вы, наверное, устали, мисс Мьюр. Хотите, я вас заменю? – быстро проговорила Люсия.

– О да, спасибо вам, я с наслаждением перейду на зрительское место.

Робко улыбнувшись, Джин поспешила уйти, а Ковентри последовал за ней, чем вверг Люсию в смятение.

– Останься, Джеральд, ты нужен здесь, – попросила она.

– Нет, я свою роль исполнил, на сегодня хватит с меня трагедий.

И Ковентри исчез, более не доступный ни для угроз Люсии, ни для ее распоряжений. Помощи ждать было неоткуда; Люсии оставалось либо продолжить спектакль, либо открыть свою ревность востроглазым подругам. Какое-то время она делала то, что было нужно, однако вид Джеральда, склоненного к ее креслу, которое теперь заняла гувернантка, вскоре стал невыносим Люсии. Тогда она отправила к мисс Мьюр маленькую девочку с поручением.

– Мисс Бьюфорт просит, чтоб вы представили Королеву Бесс[18]18
  Прозвище английской королевы Елизаветы I (1533–1603). Эту королеву не любят по многим причинам, например, потому что Англия находилась в состоянии войны большую часть ее правления, она не давала денег союзникам. Она известна как королева-девственница, не позволяла своим фрейлинам выходить замуж. Для Джин сыграть Елизавету – оскорбление, потому что она шотландка, а по приказу Елизаветы казнили королеву Шотландии Марию Стюарт.


[Закрыть], потому что только у вас рыжеватый оттенок волос[19]19
  Рыжеволосыми изображали блудниц и предателей.


[Закрыть]. Вы согласны? – шепнула девчушка, не понимая, какое жало таится в ее словах.

– Я согласна, даром что не обладаю ни статью, ни красой Ее величества, – отвечала Джин, вставая. Невозможно было догадаться по ее лицу, сколь сильно уязвило ее предложение.

– Эссекс[20]20
  Роберт Девере, 2-й граф Эссекс (1565–1601) – английский аристократ, военачальник, фаворит Елизаветы I.


[Закрыть] вам, случайно, не нужен? А то я как раз в подходящем костюме, – сказал Ковентри и вслед за мисс Мьюр с томным видом направился к двери.

– Нет, мисс Бьюфорт не велела вам приходить. Она не хочет, чтоб вы там были вместе, – решительно возразило простодушное дитя.

Джин со значением взглянула на Ковентри, пожала плечами и вышла, улыбаясь своей странной улыбкой, а Ковентри принялся мерить шагами залу. Непривычное беспокойство овладело им, заставило позабыть обо всем. Он очнулся, только когда в холл ворвались оживленные и довольные зрители, проголодавшись, они спешили ужинать.

– Идемте, мой принц, мой Красавчик Чарли[21]21
  Карл III (1720–1788) – предпоследний представитель дома Стюартов, якобитский претендент на английский и шотландский престолы, предводитель восстания против дома Ганноверов, воспринимаемого как восстание против власти англичан в Шотландии.


[Закрыть]. Будьте моим кавалером, сыграйте влюбленного так же прелестно, как час назад, – сказала ему Белла и добавила, беря брата под руку и увлекая за собой: – Вот не думала, Джеральд, что в тебе столько страсти.

– Не болтай глупостей, сестренка. А где… где Люсия?

Ковентри и сам не знал, почему произнес «Люсия», тогда как губы его хотели произнести совсем другое имя. Упоминать Джин вдруг показалось ему недопустимым; не видя ее в толпе, Ковентри не осмеливался осведомиться о ней. К нему подошла кузина, прелестная в старинном платье. Джеральд ее словно не видел, а в разгар веселья выскользнул из-за стола, чтобы разыскать мисс Мьюр. Она обнаружилась в гостиной, примыкающей к столовой; Ковентри с минуту наблюдал за ней, потрясенный, и лишь потом заговорил. Мисс Мьюр устало откинулась на высокую прямую спинку стула. Поскольку она все еще была наряжена Елизаветой I, стул производил впечатление трона. Правда, Джин сняла корону и распустила по плечам свои золотистые волосы. Эмоциональное напряжение еще читалось на ее лице, богатое платье очень ей шло, обстановка, подразумевающая роскошную праздность, сделала из кроткой гувернантки пленительную женщину. Казалось, Джин Мьюр не мыслит интерьера без таких предметов, как бархатные подушки – столь естественно она на них облокотилась. Глядя, с какой небрежностью она вертит в руках корону, всякий решил бы, что Джин рождена, чтобы носить драгоценности. Сама ее поза была пропитана грацией, усвоенной с детства, а лицо выражало гордость и грусть, словно мысли несли ей отраду, приправленную горечью. Сразу было видно, что эта женщина благородного происхождения. Бедняжка! Как тяжела ей, при таком нраве, вечная зависимость! Узнать бы, в какую думу она погружена!.. И Ковентри долго рассматривал Джин Мьюр, прежде чем заговорить.

– Хотите, я принесу вам ужин, мисс Мьюр?

– Ужин! – вздрогнув, воскликнула она. – Разве можно думать о пропитании бренной плоти, когда душа…

Мисс Мьюр осеклась, нахмурила брови и добавила:

– Не надо, благодарю вас. Не пища мне нужна, а совет, я же не решаюсь попросить о таковом.

– Почему?

– Потому что не имею на это права.

– Каждый имеет право просить о помощи, особенно у того, кто сильнее. Позвольте помочь вам! Верьте мне, я от чистого сердца предлагаю свои скромные услуги.

– Вы просто забылись! Это платье, этот заимствованный блеск драгоценных камней, эта вольность обращения, дарованная чудесным вечером, да еще и романтический характер сыгранной вами роли заставили вас забыть о реальности, мистер Ковентри. Я перестала быть служанкой, и целое мгновение вы обращались со мной как с равной.

Джин Мьюр была права: Ковентри забылся. Тихий, исполненный укоризны взор растрогал его, недоверие растаяло в лучах новых чар, и он ответил с истинным чувством в лице и в голосе:

– Я обращаюсь с вами как с равной, потому что вы действительно равны мне. Я предлагаю помощь не только гувернантке моей сестры, но и дочери леди Говард.

– Кто вам сказал? – Джин Мьюр даже выпрямилась в кресле, так была потрясена.

– Мой дядюшка. Не корите его. Ваша тайна останется при мне, если вы не желаете разглашения. Вы расстроены из-за того, что я теперь знаю, кто вы?

– Да.

– Почему?

– Потому что не терплю, когда меня жалеют! – Ее глаза вспыхнули.

– Что ж, если мне не позволено сострадать тяжелой доле, что выпала невинному существу, могу я, по крайней мере, восхититься мужеством этого существа, которое выдерживает каждый удар судьбы и покоряет мир, заслуживая уважение и почет от всех, кого встречает?

Мисс Мьюр отвернулась, вскинула руку и заговорила торопливо:

– Нет, нет, только не это! Не надо доброты; она разрушает последний барьер между нами. Ведите себя со мной холодно, как раньше, забудьте, кто я такая. Я пойду своей дорогой – безвестная, одинокая, нелюбимая!

На последнем слове голос Джин Мьюр дрогнул и затих, она прикрыла лицо ладонью. Однако нечто в ее речи задело Джеральда, вынудило бросить почти грубо:

– Меня можете не опасаться. Я холоден, как айсберг, этот факт вам подтвердит Люсия.

– И будет неправа. Я имею роковую способность угадывать человеческий нрав. Я знаю вас лучше, чем Люсия, и вижу…

– Что вы видите? Ответьте, докажите, что действительно обладаете заявленным даром, – потребовал Ковентри.

Джин Мьюр обернулась к нему и одарила пронизывающим взгляд, от которого у него сжались внутренности.

– Под ледяной оболочкой я вижу пламя, которое может превратиться в вулкан. Бойтесь этого, мистер Ковентри.

На минуту он онемел. Проницательность девушки была поистине удивительна; впервые в Джеральде разглядели скрытую пылкость натуры, слишком гордой, чтобы признать способность к жарким порывам; впервые ему было сказано об амбициях, что дремали в ожидании, когда их разбудит чей-нибудь требовательный зов. Об опасности, которую мисс Мьюр представляла для Ковентри, она сказала сразу и напрямик. И лишь сделалась привлекательнее, ибо в ее словах не было вызова, а был только инстинктивный страх, подкрепленный прошлыми страданиями и не допускающий лукавства.

Ковентри заговорил пылко, безудержно:

– Вы правы! Я не тот, кем кажусь. Мое вялое безразличие – маска, под которой таится моя истинная суть. Я был бы страстным, энергичным и амбициозным, как Нед, если бы имел цель в жизни. Увы, цели я не имею, и поэтому перед вами человек, которого вы однажды назвали существом, достойным жалости и презрения.

– Никогда я не говорила таких слов! – с жаром воскликнула Джин.

– Разве дело в словах? Весь ваш вид свидетельствовал, что вы именно такого мнения обо мне; а слова могли быть и мягче. Так или иначе, я их заслуживал; но это в прошлом. Я пробудился от презренной праздности. Я жажду приложить свои силы к занятию, достойному мужчины… Куда вы, мисс Мьюр? Вас утомили мои откровения? Простите, это первая исповедь в моей жизни; она же и последняя.

– Ах, нет, нет. Своей прямотой вы оказали мне слишком большую честь. Не опрометчиво ли с вашей стороны говорить мне о своих чаяниях и планах? Разве это честно? И разве не мисс Бьюфорт принадлежит право стать вашей первой конфиденткой?

Ковентри почти отшатнулся, раздосадованный. Имя встряхнуло его память, хотя в свете событий последнего часа он, очарованный новизной переживаний, готов был упрятать подальше недавнее свое прошлое. Любовь Люсии, прощальные слова Эдварда, его собственная решимость – все это Ковентри хотел отбросить с необъяснимой небрежностью! Однако ни слова не сорвалось с его уст, ибо Джин вскочила, желая уйти, и из складок ее платья вдруг выпал листок бумаги, сложенный пополам и полураскрытый. Машинально Ковентри поднял его с намерением отдать – и узнал почерк Сиднея. Джин выхватила письмо, побледнела так, что даже губы стали белыми, и выкрикнула:

– Вы прочли мое письмо? Что вы успели прочесть? Отвечайте! Отвечайте, если вы благородный человек!

– Клянусь собственным благородством, я прочел только одну фразу: «Любовью своей заклинаю вас: верьте мне». Почерк мне знаком, я догадываюсь и о содержании письма. Как друг Сиднея, я искренне желаю помочь вам, насколько это в моих силах. Вы говорили, что нуждаетесь в совете; это связано с Сиднеем?

– Да.

– Позвольте же дать вам совет.

– Вы не сможете, не зная ситуации, а излагать ее для меня мучительно.

– Попробую угадать, в чем дело, и избавить вас от страданий. Вы не против?

Ковентри нетерпеливо ждал ответа, все еще находясь во власти чар. Мисс Мьюр, с письмом в руке, поманила Ковентри за собой и первая прошла в уединенную комнату – то ли будуар, то ли зимний сад. Там она остановилась, помедлила не дольше секунды, как бы сомневаясь, затем подняла на Ковентри доверчивый взор и произнесла с решимостью:

– Я сделаю это, ибо, как ни странно, вы единственный, с кем я могу говорить. Вы знаете Сиднея, вам известно, что мы с вами равны по положению, и вы сами предложили мне помощь. Я принимаю ее. Только заклинаю, не судите меня за то, что я вела себя не так, как подобает женщине. Помните, что я одинока, молода и зависима от ваших искренности и сочувствия!

– Говорите прямо. Не сомневайтесь: я ваш друг.

И Ковентри сел подле мисс Мьюр, позабыв обо всем. Чувства и мысли его сосредоточились на девушке с кротким взором, доверившейся ему полностью. Джин быстро заговорила:

– Вам известно, что Сидней увлекся мною, что я ему отказала и уехала. Но вы не знаете другого, домогательства Сиднея сводят меня с ума, ибо он грозит отнять единственное мое сокровище – мое доброе имя. Вы не знаете, что в отчаянии я пыталась покончить с собой. Да, как ни дико это звучит, а я жаждала лишить себя жизни, ибо что такое моя жизнь? В лучшие времена – бремя, а с тех пор, как Сидней преследует меня – настоящая пытка. Вы потрясены; но я говорю вам правду. Леди Сидней может подтвердить мои слова, а сестры милосердия признаются, что вовсе не лихорадка привела меня в больницу. Теперь же, хотя телесная рана затянулась, сердце мое продолжает изнывать. Оно сгорает от стыда и негодования – чувств, на которые способна только гордая женщина.

Мисс Мьюр умолкла. Ее глаза сверкали, щеки горели румянцем, руки были прижаты к груди. Ковентри молчал, ибо удивление, гнев, недоверие и восхищение столь причудливо перепутались в его голове, что он разучился говорить. Джин нарушила паузу.

– Мой близкий к безумию поступок убедил Сиднея в моей непреодолимой антипатии. Сидней уехал, а я решила, что его буйная страсть будет исцелена разлукой. Однако этого не произошло. Я живу в постоянном страхе, что последует очередная волна домогательств, что поползновения возобновятся с новой силой. Леди Сидней обещала не говорить сыну, где я обрела новое пристанище, но он сам меня нашел и вот – пишет мне. Письмо, которое я просила вас отвезти в Лондон, было ответом; в нем я умоляла Сиднея не нарушать мой покой. Вы это письмо не передали; я тогда даже обрадовалась, сочтя, что молчание вернее погасит надежду. Я ошиблась: в новом письме он еще отчаяннее требует моей любви и утверждает, что не прекратит посягательств, пока я не дам другому мужчине права защищать меня. Я могла бы это сделать; искушение тем сильнее, чем тяжелее мое положение. И все же мне дорога моя свобода, я не желаю выходить замуж – ведь получается, что на брак меня толкает неприятный мне человек. Так что же остается? Как иначе добиться избавления? Будьте моим другом, помогите мне!

Слезы катились по ее щекам, речь прерывалась всхлипами. Повернувшись к Ковентри, Джин Мьюр – живое воплощение отчаяния, страха и мольбы – стиснула свои маленькие руки. Ковентри не находил в себе сил встретить взор этих говорящих глаз; он точно знал, что ответить спокойно и рассудительно не сможет, ибо не участвовал в подобных сценах и не представляет, как играть такую роль. «Это из-за старинного королевского платья и романтического вздора, – думал Ковентри, – это из-за них я сам не свой». Ковентри и в голову не приходило, что опасность таится в сумраке комнаты, в благоуханном тепле июльского вечера, в свежих эмоциях от «романтического вздора» и, главное, в отчаявшейся красавице; что все эти факторы уже властвуют над ним. Всегдашняя невозмутимость изменила молодому человеку; его хватило только на то, чтобы повторить слова, впечатление от которых было наиболее сильным.

– Вы могли это сделать, у вас есть искушение? Вы говорите о моем брате? Это он – тот, кто защитит вас?

– Нет, – поспешно ответила Джин Мьюр.

– Кто же этот человек?

– Не спрашивайте меня. Он добродетелен и благороден; он любит меня и готов посвятить мне свою жизнь. Были времена, когда брак с этим человеком сделал бы мое счастье, но теперь…

Она не договорила – из груди вырвался вздох, голова поникла, и золотистые волосы закрыли ее лицо подобно сияющей вуали.

– Да что же вам мешает теперь? Отличный способ быстро прекратить домогательства раз и навсегда. Разве это невозможно?

Сам того не сознавая, Джеральд подался к мисс Мьюр. Обеими руками он схватил ее маленькую ручку и во время своей речи сжимал ее, вкладывая в этот жест ободрение и сочувствие, которые граничили с нежностью.

Из-под золотистой вуали волос вырвался тяжкий вздох, за ним последовал лаконичный ответ:

– Совершенно невозможно.

– Почему, Джин?

Внезапным жестом она откинула волосы, вырвала руку и заговорила почти гневно:

– Потому что я его не люблю! Зачем вы мучите меня подобными вопросами? Я ведь сказала вам, что запуталась, что не вижу выхода. По-вашему, мне следует обмануть хорошего человека и обрести покой ценой свободы и правды? Или надо бросить вызов Сиднею и до скончания дней дрожать от страха? Если бы Сидней покушался на мою жизнь, я бы не страшилась; но от него исходит угроза тому, чем я дорожу больше, чем жизнью – моему доброму имени. Его способны запятнать случайный взгляд или слово; язвительная усмешка или красноречивое пожимание плечами для меня опаснее удара, ибо я женщина, не имеющая друзей, бедная, уповающая на порядочность человека, который в любую минуту может распустить язык. Ах, почему я не умерла? Смерть избавила бы меня от неминуемой горечи!

Джин вскочила, заломив руки, и заметалась по комнате. Она больше не всхлипывала, однако трагизм, исказивший ее лицо, вызывал больше сочувствия, чем слезы. Ощущая себя втянутым в «романтический вздор» и в то же время находя изысканное наслаждение от отведенной ему роли, Ковентри предался ей со всем пылом, ибо от души хотел утешить бедную девушку, которая столь нуждалась в помощи. Шагнув к ней, он заговорил страстно – не хуже Неда:

– Мисс Мьюр… или нет, я буду называть вас Джин, если от этого вам полегчает. Знайте: я не допущу, чтобы вам причинили вред. Напрасно вы тревожитесь. Я понимаю ваше негодование, тем не менее жизнью клянусь – вы слишком дурно думаете о Сиднее. Его обуревают страсти, это так; но он слишком благороден, чтоб запятнать ваше имя случайным словом и тем более обдуманным действием. Он грозит вам в надежде, что вы к нему смягчитесь. Позвольте мне с ним увидеться или написать ему. Он мой друг, он меня послушает, я уверен.

– Оставьте уверенность! Когда пылает страстью такой человек, как Сидней, когда его страсть не встречает взаимности, ничто не способно обуздать его желания. Обещайте не видеться с ним и не писать ему. Как ни страшусь я Сиднея, как ни презираю его – я покорюсь, лишь бы не причинить вреда вам или вашему брату. Обещаете, мистер Ковентри?

Она прильнула к его плечу, подняла на него взгляд, выражающий жертвенную готовность, – и он сдался.

– Да, обещаю. А вы в ответ обещайте, что примете от меня помощь. И вот еще что, Джин: никогда больше не говорите, что у вас нет друзей.

– Как вы добры! Господь благословит вас за это. Однако я не смею принять вашу дружбу: она будет против, а я не имею права нарушать ее покой.

– Кто – она? – вспыхнул Ковентри.

– Мисс Бьюфорт.

– К черту мисс Бьюфорт! – воскликнул Ковентри столь энергично, что Джин, несмотря на свои трудности, звонко рассмеялась. Ковентри рассмеялся вслед за ней, и с минуту они стояли лицом к лицу, словно между ними рухнула последняя преграда, словно они и впрямь были добрыми друзьями. Внезапно Джин замолкла; на губах у нее все еще играла улыбка, а на щеках еще не высохли слезы. Она вскинула руку. Ковентри прислушался: звуки шагов и голоса свидетельствовали, что их с мисс Мьюр хватились и разыскивают.

– Смех нас выдал. Оставайтесь здесь и позвольте себя обнаружить. Для меня такое недопустимо.

И Джин выскочила на лужайку через французское окно. Ковентри последовал за ней, ведь перспектива оказаться перед целой толпой приятелей, встретить их взгляды, отвечать на их вопросы, его страшила. Он сбежал, как трус. Ориентируясь на звук шагов Джин, он настиг ее как раз тогда, когда она остановилась возле живой изгороди из розовых кустов, чтобы перевести дух.

– Вот так рыцарь! Вам следовало остаться и задержать преследователей. Слышите? Они уже близко! Прячьтесь, скорее прячьтесь! – выдохнула Джин.

Веселая погоня и впрямь приближалась.

– Становитесь на колени! Сейчас выйдет луна, а ваш костюм расшит золотыми нитями – его мигом заметят, – прошептала Джин.

Молодые люди присели под розовым кустом.

– А вас выдают руки и волосы. Пусть будет как в песне: «Приди ко мне под плед, под плед»[22]22
  Шотландская народная песня «Come under my plaiddie».


[Закрыть], – произнес Ковентри.

И он попытался прикрыть своим бархатным плащом белые плечи и золотистую головку.

– Подумать только, наша живая картина стала реальностью. Вот расскажу Белле, ей понравится, – произнесла Джин, когда звуки погони удалились.

– Не надо рассказывать Белле, – шепнул Ковентри.

– Почему? – спросила Джин, устремляя наивный взгляд на его лицо, которое было так близко.

– А сами не догадываетесь?

– Догадываюсь. Вы слишком горды – вам не перенести смеха над собой.

– Не в этом дело. Я не хочу, чтобы смеялись над вами. Вам и без того выпало на долю немало страданий. Я ваш друг и, как видите, всеми силами стараюсь уверить вас в этом.

– Вы очень добры! Чем мне отблагодарить вас? – пролепетала Джин.

Как бы невольно она прильнула к Ковентри, причем плащ теперь укрывал их обоих. С минуту молодые люди молчали; в тишине отчетливо слышалось учащенное биенье двух сердец, и Ковентри прошептал – лишь для того, чтобы привнести в обстановку новые звуки:

– Вам страшно?

– Нет, мне приятно, – так же шепотом отвечала Джин. И вдруг добавила: – Однако почему мы прячемся? Бояться нечего. И потом, уже поздно. Мне пора. Вы придавили коленями подол моего платья. Прошу вас, встаньте.

– К чему спешить? Наше бегство лишь добавило прелести нынешнему вечеру. Я не встану – пока. Вы примете от меня розу, Джин?

– Нет, не приму. Пустите меня, мистер Ковентри, я настаиваю. Довольно безумств. Вы забываетесь.

Она сбросила с плеч бархатный плащ и оттолкнула Ковентри. Он живо вскочил и произнес тоном человека, чей приятный сон резко прерван:

– Действительно, я забылся.

Им пришлось умолкнуть – звуки голосов раздались совсем рядом. Указывая на тропинку, полускрытую в зарослях и ведущую к дому, Ковентри произнес своим обычным спокойным, холодноватым тоном:

– Идите по этой тропе. Я задержу их.

И он шагнул навстречу ватаге веселых преследователей.

Полчаса спустя, когда вечеринка закончилась и гости стали расходиться, появилась и мисс Мьюр – уже в своем, скромном платье. Она была бледнее, смиреннее и печальнее, чем обычно. Ковентри заметил это, хотя не глядел на мисс Мьюр и не заговаривал с нею. Заметила жалкий вид мисс Мьюр и Люсия – и обрадовалась, решив, что опасная особа заняла подобающее ей место. Воистину, Люсия достаточно страдала в течение всего вечера. Она оперлась на руку, предложенную ей Джеральдом, и они двинулись через парк. Однако Джеральд хранил мрачное молчание, столь для него характерное, и все попытки Люсии завязать разговор закончились неудачей. Мисс Мьюр шла следом, одна, и тихонько, словно только для себя, пела. Может быть, Джеральд не отвечал Люсии, потому что прислушивался к песне, которая временами словно тонула в сумерках? Люсия считала, что так оно и есть; ее неприязнь быстро переросла в ненависть. Когда юные гости откланялись и домашние стали желать друг другу спокойной ночи, Ковентри протянул руку Джин, немало ее удивив (прежде он так не делал), и шепнул, хотя Люсия не сводила с него глаз: