355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Луис Ривера » Matador » Текст книги (страница 1)
Matador
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 15:15

Текст книги "Matador"


Автор книги: Луис Ривера


Жанр:

   

Эзотерика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Луис Ривера
Матадор

Перед каждым лежат десять тысяч дорог,

ведущих за пределы круга.

Первый шаг по любой из них может

стать последним.

Последний – приведет

на порог вечности…

Стоять на месте – существовать.

Пойти по своему пути – умереть,

чтобы жить.

Вырваться за границу круга —

познать свет.

Во всем мире человеку

принадлежит только одно —

право выбора.


MATADOR
Роман-притча

Кровь быстро впитывалась в песок. Мелкий, светло-желтый песок, которым была посыпана арена. Там, куда кровь вытекала, он стал темно-бурым.

Человек лежал, скорчившись, прижав руки к низу живота. На бледном лице застыло удивление. Настоящая боль еще не пришла, и человек лежал тихо, глядя прямо перед собой. Можно было подумать, что он просто решил отдохнуть в жаркий полдень, если бы не кровь, сочившаяся между пальцами.

Он не видел, как к нему с разных концов арены бегут, что-то крича, люди. Не видел, как двое помощников, размахивая capote[1]1
  Большой плащ, розовый снаружи и желтый (иногда синий) изнутри. Используется матадором во время первой и второй терций корриды


[Закрыть]
, уводят в сторону разъяренного быка. Перед глазами был лишь песок. Песчинки разрастались, наплывали на него, превращаясь в огромные валуны. Ему казалось, что он может сосчитать их все до единой, но дойти удалось лишь до восьми, а потом мысли спутались, и пришлось начать все сначала… После нескольких неудачных попыток он устало прикрыл глаза.

Ему не верилось, что это все случилось с ним. Ведь все шло так хорошо. Хорошо, пока он не поставил ногу на полступни левее, чем нужно. Всего на полступни левее… А потом, будто во сне, черная голова быка оказалась прямо напротив него, земля ушла из-под ног, мир перевернулся, и он оказался на залитом кровью песке.

И теперь он пытается сосчитать песчинки, почему-то думая, что это очень важно. А жизнь медленно вытекает из него на взрыхленный копытами песок. С каждым тяжелым толчком внизу живота становится все труднее и труднее дышать. В глазах темнеет, но нужно успеть сосчитать, пока…

Одна, две, три, четыре, пять… Нет, не так, сбился… Неужели это конец? И больше не будет ничего»?.. Последний бык.. Последний бой… Какое страшное слово – последний… Одна, две, три… Как же так вышло?.. Чертова нога подвела меня… моя собственная нога встала так, чтобы он смог всадить в меня рог… Предательница. И глаза… Они тоже меня предали… Одна, две, три… Неужели это моя кровь?.. Как ее много… Но почему нет боли? Только тяжесть… Тяжело там, внизу… Тяжело… Одна, две… Опять сбился… Он убил меня. Убил из-за этой проклятой непослушной ноги… Одна… Еще одна… Слишком темно… Темно…

ГЛАВА 1

Воздух звенел от зноя. Было время сиесты. Маленький городок в устье реки словно вымер. На пыльных улицах можно было увидеть лишь полудохлых от жары псов, которые лежали, вывалив розовые влажные языки, везде, где могли найти хоть какую-нибудь тень.

Мальчик лет двенадцати в простой серой рубахе и потрепанных штанах выскользнул из домишки, которым заканчивалась главная улица. Он тихо прикрыл за собой дверь, будто боялся разбудить кого-то, и, стрельнув по сторонам черными блестящими глазенками, поспешил к городской окраине. Он прошел по кривым грязным улочкам к старой, полуразрушенной стене и дальше, по размытой недавними дождями дороге к виноградникам и оливковым рощам, зеленеющим вдоль берегов реки.

На опушке рощи мальчик замедлил шаг и внимательно посмотрел по сторонам. Убедившись, что поблизости никого нет, он нырнул под своды деревьев и заскользил между стволами, бесшумно ступая по усеянной листвой земле.

Целью его недолгого пути была маленькая полянка в самом сердце рощи. Она была почти круглой и идеально ровной – как арена. Мальчик вышел на середину и снял рубаху, обнажив смуглое донельзя костлявое тело. Он выпрямился, подобрался и сделал несколько плавных скользящих шагов, держа рубаху обеими руками чуть сбоку от себя. Потом последовал взмах рубахой, поворот, еще несколько шагов, взмах, скольжение в сторону, поворот… Он словно исполнял причудливый танец. Движения его были угловатыми и чуть неуклюжими, но чувствовалось, что со временем они могут стать по-настоящему грациозными и ловкими.

Не обращая внимания на жару и струящийся по лбу и груди пот, мальчик раз за разом повторял шаги, повороты и взмахи. Лицо его было серьезным и напряженным. Если какое-то движение не получалось или выходило совсем уж некрасивым, он бранился сквозь зубы и начинал все сначала. Для него это не было игрой, как для большинства мальчишек с его улицы. Это было тяжелое серьезное занятие, которому он отдавал все свободное от работы в поле время.

– Ты не доводишь вторую ногу, и твоя veronica[2]2
  Прием матадора, который выполняется с капоте


[Закрыть]
получается незаконченной… И довольно опасной.

Мальчик резко обернулся. Он и не заметил, что за ним уже давно наблюдают. Незнакомый человек стоял на опушке поляны и задумчиво смотрел на мальчика. Это был мужчина лет тридцати, небольшого роста, стройный, изящный. На нем были короткая потертая куртка и узкие штаны, заправленные в невысокие сапожки из мягкой кожи. На плече висел мешок и полупустой бурдюк с вином.

Видя немного испуганное и смущенное лицо мальчика, мужчина улыбнулся и провел рукой по коротким черным волосам.

– Не бойся, – сказал он. – Попробуй поставить ногу чуть дальше. Всего на полступни. И посмотри, что из этого получится.

Он снял с плеча мешок и бурдюк и положил их на траву. Затем подошел к мальчику, по-прежнему настороженно молчавшему, и взял у него рубаху.

– Вот, смотри…

Он сделал почти неуловимое движение, и рубашка описала широкий плавный круг. Потом еще один и еще.

– Понял?

Мальчик кивнул, взял рубаху и попробовал повторить движение так, как показывал мужчина.

– Держи спину ровной… Ногу ближе. Еще ближе… Ты держишь капоте, как мокрую простыню… Плавнее… Вот так. Теперь похоже.

Мальчик остановился и посмотрел на незнакомца.

– Ты матадор? – спросил он.

– Был когда-то, – ответил мужчина и снова улыбнулся.

– Ты не из нашего города, – непонятно было, спрашивает мальчик или утверждает.

– Нет. Я издалека. А ты хочешь стать матадором?

Мальчик шмыгнул носом и едва заметно кивнул. Ему не хотелось говорить о своей мечте с первым встречным. Пусть даже этот первый встречный – бывший матадор.

– У тебя неплохо получается. Много тренируешься?

– Всякий раз, когда есть время.

– Но его не бывает много, так?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Помню себя. Как тебя зовут?

– Рафи.

– А я Мигель.

Мужчина с серьезным лицом протянул мальчику руку. Тот так же серьезно по-мужски пожал ее.

– Давай присядем? – Мужчина, не дожидаясь согласия мальчика, поднял свои вещи, отошел к краю поляны и сел, прислонившись спиной к дереву.

Мальчик натянул рубаху и послушно последовал за ним.

– Ты знаешь, где можно остановиться на ночлег?

– У нас есть постоялый двор. Если хочешь, я покажу тебе дорогу.

– Хочу.

– А что ты будешь делать в нашем городе? Выступать?

– Нет. Я же сказал, что был матадором.

– Давно? – Давно. – А почему…

– Не слишком ли ты любопытен, друг мой Рафи? – мужчина сказал это с улыбкой, но глаза смотрели холодно.

Мальчик опустил голову. Ему стало немного страшно. Взгляд незнакомца был похож на отточенный клинок estoque[3]3
  Длинная шпага, используемая для нанесения быку смертельного удара


[Закрыть]
.

– Придет время, и ты все узнаешь, – уже мягче сказал мужчина, – Если только не забросишь свое занятие… Кстати, а почему ты стесняешься того, что хочешь стать матадором?

– Не знаю… – мальчик пожал плечами. – Просто не хочется никому говорить. У меня пока плохо получается. Я хочу однажды выступить в новильяде[4]4
  В новильяде участвуют молодые неопытные матадоры, которые сражаются с быками-трехлетками. В корриде принимают участие быки не моложе четырех лет


[Закрыть]
и удивить всех… А пока… Это тайна. Не говори никому, хорошо?

– Хорошо.

– А ты надолго хочешь остановиться здесь?

– Как получится, – беспечно сказал мужчина и вытащил из бурдюка пробку. – Хочешь вина?

– Нет, у меня от него потом болит голова. А мне еще работать.

– Чем ты занимаешься?

– Работаю в поле, ухаживаю за скотиной, слежу за домом.. В общем, все.

– Отец есть?

– Нет. Умер три года назад. – Он был матадором?

– Нет. Он был пьяницей.

– А мать?

– Мать я не помню. Она умерла, когда я был совсем маленьким.

– С кем же ты живешь?

– С братом отца и его семьёй.

– Тяжело приходится?

– Иногда.

Они замолчали. Мигель потягивал вино, а мальчик задумчиво жевал сорванную травинку. Он уже перестал бояться и смущаться. Бывший матадор ему понравился. Хотя слово «бывший» по отношению к матадору было синонимом слова «неудачник»… или «трус». Но мальчику не хотелось думать, что его собеседник перестал выступать из-за страха Человек с таким взглядом попросту не может ничего бояться. А неудачник – это не так страшно. Разве человек виноват в том, что удача отвернулась от него? Нет. Такое может случиться с каждым. Значит, его не за что презирать.

Он уже давно делил людей на трусов и смельчаков – этот худенький мальчишка, едва встретивший свое двенадцатое лето. И сам изо всех сил старался быть таким, каким, по его мнению, должен был быть настоящий matador de toros[5]5
  Букв.: «убивающий быков»


[Закрыть]
– бесстрашным и мужественным. Таким же бесстрашным, как торо – быки, которых матадоры должны убивать. Он заставлял себя не бояться темноты и старших мальчишек со своей улицы, излюбленным развлечением которых было подразнить (а если будет настроение, то и поколотить) этого buerfano[6]6
  Сироту (исп.).


[Закрыть]
. Он всегда смотрел прямо в глаза своему дяде, когда тот был в ярости, – представляя себе, что смотрит в глаза свирепому торо. И за это не один раз был бит сыромятными вожжами, палками и кулаками… Но ни разу не издал ни звука. Потому что знал: эта боль – ничто по сравнению с тем, что чувствует матадор, когда в него входит длинный и острый рог торо.

Много раз ему хотелось убежать, закричать или заплакать. Но он знал, что не может себе этого позволить. У него не было ничего, кроме мечты. А заплакать хоть раз – значит убить ее. Тогда в жизни не останется никакого смысла.

Ничего, кроме изнуряющей работы с утра до вечера да постоянных окриков и побоев. Вот это было по-настоящему страшно.

Рафи вздохнул и посмотрел на небо. Солнце было уже не таким жарким. Время сиесты закончилось. Нужно было возвращаться домой.

– Мне пора. Еще много работы, – сказал он.

– Ну что ж, пора так пора

Мужчина легко вскочил на ноги и отряхнул штаны. Неохотно поднялся и мальчик.

– Так ты покажешь мне, где можно остановиться? – спросил Мигель.

– Конечно. Я предложил бы тебе переночевать у нас, но дядя…

– Не продолжай. Мне все равно, где спать. Не одну ночь мне пришлось провести и просто на улице. Так что это неважно.

– Но мне хотелось как-то отблагодарить тебя за урок. – Еще успеешь.

– Мы увидимся?

– Да.

– Когда?

– Хоть завтра.

– Ты научишь меня еще чему-нибудь? Мужчина внимательно посмотрел на мальчика.

– Не думаю, что ты выбрал себе хорошую мечту.

–Разве мы выбираем мечты? Я думал, они приходят сами.

– Только после того, как ты ее поманишь.

– Не понимаю.

– Пока это неважно. Со временем поймешь. Только не было бы поздно, – тихо закончил Мигель.

Он забросил на плечо мешок и бурдюк и нахлобучил на голову шляпу, по покрою напоминавшую монтеру[7]7
  Шляпа, которую носят матадоры


[Закрыть]
.

– Ну что, – сказал он весело, – идем, маленький тореро?

И они зашагали к городу.

* * *

Они действительно встретились на следующий день. Мигель не обманул, как того опасался мальчик. Он появился на поляне так же неслышно. И как в прошлый раз, придирчиво следил за тем, как мальчик выполняет то или иное движение, поправляя, если он делал что-то не так, или одобрительно кивая, если пасе получалось красивым и четким.

Так продолжалось еще три дня. Для Рафи эти дни стали настоящим праздником, несмотря на то, что уставал он теперь раза в два больше.

Он спешил в рощу задолго до начала сиесты, чтобы успеть повторить то, что показал ему накануне Мигель. И оставался на поляне почти до сумерек, рискуя навлечь на себя гнев дяди. За эти дни он научился большему, чем за год. И узнал о быках столько, сколько не узнал бы и за пять лет…

Он начал мечтать о том, что отправится путешествовать вместе с Мигелем в качестве Mozo de espadas[8]8
  Оруженосец матадора


[Закрыть]
и в пути будет постигать непростое ремесло матадора Потом, когда он достаточно окрепнет, обязательно примет участие в новильяде и посвятит своего первого быка учителю… И со временем, кто знает, может, они будут выступать вместе. И о них будут ходить легенды. А мальчишки в своих играх будут называть себя не иначе как Рафи и Мигелями…

Мальчик был убежден, что сумеет уговорить бывшего матадора взять его с собой. Ведь и ему самому будет веселее бродить с другом (Рафи не сомневался, что они с Мигелем теперь друзья) и учеником. Хотя… А зачем уговаривать взять с собой? Ведь будет здорово, если они останутся в этом городе. Это гораздо лучше, чем топтать пыльные дороги и ночевать под открытым небом! Они будут жить в доме дяди. Что в этом такого? Если надо, то Рафи будет работать за двоих, лишь бы Мигель смог учить его. И вот однажды… Дальше все рисовалось одинаково – первое выступление, шумный успех, слава, гордый за своего талантливого ученика чуть постаревший Мигель… Но на четвертый день Мигель пришел на поляну со своим мешком за плечами, и Рафи понял, что его недолгое учение закончилось. Он закусил губу и подошел к бывшему матадору.

– Ты уходишь?

– Да. Мне пора, – ответил Мигель.

– Не можешь остаться еще хотя бы на несколько дней? Я поговорю с дядей, чтобы тебя пустили пожить у нас дома…

– Не стоит. Мне нужно идти. Я и так задержался здесь дольше, чем рассчитывал.

– Очень жаль. – Мальчик опустил голову, чтобы матадор не видел, как на глаза навернулись слезы. Он сам не ожидал от себя, что будет плакать из-за такого пустяка.

– Не грусти, – Мигель потрепал мальчика по голове. – Продолжай свое дело, маленький матадор. Ты и без меня неплохо справишься.

– Нет. Без тебя мне будет трудно чему-то научиться… Но я все понимаю. Ты не обязан меня учить. Я ведь даже не могу тебе заплатить… Я все понимаю, – Рафи говорил это спокойно, но слезы никак не хотели останавливаться.

– Деньги здесь ни при чем… – сказал Мигель. – Давай-ка присядем.

Они сели под деревом, как сидели в первый день своего знакомства, и долго молчали. Рафи ждал, что матадор вот-вот заговорит, но тот задумчиво вертел в пальцах травинку и время от времени вздыхал. Наконец, когда мальчик решил, что прощание будет молчаливым, Мигель посмотрел на него и заговорил.

– Ты выбрал опасный путь, Рафи. Опасный вовсе не потому, что можешь умереть на арене или стать калекой. Все мы когда-нибудь умрем. Разница лишь в том, как это произойдет. А умереть матадором – это почетно. Ты смелый мальчик и не испугаешься этого. Опасность этого пути заключается в том, что, если у тебя совсем чуть-чуть не хватит мужества, ты потеряешь себя…

– Как это?

– Матадора убивает не рог быка, – словно не услышав мальчика, продолжал Мигель. – Матадора убивают его легкомыслие, тщеславие, гордыня, глупость или трусость. Последнее – самый опасный враг. После него идет гордыня. За ними – легкомыслие и тщеславие. Но эти враги редко ходят поодиночке. Стоит одному вцепиться зубами в тореро, остальные поспешат на расправу. И тогда… Тогда, даже если матадор вышел из схватки с быком живым, он все равно проиграл. Потому что на этом пути нужно быть безупречным. Малейший просчет и… Ты теряешь самое важное – ты перестаешь чувствовать себя матадором.

Ты уже просто человек, который убивает быков. Или человек, которого убивает бык.

– Я не понимаю тебя.

– Оно и понятно. Ты еще слишком молод. Просто запомни мои слова, И когда вырастешь, они наполнятся для тебя смыслом.

– Почему ты больше не выступаешь? С тобой произошло… Ты потерял себя?

– Да. Когда-то я был хорошим матадором. Даже очень хорошим. Мне все это говорили. Даже мои враги. Скоро я поверил в это. А поверив, поддался гордыне. За ней пришел страх сделать что-нибудь неправильно. Я начал волноваться перед каждым боем. Меня не пугала смерть. Я боялся не убить одним ударом быка. Боялся недостаточно красиво выполнить chicuelina или faroles[9]9
  Приемы матадора, выполняемые с капоте


[Закрыть]
. Много чего боялся… Теперь я выходил на арену не прожить короткую красивую, наполненную борьбой жизнь, а просто прикончить очередного быка Как мясник. В этом деле я больше не находил души… Из пути оно превратилось в ремесло. И в конце концов бык достал меня. Я чудом остался жив. Рана иногда болит до сих пор. После этого я стал бояться быков. Нет, я продолжал выступать. Продолжал убивать их… Но я не любил их. На каждого быка я смотрел как на врага и убийцу…

– А разве это не так? Разве бык – не враг матадора?

– Нет, Рафи. Бык – лучший друг. Самый близкий… Это половинка тебя.

– Но ведь его нужно убить!

– Ты должен убивать его без ненависти. Это танец жизни и смерти, в котором вы равны. Любая жизнь заканчивается смертью. Это закон. Поэтому, убивая быка или попадая на его рог, ты лишь следуешь естественному ходу событий. Природе вещей… Я вижу по твоим глазам, что ты снова ничего не понял… Когда-нибудь поймешь. Наверное… Так вот, мой путь лишился души. А вместе с ним и я сам. Мне оставалось лишь уйти. Я не хотел занимать чужое место. Запомни, маленький матадор, из любого занятия ты можешь сделать ремесло. Даже из корриды или сложения стихов. Но точно так же ты можешь сделать из него путь, который станет для тебя всем в твоей жизни. Он станет твоей душой, твоей надеждой, твоей любовью и твоим отчаянием. Всем… Но если ты оступишься на нем, то и потеряешь все.

– Ты потерял все?

– Пожалуй, кроме надежды. С ней расстаться не так-то просто, друг мой Рафи. Она очень прилипчивая женщина, – Мигель весело улыбнулся. – Но мы сейчас говорим не обо мне. Я говорил тебе, что ты выбрал опасный путь. На нем очень легко оступиться. Поэтому подумай как следует, прежде чем встать на него. А если все-таки решишь идти по нему… Будь безупречным.

– Мне очень жаль, что я так мало понимаю… – мальчик покачал головой. – Все бы отдал, чтобы понять… Но я запомню твои слова, Мигель.

– Запомни. И давай прощаться. Сиеста скоро закончится…

– Hо…

– Что?

– Мне кажется, что я уже все решил.

– Когда кто-то говорит «кажется», это значит, что он в тысяче миль от решения.

– Я решил, – твердо сказал мальчик.

– Что ж… Тогда я пожелаю тебе удачи. Она тебе понадобится.

– Но разве ты не будешь учить меня? Я думал…

– Нет, Рафи. Как я могу научить тебя чему-то, если сам не знаю, что мне делать? Мне еще предстоит найти себя.

– Но ведь ты можешь научить меня владеть капоте и мулетой[10]10
  Мулета – красное полотнище, которое использует матадор вместо капоте в последней терции корриды – фаене


[Закрыть]
… Можешь научить, как правильно наносить удар шпагой. Для этого не нужно искать себя!

– Ты действительно ничего не понял, Рафи. Дорога к победе начинается в сердце, а не в руках или ногах… Ну ничего, у тебя будет время это понять.

– Но я очень тебя прошу!..

– Нет, – резко ответил Мигель. – Не могу. Не может быть учителем тот, кто не верит в то, чему учит.

– Ты не веришь?

– Нет. Надеяться – не значит верить, маленький матадор. А убивать – не значит ненавидеть. Это непростая наука. У некоторых уходит целая жизнь на то, чтобы ее усвоить.

– Как же мне быть?

– Не знаю, – честно ответил матадор. – Не знаю… Наверное, это и будет твой первый настоящий урок. Ты должен все решить сам. Помни, что научить чему-то нельзя. Можно только научиться. Спроси этот мир. Он даст тебе правильный ответ.

– А если нет?

– Мир никогда не ошибается, Рафи.

Они опять замолчали. Рафи понял, что больше просить бесполезно. Он сам должен найти выход. И никто ему в этом не поможет. От этого понимания на душе сделалось тяжело.

– Ну, – Мигель встал и забросил на плечо мешок, – прощай, маленький матадор. Удачи тебе. Если я вдруг услышу твое имя, обязательно приду на тебя посмотреть. Обещаю.

Он протянул руку мальчику, хлопнул его по плечу и, не оглядываясь больше, зашагал прочь..

ГЛАВА 2

Встреча с бывшим матадором могла стать для мальчика началом его пути. Но стала его концом. Во всяком случае, концом такого пути, каким его видел Рафи. Неизвестно, правда, была ли в том вина матадора, или случилось бы то же самое, и не пройди он тогда по тенистой роще с востока на запад и не выйди на поляну, где мальчик оттачивал веронику.

Что было бы, если бы?.. Вопрос, живущий среди людей столько же, сколько существует сам человек, И даже глупец понимает, что задавать его себе абсолютно бессмысленно. Не нужно. Ни к чему не приведет это гадание на костях прошлого. Но был ли в истории земли хоть один человек, который ни разу бы не подумал: «А что было бы, если бы?..»

Одно слово может разрушить храм мечты. И вовсе не потому, что его фундамент оказался недостаточно прочным. И не потому, что мастер плохо приготовил раствор, скрепляющий камни… Одно слово едва заметно пошатнуло веру. И она постепенно, камень за камнем, обрушила храм, чтобы не видеть в нем отражения своей небезупречности. Так бывает. Для страсти гибельны любые сомнения. День за днем, год за годом они выхолащивают ее. Превращают в пустую маску из папье-маше, которую человек носит не столько по привычке, сколько из-за желания «сохранить лицо», придать прожитым годам хоть какой-то смысл. Хотя бы для самого себя…

Когда —бывший матадор скрылся среди деревьев, Рафи едва не побежал за ним. уходил его друг, первый за все годы, проведенные в доме дяди. Уходил его учитель, подаривший… Нет, не подаривший надежду, но позволивший ей зародиться. Уходила его мечта… Мальчик рванулся было вперед, но, пробежав несколько шагов, остановился.

И опять неизвестно, что было бы, догони он матадора Может быть тот, поддавшись зову сердца, а не голосу разума, изменил бы свое решение. И взял бы мальчика с собой в свое путешествие без цели, без направления, без надежды и без конца. Взял не для того, чтобы заботиться о нем, и не для того, чтобы учить своему ремеслу, а лишь затем, чтобы придать своему существованию смысл, которого его лишил рог быка однажды жарким летним днем…

А может быть, и не стали бы они попутчиками. Но нашлись бы у матадора, да и у мальчика нужные слова, которые смогли бы оставить в их сердцах покой и светлую надежду, а не горечь недосказанности.

Но Рафи замер на краю поляны, комкая в руках рубаху-мулету. Замер, не в силах сделать ни шагу. Один раз мелькнула среди деревьев стройная фигуpa бывшего матадора. И в этот миг мальчик почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно лопнула туго натянутая струна. В груди вдруг стало горячо-горячо. Но это длилось всего несколько мгновений. А потом на смену жару пришла леденящая пустота…

Рафи медленно опустился на землю и прислонился голой спиной к шершавому стволу дерева. Послеполуденное солнце просвечивало сквозь листву. Пятнышко света упало на смуглую руку мальчика. Он сидел и бездумно следил за тем, как оно, постепенно меняя очертания, лениво переползает с руки на потрепанные штаны, а оттуда – на сочную траву.

Разошлись два пути. Соединись они, слейся воедино, как сливаются многочисленные ручейки в полноводную реку, – и, может быть, жизни тех, кто идет по ним, изменились бы до неузнаваемости. Но две одинокие линии пересеклись в одной крошечной точке по прихоти неведомых и непостижимых сил и разошлись в разные стороны, так и не изменив ни своего направления, ни своей сути.

Теперь они с каждой минутой расходились все дальше и дальше в стороны. Неуклонно и неудержимо, как лавина, бегущая с гор. И Рафи каждой клеточкой своего худого смуглого тела чувствовал это отдаление. Но ничего не мог с ним поделать.

Что мешало ему догнать друга? Не гордость, хотя и она тоже заставила его остановиться. Пускай он и был простым деревенским мальчишкой, но упрашивать кого-либо считал делом недостойным. Из-за чего частенько оказывался голоден или даже бит. Но все же не гордость остановила его. Было что-то более важное – непреодолимое и не объяснимое до конца чувство собственной ненужности там. Что-то подсказывало мальчику: какие бы слова он ни нашел, как бы ни умолял, ему придется идти своей дорогой. Ему нет места рядом с матадором. Верным было это чувство или нет, Рафи, разумеется, не знал. Но он подчинился ему. Подчинился беспрекословно и обреченно, как подчиняется самоубийственному приказу командира смертельно уставший на поле боя солдат. Я сделаю так, а там будь что будет…

Мальчик долго сидел на краю поляны. Лишь когда под сенью деревьев начали сгущаться сумерки и со стороны реки потянуло прохладой, он поднялся, натянул рубаху и поплелся домой. Он не знал, что будет делать дальше. Думать об этом не хотелось. Разочарование было слишком сильным. Оно повергло его в оцепенение, похоронив под собой и мысли, и вопросы, и надежды.

Даже когда разъяренный дядя набросился на него, потрясая кулаками, мальчик остался безучастным. Что мог ему сделать дядя? Избить? Лишить ужина? Но ведь это ничто по сравнению с тем, что он пережил сегодня в роще. Поэтому он не сказал, ни слова в свое оправдание, молча перенес короткую, но жестокую расправу и, так же отрешенно глядя перед собой, отправился спать в свой сарайчик.

Он долго ворочался на жесткой подстилке, пытаясь уснуть. Но сон не шел. Мальчик лежал, ощущая сосущую пустоту внутри. Такого острого чувства одиночества и бессмысленности своего пребывания на этом свете он не чувствовал, даже когда умерла его мать. Далее когда некогда добрые родственники вдруг стали с ним обращаться как с домашней скотиной, а то и хуже – ту все-таки не били и не издевались над ней без всякого повода, лишь для того, чтобы потешиться.

Нет, он не заплакал. На слезы не было сил. Его словно выжали, как виноделы выжимают виноград, когда приходит сезон. Мальчика по имени Рафи больше не существовало. Осталась лишь пустая оболочка, которая могла двигаться и воспринимать окружающий мир, но не способная почувствовать ничего, кроме собственной пустоты. Если, конечно, пустота может ощущать саму себя…

Разумеется, сам Рафи не мог так думать. Подобные размышления не по зубам двенадцатилетнему деревенскому мальчишке. Он просто лежал, глядя в темноту и слушая звуки, которые доносились из находящегося за стеной хлева. Тяжелые шумные вздохи скотины, шуршание сена, мышиную возню, какие-то постукивания и шорохи, которые он не мог определить… Он уловил запахи навоза, прелой соломы, овечьей шерсти, сонной реки и дремлющих луговых цветов. Рафи с удивлением обнаружил, как много запахов и звуков его окружает. Вернее, окружало всегда, просто он никогда не обращал на это внимания. Он был слишком занят своими мыслями и мечтами. Он чувствовал лишь запах блестевшей от крови бычьей шкуры. Он слышал только рев толпы, приветствовавшей его estocada[11]11
  Нанесение быку завершающего удара длинной шпагой


[Закрыть]
.

Это был его мир. Мир, который жил по тем законам, которые придумал сам Рафи. Мир, который принадлежал ему одному. Мир, в который он вплывал, врывался, прокрадывался, едва заходило солнце. Этого мира было вполне достаточно для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Реальность же лежала где-то за пределами его осознания.

И вот сегодня, когда тот невообразимо далекий вымышленный мир оказался закрыт для него, мальчик едва ли не впервые столкнулся лицом к лицу с миром настоящим. Он впитывал в себя запахи и звуки ночи, как губка, стараясь не пропустить ни одной составляющей этого кусочка бытия и ежеминутно открывая для себя что-то той.

Понемногу гнетущее чувство пустоты отступило.

У детства гораздо больше причин для печали и страхов. Но у него есть и то, что помогает справляться со всем этим грузом, – умение быстро забывать, которое со временем безвозвратно уходит.

Это новое, свежее, волнующее чувство первооткрывателя, ступившего на незнакомую, но пре красную землю, настолько захватило мальчика, что разочарования прошедшего дня растаяли, как тает в утреннем тумане уходящая в море рыбацкая лодка. Сначала скрывается верхушка мачты, потом постепенно растворяется в белом мареве косой, не один раз заштопанный парус и, наконец, исчезает сама лодка, напоминая миру о своем существовании лишь скрипом весел в уключинах.

Он так и уснул, продолжая вбирать в себя всеми органами чувств эту знакомо-незнакомую ночь. И даже во сне он продолжал удивляться тому, как много не замечал раньше.

Проснулся он задолго до рассвета. С тем самым ощущением потери, с которым ложился спать и которое, как ему казалось, исчезло навсегда, когда он слушал ночь. Но наутро оно пришло снова… Правда, сейчас это чувство было не таким болезненно острым, как вчера. За ночь оно притупилось, смягчилось, расползлось, как студенистая медуза, по всем закоулкам сердца, вытеснив все остальное.

Рафи поднялся, стараясь ни о чем не думать, и занялся своими обычными делами. Мальчик чувствовал, что, начни он задумываться о том, что произошло вчера, и о том, что ему делать дальше, сил у него хватит только на то, чтобы лечь и медленно умереть от жалости к себе. Поэтому едва лишь на краешке сознания мелькала тень мысли о бывшем матадоре и так скоро закончившемся учении, он одергивал себя и старался полностью сосредоточиться на том, что делал в эту минуту. Если это не помогало, Рафи начинал напевать какую-нибудь простую деревенскую песенку о бесстрашных матадорах, солнечном вине, жарких красавицах и прочих не сложных в общем-то вещах. Пускай он не всегда улавливал смысл этих песен – они помогали ему избежать тяжелых мыслей. И за это мальчик любил их сейчас особенно сильно.

Он работал, не зная усталости, боясь хоть на минуту остаться без дела. Даже дядя не находил, к чему придраться. Когда пришло время сиесты, Рафи забрался в свой сарай, лег на неудобную постель и закинул руки за голову. Весь день он боялся этого момента, когда весь городок затихнет, погруженный в знойный послеполуденный сон. Работать будет невозможно, и ему придется остаться наедине с собой. Со своей горечью, сомнениями и сожалениями.

Он лежал и смотрел в потолок, на пробивающиеся сквозь щели лучики света, на пылинки, вьющиеся в них, на свисающие с балок вожжи, хомуты, уздечки и думал о том, что, скорее всего, этот маленький невзрачный мирок останется с ним навсегда.

Больше всего ему хотелось сейчас поделиться с кем-нибудь своей печалью, сомнениями и мечтой. Такое было с ним впервые. Раньше ему казалась кощунственной сама мысль о том, что кто-то узнает о его желании быть матадором. Эта цель была ведома только ему и принадлежала только ему. И не могло быть иначе. Он жил один в своем мире и не собирался никому открывать дверцу в него. Но теперь… Теперь он не задумываясь отдал бы десять лет жизни только за то, чтобы кто-нибудь выслушал его. Просто выслушал. Не нужно никаких советов. Не нужно помощи. Лишь понимание.

Но кому рассказать о своем разочаровании? Кто будет слушать жалобы двенадцатилетнего мальчика? И уж тем более, кто воспримет их всерьез? Матадор был первым взрослым человеком, который говорил с Рафи на равных. Первым и единственным. Кому какое дело до бед сироты? Да никто даже не услышит его голос.

Рафи стиснул зубы, чтобы не заплакать. Одиночество особенно остро чувствуешь, когда кто-то только что ушел из твоей жизни, захлопнув навсегда за собой дверь. До встречи с матадором ему было куда проще. Он сам выстроил толстую стену между собой и всем миром. Добровольно принял свое одиночество, которое ему предложил мир. Он радовался этому маленькому уютному оазису, в который мог сбежать в любой момент, в котором было хорошо и спокойно. Но он сделал ошибку. Впустил туда другого человека, И его цветущий мирок превратился в выжженную пустыню. А стена стала еще прочнее.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю