Текст книги "Безумие толпы"

Автор книги: Луиз Пенни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава двадцать первая

В том, что библиотека заставлена книжными полками, не было ничего удивительного. На полу лежал потертый восточный ковер, повсюду стояли старые кожаные кресла, а вдоль стены поместился диван, обитый зеленым бархатом.

Гамаш кивнул в сторону балконной двери, и Бовуар пересек комнату.

– Заперта, – сообщил он.

В камине среди пепла тлело всего несколько угольков, но библиотека все еще хранила уютное тепло.

Эбигейл поднялась, когда они вошли. Почетный ректор встала рядом с ней, положив руку на ее предплечье.

Гамаш знал: случившееся невозможно донести до профессора каким-то щадящим способом. Лучше сказать все быстро, четко, хотя, по возможности, без жестокости.

Еще он понимал, что ему предстоит только подтвердить новость, уже известную профессору Эбигейл Робинсон. Но от этого боль, которую причинят его слова, не станет меньше.

– В лесу найдено мертвое тело. – Он сделал секундную паузу, понизил голос. – Мне очень жаль. Это Дебора Шнайдер. Она мертва.

Эбигейл напряглась и опустила голову, слегка отвернувшись и крепко зажмурившись, словно ей в лицо ударил порыв ледяного ветра. Потом открыла глаза и посмотрела на Гамаша:

– Вы уверены?

– Да.

Эбигейл сжала губы, постаралась взять себя в руки. Чуть подняла подбородок.

– Спасибо. Я знаю, вам, должно быть, это нелегко… – Ее голос смолк, но она не сводила глаз с Гамаша.

Бовуар, ненавидевший все то, к чему призывала эта женщина, немедленно попытался обнаружить в себе хоть какие-то признаки радости – разве не приятно, когда враг страдает? – но безуспешно.

– Прошу вас, – сказал он, показывая на диван. – Присядьте.

Другие полицейские подтащили кресла поближе и тоже сели.

– У мадам Шнайдер была семья? – спросил Бовуар. – Есть кто-то, кого нужно поставить в известность?

– О господи… Родители. И брат. Они все на западе. Я должна…

– Мы известим их по своим каналам, – произнес Бовуар и увидел облегчение на ее лице. – Но нам надо знать адрес, номер телефона, если у вас есть контакты. А то новости быстро становятся достоянием общественности благодаря соцсетям.

– Да, конечно, – кивнула Эбигейл и, достав телефон, продиктовала полицейским необходимые сведения. – Вы можете объяснить, как это случилось?

– Пока нет. – Жан Ги помедлил секунду, потом добавил: – Могу только сказать, что происшедшее не было несчастным случаем.

Они с Гамашем внимательно следили за реакцией Эбигейл и Колетт. Те замерли с приоткрытым ртом. Но не проронили ни звука. Казалось, даже дышать перестали.

– И что это значит? – наконец сумела выдавить Колетт Роберж.

– Это значит, что Дебби Шнайдер убили, – сказал Гамаш.

– Убили? – прошептала Колетт. – Так вот просто убили?

– Oui.

В этот момент в дверь постучали, и вошла Доминик с подносом – принесла чайник, кофейник, молоко, сахар и кружки.

– Pardon.

Не посмотрев никому в глаза, она поставила поднос и вышла. Точнее сказать – вылетела. Но взгляд Эбигейл Робинсон отпечатался в ее памяти навсегда.

Прижав ладони к щекам, профессор смотрела на Гамаша. В ужасе. Словно это он убил ее подругу. Словно он убил Дебби.

А потом дамбу прорвало.

Она начала плакать. Рыдать. Она захлебывалась. Брызгала слюной. Хватала ртом воздух, дав волю горю.

Колетт потерла спину Эбигейл, проговорила что-то вроде «ну-ну», успокаивала, как мать ребенка. Наконец рыдания постепенно утихли, перешли во вздохи, в икоту.

– Какое горе… Какое горе…

Гамаш нашел упаковку салфеток, протянул ей.

Из угла за ними наблюдала девушка – молодой агент. Она была в ужасе. Пораженная чужой скорбью, столь громадной, что та угрожала поглотить их всех. Девушка посмотрела на шефа, заметила сочувствие в его глазах. Но еще она поняла, что он абсолютно сосредоточен: у него был проницательный взгляд.

Она дважды проверила, идет ли запись на ее телефоне, и подалась вперед.

Эбигейл свернула салфетки в комок и огляделась. В поисках подруги. Той, кто возьмет у нее влажные салфетки. Подруги, которая всегда избавляла ее от всего неприятного.

Потом ее рука упала на колени, а взгляд остановился на Гамаше.

– Как это случилось?

– Мы не можем вам сказать, – ответил он.

– Не можете или не скажете? – нахмурилась Колетт Роберж.

– Не скажем. Но мы считаем, что смерть была мгновенной.

Он кивнул Бовуару, и тот продолжил задавать вопросы:

– Когда вы в последний раз видели мадам Шнайдер?

Эбигейл задумалась на мгновение, собираясь с мыслями; посмотрела на Колетт.

– Незадолго до полуночи, – подсказала та. – Вы вышли прогуляться. Я видела вас обеих у костра.

– Когда это было? – обратился Бовуар к почетному ректору.

– Это было… мм… после разговора с доктором Жильбером, – вспомнила Колетт. – Мы с Дебби оделись. Уже собирались домой. Ждали тебя, – она взглянула на Эбигейл, – на улице.

– На холоде? – спросил Бовуар.

– Атмосфера там казалась более гостеприимной, чем в доме. К тому же нам стало жарко в пальто.

– И вы присоединились к ним? – повернулся к Эбигейл Бовуар.

– Нет. Я подошла к одной компании, и у нас завязался разговор о моей работе и о пандемии. – Она уставилась на Бовуара так, словно впервые видела его. – Так и вы там были!

– Да.

– Вы полицейский?

– Он мой первый заместитель в отделе по расследованию убийств, – пояснил Гамаш, – и мой зять.

Из-за шока Эбигейл соображала медленно.

– Значит, та молодая женщина – ваша дочь?

– Да, – ответил Гамаш.

– А женщина постарше, с которой я говорила про рисунки с радугой? Ваша жена? Значит, ребенок – ваша внучка.

– Да.

– Понятно, – произнесла Эбигейл, кивая. – Теперь поняла.

– Что вы поняли?

– Ваше неприятие моего исследования.

– Эбби… – остерегающим тоном сказала Колетт.

Но Гамаша было нелегко сбить с толку. Он, во всяком случае, испытывал любопытство. Ему пришло в голову, что Эбигейл Робинсон инстинктивно, а может быть, намеренно переводит разговор с убийства подруги в знакомое русло. И делает это мастерски, что и говорить. Ловко она вернулась к бесконечным дебатам о своей работе!

Он почувствовал, как напрягся рядом Жан Ги.

До этой минуты Бовуару удавалось разделять профессора Робинсон и Эбигейл Робинсон, скорбящую о подруге, которая стала жертвой убийства.

Но теперь эти две ее ипостаси сошлись в одну.

– Идола здесь совершенно ни при чем, – произнес Арман, прежде чем успел отреагировать Жан Ги. Говорил он спокойным, уравновешенным тоном. Твердо. – Она моя внучка и не имеет никакого отношения к этому разговору. Идем дальше.

– Вы так уверены? – спросила Колетт Роберж.

– Вы это о чем? – пробурчал Бовуар, и в его тоне послышалась угроза, чего не могли не заметить все присутствующие.

– Вы думаете, что нападение на Дебби было случайным? – спросила Бовуара почетный ректор.

– Конечно случайным, – вставила Эбигейл. – А каким еще?

Она метнула на Колетт свирепый взгляд. Сейчас она ненавидела ее: ведь Роберж облекла в слова нечто немыслимое – вернее, то, о чем все они сейчас думали.

– Вы знаете… – тихо сказала Колетт, потом повернулась к Гамашу. – И вы тоже должны это понимать… Зачем кому-то понадобилось убивать Дебби? Это лишено смысла. Смысл есть кое в чем другом.

– Нет! – резко возразила Эбигейл. – Это было случайное нападение. Может, даже несчастный случай. Пьяный подросток валял дурака. Тут их целая куча была. А Дебби каким-то образом попалась им на глаза. Или у нее нога подвернулась, и она упала. Или… или…

– Или убийца принял ее за вас, – сказал Бовуар, нанося удар в цель. Он был в достаточной мере честен с самим собой, чтобы признать свое удовлетворение.

– Нет. – Эбигейл с уверенностью отрицательно покачала головой. – Это невозможно.

– Почему нет? – протянул Жан Ги, чувствуя, что эмоции, которые он сдерживал, пока не была упомянута Идола, выходят из-под контроля. – На улице стемнело, – продолжил он. – Она надела просторное пальто и шапку. Никто не смог бы отличить ее от вас.

– Нет. – Эбигейл крепко сцепила руки на животе.

– Да! – отрезал Бовуар. – На ее месте должны были быть вы.

– Инспектор! – Голос Гамаша прозвучал как пощечина, и щеки Бовуара зарделись, но еще некоторое время он продолжал зло сверлить взглядом Робинсон.

Потом повернулся к тестю. Сделав глубокий вдох, выдавил:

– Désolé.

Теперь вопросы стал задавать Гамаш. Он обратился к почетному ректору Роберж:

– Когда вы в последний раз видели Дебби Шнайдер?

– Я уже сказала: мы вышли на свежий воздух, ждали Эбби, но в окно видели, что она занята разговором, и, поскольку мы обе знали, что это может продолжаться довольно долго, решили немного прогуляться.

– И куда вы пошли?

– Вокруг дома. Мы остановились у костра, потом посмотрели на конюшни. Становилось все холоднее. Я решила вернуться, но Дебби сказала, что дождется тебя. – Колетт посмотрела на Эбигейл. – Она была уверена, что ты вот-вот выйдешь, и не хотела тебя упустить.

Эбигейл смотрела на свои руки, сцепленные на коленях.

– Я забыла про вас.

И все представили Дебби Шнайдер, одну в темноте, на морозе. В ожидании подруги, которая забыла про нее.

– Кто-нибудь еще был рядом? – спросил Гамаш.

– Ребятишки из тех, что постарше. Я думаю, они выпивали в лесу.

– И что вы сделали потом?

– Вошла в дом.

– Когда это произошло?

– Кажется, за несколько минут до двенадцати. По телевизору шла программа «Пока-пока».

– Я вас не видел, – сказал Гамаш.

– Да. Вы двое в это время уже были у костра. Я решила, что Новый год совсем близок и лучше остаться в доме. Вышла ненадолго посмотреть фейерверк, а потом вернулась. Общество книг для меня всегда утешительно.

– А почему вам требуется утешение? – поинтересовался Гамаш.

– Разве вы не чувствовали в гостиной напряженность, враждебность? И направлены они были не только на Эбигейл. Мы с Дебби тоже это ощущали. Ассоциативная вина. Я хотела передохнуть несколько минут, прежде чем отправиться на поиски Эбигейл и Дебби, чтобы ехать домой.

– И когда вы покинули это помещение? – спросил Гамаш.

– Когда услышала снаружи шум, суету. Я думаю, было минут десять первого.

– Не раньше?

– Нет, я провела здесь несколько минут.

Гамаш обратил внимание на сложенные у камина колотые поленья.

– Камин горел?

– Да. Я замерзла и подложила в него несколько полешек.

– Что вы читали?

– Это имеет значение? – с улыбкой спросила она.

– Возможно.

– Книга здесь. – Она посмотрела на столик у ближайшего к камину кресла.

Гамаш поднялся и подошел к столику. Взяв книгу, он вскинул брови.

Она была ему знакома. Он нашел такой же таинственный старый том в коллекции родителей. Теперь эта книга стояла у него в книжном шкафу, хотя Гамаш так и не удосужился прочесть ее.

Он посмотрел на Робинсон, и она ответила на его незаданный вопрос.

– «Удивительные случаи всеобщих заблуждений, – сказала она, глядя ему в глаза, – и безумие толпы»[70]70
  В русском переводе сборник исторических очерков Чарльза Маккея издавался под названием «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы».


[Закрыть]. Ну, видите, старший инспектор, я была здесь.

Он взял книгу, сел, положил ногу на ногу, пристроил книгу на колене.

– Вы видели мадам Шнайдер во время фейерверка?

– Нет. Но я ее и не искала. Смотрела в небо.

– А профессора Робинсон видели? – Он кивнул в сторону Эбигейл, которая погрузилась в молчание.

– Нет, но могу только повторить: я смотрела в небеса. Красивый фейерверк был. Потом мы все вернулись в дом, и я нашла себе место здесь.

– Профессор Робинсон, где вы были во время обратного предполуночного отсчета?

– Я была со всеми около телевизора.

Гамаш неторопливо кивнул:

– И что показывали по телевизору?

Теперь на ее лице появилась едва заметная улыбка.

– Вы мне не верите?

Он смотрел на ее улыбающееся лицо и ждал.

– Какое-то французское шоу с шутками.

Ответ был достаточно точным.

– А что случилось в полночь?

– Что случилось? Вы что имеете в виду?

– Чем занимались люди?

– Чем и всегда. Все кричали: «С Новым годом!» – и обнимались.

Бовуар заерзал на сиденье, но ничего не сказал. Он отметил, что она произнесла поздравление по-английски, тогда как все, даже англоязычные, кричали: «Bonne année!»

– И что делали вы?

– Я искала Дебби.

– Зачем?

– Хотела ее обнять. Пожелать счастливого нового года. – Она закрыла глаза, ушла на мгновение в себя, чтобы собраться с силами, перед тем как продолжить. – Но я ее не нашла. Подумала, что она все еще на улице. Надела пальто и вышла. В это время начали запускать петарды и шутихи. Я огляделась, но нигде не обнаружила Дебби, и тогда осталась ждать у костра, где собрались все остальные. Думала, она вот-вот появится. И я вас там видела, – сказала она Гамашу и Бовуару, а потом обратилась к Колетт: – А вот вас не заметила.

– И я тебя не видела.

В ходе допроса у Гамаша создалось впечатление, что обе эти женщины подталкивают друг друга в его сторону. Ему это напомнило рисунок из стрип-комикса «Дальняя сторона» – Жан Ги распечатал его и положил на свой стол. На рисунке были изображены два медведя в перекрестье прицелов. Один из них ухмылялся и показывал на другого.

Хотя здесь никаких ухмылок не наблюдалось, но тыканья пальцем хватало.

– И что вы делали потом? – спросил Гамаш.

– После фейерверка? – уточнила Эбигейл. – Пришла сюда. Я устала, хотела поскорее вернуться в дом Колетт и потому принялась искать вас и Дебби. – Она посмотрела на почетного ректора. – Но вас я нигде не увидела. Вы, наверное, сидели здесь, в библиотеке. Потом ребята стали кричать, и вы выбежали из дома.

– Мы встретились в гостиной, – сказала Колетт, – и принялись искать Дебби. Нам в голову не пришло, что случилась трагедия. И мы никак не предполагали, что это произошло с Дебби. Однако потом, когда найти ее не удалось и нам велели никуда не уезжать, а время шло…

– Что-нибудь еще вы можете сказать о сегодняшней ночи? – перебил Гамаш. – Вы видели что-нибудь, слышали?

Обе женщины отрицательно замотали головой. Потом Эбигейл задумалась.

– Мне запомнилась одна вещь, но вы подумаете, что это я из мести…

– Пусть вас не волнует то, о чем я подумаю, – сказал Гамаш. – Просто расскажите об этом.

– Есть еще один человек, которого я не видела ни у телевизора, ни позднее в доме. Винсент Жильбер.

Гамаш пошарил в памяти и понял: он тоже не видел Жильбера. Он посмотрел на почетного ректора Роберж – та покачала головой.

Оставалось спросить еще об одном.

Он подался в сторону Эбигейл Робинсон:

– Зачем вы приехали сюда? На вечеринку.

– Если вам так нужно знать, то я приехала повидаться кое с кем.

Значит, она и в самом деле приехала увидеть, может, даже потребовать каких-то объяснений у Винсента Жильбера, подумал Гамаш.

– С Рут Зардо, – сказала Эбигейл, – чтобы поблагодарить ее за то, что использовала ее стихи. Она оказала мне немалую помощь.

Глава двадцать вторая

Остальные допросы они провели довольно быстро.

Родителям малышей рассказывать было почти нечего: они были заняты тем, что пытались успокоить своих чад, – дети не могли угомониться, несмотря на то что объелись сладкого и валились с ног от усталости.

Допросили Анни, Даниеля и Розлин, и те, признавшись, что ничего не видели, ушли вниз по склону, унося своих отпрысков, чтобы поскорее уложить их спать.

Жан Ги у дверей поцеловал Анни и детей.

– Приду, как освобожусь.

К этому времени профессор Робинсон и почетный ректор Роберж отбыли домой в сопровождении эскорта Sûreté.

Криминалисты продолжали работу. Тело Дебби Шнайдер все еще находилось в палатке и подлежало отправке в морг по окончании следственных действий.

Время приближалось к трем часам ночи, когда полицейские начали допрашивать подростков и их родителей.

Подростки, казалось, дали обет молчания, действовавший до первого вопроса Бовуара. И тут они разговорились. Да, они стащили у родителей пиво, сидр и «Тетушку Марию»[71]71
  «Тетушка Мария» – название ямайского ликера.


[Закрыть], отнесли в лес и спрятали в сугробе.

Бовуар проникся некоторой долей симпатии к воришке «Тетушки Марии», который выглядел совершенно зеленым. Бовуар вспомнил свой первый глоток спиртного. Они с приятелем сделали свой коктейль – смешали виски, пиво, вино и «Драмбуи»[72]72
  «Драмбуи» – ликер, приготовленный из выдержанного шотландского виски с различными вкусовыми и ароматическими добавками.


[Закрыть].

Что было дальше, он не помнил, пока не пришел в себя, лежа лицом в траве и собственной блевотине.

Последнего подростка, которого они допросили, звали Жак Бродер. Именно он и обнаружил тело.

Спортивный и красивый парень, похоже, был заправилой в группе. Но Бовуар быстро понял, что за бравадой скрывается перепуганный мальчишка. Он сидел между своими родителями и выкладывал все без утайки:

– Мы спрятали бутылки в сугроб. Потому что слышали, что от теплого алкоголя тошнит.

– Тошнота определяется не температурой, – заметил Бовуар. Его голос смягчился. Он чувствовал, что парню хочется выговориться, что ему это необходимо. – Тебе ничего не грозит. По крайней мере, с нашей стороны. Просто расскажи нам, что ты видел.

Жак посмотрел на родителей, те закивали.

– К полуночи мы были уже довольно пьяны. Мне приспичило пописать, и я пошел в лес. Фейерверк освещал лыжню, и я шел по ней, пока не решил, что здесь меня никто не увидит, и тогда отлил на дерево.

Паренек вздохнул, вспомнив о чувстве облегчения, которое испытал тогда.

Его отец с неодобрительным видом резко набрал в легкие воздух, а мать сжала губы то ли в ярости, то ли пытаясь сдержать улыбку.

– Но тут фейерверк кончился, и стало дико темно. Я включил фонарик телефона и огляделся. Вот тогда-то я это и увидел.

– С этого момента поподробнее, – сказал Бовуар. – Что ты увидел?

Парень задумался, прежде чем заговорить снова.

– Темное пятно на снегу – типа большая ветка упала. Я прежде в этом месте не бывал.

– Прежде? Значит, ты уже ходил в лес?

– Ну да, ходил.

– Помочиться?

– Да. И проблеваться.

Теперь отец Жака застонал по-настоящему.

– Да бога ради, Жоф, – сказала его жена. Она чуть наклонилась вперед, чтобы сын не мешал ей смотреть на мужа. – Я познакомилась с тобой, когда тебе было пятнадцать. Это случилось на вечеринке в день Иоанна Крестителя. Ты стоял, держась за дерево, и блевал. Оставь мальчика в покое.

Ее замечание чуть ли не увело допрос в сторону, потому что Бовуару захотелось поспрашивать о том происшествии. Например, как ее мог привлечь…

Но он поборол в себе это желание.

– И когда ты в последний раз был в лесу, перед тем как обнаружил тело?

– Не могу сказать точно.

– Попробуй вспомнить. До хлопушек?

– Тех, что вас так напугали?

– Да, – кивнул Бовуар. – Именно.

– Кажется, это было немного позже. Примерно без десяти двенадцать. Я зашел в дом, смотрел «Пока-пока».

– Ты видел, чтобы кто-нибудь еще ходил в лес?

– Мои друзья.

– Это понятно. А взрослые?

Он задумался и отрицательно покачал головой. Затем вдруг вспомнил:

– Да. Две женщины. По крайней мере, мне показалось, что это женщины. Они постояли у костра, а потом пошли прочь. Я испугался, что они найдут бухло, но они вроде просто гуляли. Я даже не уверен, что они зашли в лес.

– А ты видел, как они вернулись?

– Нет.

– Давай-ка поговорим о твоей находке, – предложил Бовуар. – Что ты сделал, когда увидел тело на снегу?

– Я подумал, что кто-то набросал там одежду. Позвал друзей.

Детективы знали, что это был естественный поступок, отчего он не становился менее досадным.

– И?.. – произнес Бовуар.

– И мы присмотрелись получше.

– Ты прикасался к телу?

– Нет, – сказал парень. – Но…

– Ну, слушаю.

– Я его потыкал.

– Как это?

– Нашел палку и потыкал.

– Жак! – воскликнул его отец.

– А что? Я же не знал… И тогда только сообразил… – На подбородке Жака обозначилась ямочка, губы сжались, а отец накрыл руку сына своей и слегка пожал. – И тогда, – парень вздохнул, – мы, – он вытер глаза рукавом, – все стали звать на помощь.

Бовуар протянул руку, похлопал его по колену:

– Ну-ну. Я постоянно сталкиваюсь с такими вещами, но каждый раз мне все равно не по себе. Да и ужасно было бы, будь оно иначе. Если вспомнишь еще что-нибудь, дашь нам знать?

Жак кивнул.

– У меня вопрос, – сказал Гамаш.

Мальчик повернулся к нему. Старший инспектор внушал ему благоговейный страх – он не раз видел этого полицейского по телевизору.

Но Гамаш смотрел на мадам Бродер:

– А что вы делали вечером?

– Я?

– Да.

Они несколько секунд изучали друг друга, потом мадам Бродер чуть улыбнулась и сдалась.

– Я наблюдала за ними.

– Ма! Ты что – шпионила за мной?

Она посмотрела на сына:

– Никто не любит тебя больше, чем я, но никто лучше меня не знает, какой ослиной ты можешь быть. Честно. Ты как-то раз купался голышом в озере Брюм, а потом забыл, где оставил свою одежду…

– Ма!

– Да ладно, ты просто из ослиной породы. – Она опять посмотрела мимо Жака на его отца, который, скорчив гримасу, демонстрировал свое согласие с женой. – Я знала, что ты с дружками, вероятно, будешь выпивать, вот я за тобой и приглядывала. Ведь это дело опасное, правда – выпивать на морозе в лесу?

Гамаш кивнул:

– И что вы видели, мадам?

– К сожалению, ничего из того, о чем только что говорил Жак.

– Это правда? – продолжил давление Гамаш.

– Да. Я не собиралась шпионить за сыном, просто присматривала, чтобы с ним и его друзьями не случилось ничего плохого. Так что я наблюдала со стороны, но в лес за ним не ходила.

– А когда компания вернулась в дом?

– Ну, видя, что с Жаком все в порядке, я могла расслабиться и получать удовольствие. Типа того. Ощущение было более чем странное. Не лучшая атмосфера для новогодней вечеринки. То мадам Дауд с ее недовольством, то эта профессорша, требующая усыпления больных, в общем…

В общем. В общем, подумал Гамаш. Как же лаконично и ясно она все это выразила. Он повернулся к пареньку:

– А что ты сделал с той палкой?

– С той палкой, которой я ее потыкал?

– Да.

– Бросил в костер. А что, не надо было?

– Non, не думаю, что от нее была бы какая-то польза. – Потом ему пришло в голову еще кое-что. – Костер еще горел, когда ты бросил в него палку?

– Да.

– А теперь слушай внимательно. – Гамаш подался к мальчику. – Там в это время оставались одни угли или еще было пламя?

Такая дотошность копа поразила мальчика, и он задумался, прежде чем ответить:

– Определенно было пламя.

Гамаш откинулся на спинку стула и кивнул:

– Merci.

Значит, когда один из подростков в последний раз ходил за пивом или помочиться, перед тем как Жак нашел тело, часы показывали приблизительно без десяти двенадцать. И тела еще не было. А в четверть первого уже подняли тревогу. Между отсутствием тела и его появлением прошло около двадцати пяти минут.

Допросили еще несколько человек, потом в дверях появилась Хания Дауд:

– Я следующая.

Гамаш и Бовуар подозревали, что это не совсем так, но даже их отвага имела свои рамки. Жан Ги показал на диван, и, когда Хания села, Гамаш спросил:

– С вами все в порядке?

– Вы о чем?

– Случившееся потрясло всех, но на вашу долю выпало больше несчастий, чем довелось испытать многим другим. А убийство может разбудить в памяти самые страшные воспоминания. Я просто хочу узнать, как вы себя чувствуете.

Она посмотрела на него так, будто он сказал нечто не столько неуместное, сколько идиотское.

– Конечно, со мной все в порядке. Это ерунда. В Дарфуре такой вечерок считается тихим.

Но он не поверил ее словам.

Когда затрещали первые хлопушки, трое человек вздрогнули. Нырнули в мир, о существовании которого не знали другие. Мир, в котором имелись все основания принять за выстрел хлопок в глушителе автомобиля, падение увесистого тома на пол, треск петарды.

Этот опыт потряс и укрепил их нервы.

– Вещь прочнее всего, когда она сломана, – сказал Арман Хании.

И хотя эти слова как будто не имели отношения к делу, он видел: она поняла. Еще он видел, что шрамы на ее лице гораздо глубже, чем может показаться, и они рассекают не только кожу.

Она улыбнулась.

– Я не настолько сломлена, как вы, должно быть, думаете. – Она внимательно посмотрела на него. – Вы пытаетесь понять, убила ли я эту женщину, приняв ее за профессора Робинсон? Позвольте, я сэкономлю ваше время. Я ее не убивала.

– Но хотели бы убить, – сказал Гамаш. – Вы именно это мне говорили на днях в бистро.

– Вряд ли я одна такая. Миллионы думают то же самое.

– Это верно. Миллионы людей пришли в ужас. Но растет и число тех, кто с ней согласен. Включая людей, занимающих достаточно высокое положение, чтобы реализовать ее предложения. Конечно, если она пожелает с ними встретиться.

– И вы хотите сказать, что я решила воспрепятствовать ее появлению на этих важных встречах, о которых мне ничего не известно?

– Вы могли слышать о ее запланированной встрече с премьером. Это не тайна. Такая встреча могла бы дать старт реализации ее проектов.

– Слишком много всяких «могла бы», старший инспектор. Вы строите карточный домик. Он и одного сезона дождей не выдержит.

– Тогда давайте перейдем к железобетонным фактам. Вы не только дали ясно понять, что мне следовало бы позволить пристрелить ее, но еще и сказали: «Лучше не стоять у меня на пути».

– Знаете, хотя я и считаю вас нравственным трусом, все же до настоящего момента верилось, что вы хотя бы умный человек. Неужели вы и вправду считаете, что если бы я вынашивала планы убить профессора Робинсон, то дала бы вам эту подсказку? И словно этой глупости мне показалось мало, я еще решила сделать это на вечеринке, куда пришло полсотни гостей, да к тому же ошиблась и убила кого-то другого?

– Ошибки случаются, – сказал Гамаш. – Было темно, холодно, а убийца, вероятно, спешил…

– Я не совершаю ошибок, – отрезала она, – когда на карту поставлена человеческая жизнь. Это правда, я без зазрения совести прикончила бы профессора Робинсон, но не стала бы устраивать из этого такой балаган. Как там у вас говорят? Извержение дерьма, бурление говн? Вы тут, кажется, любите всякое merde.

Хания подалась вперед. Гамашу пришлось снова напомнить себе, что она еще очень молода. Двадцать с небольшим. И для нее, в отличие от Стивена, вероятность закончить дни в тюрьме могла быть сильным доводом в пользу того, чтобы не совершать преступления.

Но он подозревал, что она и без того уже в заключении. Эти шрамы были ее решеткой.

– Я не убивала мадам Шш… как там ее. Ни намеренно, ни по ошибке.

– Шнайдер. И простите меня за то, что не верю вам на слово. В полночь вы мне не попались на глаза. И на фейерверке я вас не видел.

– Вы меня не видели, потому что не смотрели на меня.

В словах, произнесенных столь откровенно, была чистая правда.

Никто, включая его самого, не искал героиню Судана – возможно, будущего лауреата Нобелевской премии мира, – никто не пожелал ей bonne année. Никто не пожелал здоровья, счастья, долгих лет.

Никто не захотел обнять ее. И, подозревал Гамаш, у нее тоже не было такого желания.

– Это не означает, что вы там были, – настаивал он.

– И не означает, что я убила не того человека.

– Что вы делали в течение нескольких минут до и после полуночи?

– Я смотрела это дурацкое шоу по телевизору. Потом вышла полюбоваться фейерверком. – Она помолчала. – Я никогда прежде не видела фейерверков своими глазами. Они были… – Хания подыскивала нужное слово, и Гамаш ждал, что услышит что-нибудь оскорбительное. – Очень красивыми. Я почти умилилась. Как они освещали деревню внизу! Я сейчас говорю не о пиротехнике, а о старике и мальчике, которые запускали огни на заднем дворе. – Она казалась уставшей, но при этом спокойной. – Хорошо время от времени получать напоминания о том, что такие вещи существуют.

– Какие вещи?

– Красота. Покой. – Она выдержала его взгляд. – Доброта. Но они хрупкие и могут очень легко исчезнуть, если люди не хотят делать то, что нужно для их защиты.

– Я не думаю, что доброта такая уж хрупкая, – сказал Гамаш.

Сидя в углу, молодой агент переводила взгляд с одного на другого. Она не была уверена, что все понимает: разговор шел по-английски. Неужели они – старший инспектор и подозреваемая – беседуют о доброте?

– Если не хрупкая, то по крайней мере переменчивая, – возразила Хания. – Добро. Зло. Жестокость и доброта. Вина и невиновность. То или иное действие может содержать в себе все это, в зависимости от точки зрения. Впасть в заблуждение так просто, разве нет, старший инспектор?

– Например, поверить, что убить одного человека, чтобы спасти миллионы, – это акт мужества?

– Не думаю, что это заблуждение.

– А если вы убьете не того человека?

– Если я убью? – Она снова улыбнулась. – Еще раз повторюсь, и, пожалуйста, на сей раз слушайте внимательно. Я не убивала эту несчастную женщину. И кто знает, – возможно, ее убили не по ошибке.

– Почему вы так говорите?

– Эта вероятность существует. Может, она знала что-то. Или видела. А может, тут поселился маньяк. Я бы начала проверку со старухи с уткой. Лично я считаю, что утка опаснее старухи. Вы знали, что люди выращивают бойцовских гусей? Очень злые птицы.

Бовуар кивнул: на фермах он несколько раз спасался бегством от гусей и как минимум от одного злобного кролика. И он тоже подозревал, что Роза, вероятно, не в своем уме.

– Разговор с вами был очень полезен. – Гамаш поднялся. – Вы ночуете здесь?

– Да. Эта художница снова приглашала меня к себе, но я видела: она делала это скорее из чувства вины, чем искренне.

– Она хороший человек, – не согласился Гамаш. – Хороший друг. Думаю, приглашение было сделано от души.

– А еще вы думаете, что я сегодня совершила убийство. Простите, что я не принимаю ваше мнение всерьез.

– Это был вопрос, а не мнение, – произнес Гамаш, провожая ее до двери.

Но прежде чем взяться за ручку, Хания остановилась и повернулась к нему:

– Вы мне сказали, почему, по-вашему, у меня могло возникнуть желание убить профессора Робинсон. А теперь позвольте мне пояснить, почему я не стала бы этого делать.

– Слушаю.

– Потому что, каким бы удовлетворительным ни было убийство, я знаю, что со смертью человека не умирают его идеи. Напротив. Если вы хотите, чтобы чья-то идея процветала, то наилучший способ сделать это – предъявить тело мученика. Я не желаю, чтобы идеи Робинсон распространились, но кто-то может считать иначе. Об этом стоит подумать, старший инспектор.

– Merci, – кивнул Гамаш, которому приходили в голову именно такие мысли, особенно в связи с покушением в спортзале. И возможно, из-за убийства, совершенного нынешней ночью.

Но на него произвел впечатление тот факт, что мадам Дауд так быстро додумалась до этого.

– Я немалую часть вечера провела, наблюдая за профессором Робинсон. Хотите знать, что я видела? Я видела лису.

Гамаш вскинул брови.

– Вы удивлены? Как, по-вашему, я осталась живой, когда столько народа вокруг меня погибло? Я внимательно наблюдала. Между изнасилованиями и избиениями, когда мучили меня и других, я смотрела, слушала и в конце концов поняла, как устроен мир. Как действует человеческая природа. Вот почему я не сильно люблю людей. Или природу, если уж об этом речь.

– А кроме перечисленного, вроде и нет ничего, – вмешался Бовуар.

– Верно.

– Ну как же, фейерверки-то есть, – возразил Гамаш и увидел улыбку на лице Хании.

– Хотите знать, что я вижу, когда смотрю на вас? – спросила она.

– Не очень.

– Я вижу льва.