Текст книги "Герой по вызову"

Автор книги: Лоуренс Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 6

Водная процедура напрочь отбила у меня все мысли об адском пламени и чертях с раскаленными сковородками. Если бы температура воды в Ла-Манше была бы еще чуточку ниже, я смог бы играть в хоккей. Я совершил прыжок в спасательном жилете, широко раскинув руки и расставив ноги, но только в самый последний момент понял, что проделал все как-то не так, потому что вместо того, чтобы остаться на плаву, камнем пошел вниз. И когда я уже приготовился увидеть короткометражный фильм про свою пропащую жизнь, мой мозг послал последнее китайское предупреждение конечностям, и обе их пары тут же засучили в пароксизме лихорадочного отчаяния. Думаю, такое случается только если человек действительно готовится стать утопленником. Я пробкой вылетел из пучины морской, пробив водную гладь и несколько раз порывисто вдохнул, после чего сразу услыхал крики и заметил скользящий по направлению ко мне луч прожектора. Я набрал полные легкие воздуха и снова нырнул поглубже как раз в тот момент, когда пули начали с жужжанием раздирать поверхность воды.

Я попытался плыть под водой, что у меня никогда особенно удачно не получалось даже в благоприятных условиях, а условия, в которые я попал теперь, вряд ли можно было отнести к разряду благоприятных. Я выплыл наружу, глотнул свежего воздуха и опять нырнул прежде, чем они успели направить на меня свои стволы. Плыл я с превеликим трудом и в конце концов понял, что главную трудность мне создает намокшая и потяжелевшая одежда. Но без одежды я бы совсем продрог. Наконец я пришел к выводу, что от намокшей одежды все равно никакого проку нет – в смысле обогрева тела.

Много лет назад, когда я проходил курс применения спасательного жилета в опасной для жизни ситуации на море, нас учили перед заходом в воду раздеваться догола. На суше этот стриптиз отнимет всего-то несколько секунд, причем ту потерю можно легко компенсировать уже в воде, если на вас надет лайкровый плавательный комбинезон. Но я покинул баркас в такой спешке, что времени на раздевание у меня просто не было. Сделав пару-тройку кульбитов на глубине, я кое-как вывинтился из пиджака и рубашки, сбросил башмаки и носки, и, совладав с заклинившей молнией на ширинке, избавился и от штанов. Я бы оставил на себе только трусы – они же никак не способны затруднить пловцу жизнь – но беда в том, что трусы остались валяться в спальне Джулии в Лондоне. Так что я поплыл без трусов, опасаясь появления акул.

Впрочем, акулы на том баркасе представляли для меня куда более реальную опасность. Они еще с полчаса кружили на одном месте, шаря по воде прожектором и стреляли наугад в мою сторону. Насколько мне известно, ни один выстрел не достиг цели. Вокруг лежала сплошная темень, большую часть заплыва я проводил под, а не над водой, при этом довольно-таки сильное волнение на море только усложняло им задачу взять меня на прицел, не говоря уж о том, чтобы произвести точный залп. По прошествии получаса, они, видимо, сочли, что если я еще не утонул, то рано или поздно это со мной произойдет. Баркас перестал ходить кругами и быстро уплыл прочь. Я еще немного поиграл в водолаза, дожидаясь, когда стук дизеля растает вдали. Потом закрыл глаза и, когда перед моим мысленным взором побежала документальная короткометражка о самых последних событиях в моей жизни, пришел к выводу, что удел утопленника был бы для меня куда более предпочтительным.

Девственницы, поставщики белых рабынь, контрабандисты, шпионы… Я со стоном вздохнул. Волны вокруг меня ходили ходуном, как оно обычно и происходит в непогоду. Я попытался припомнить, в какую сторону горизонта уплыл баркас и взял тот же курс, намереваясь в одиночку переплыть Ла-Манш.

Это продолжалось целую вечность. Когда-то я неплохо плавал и, как говорят, навыки никогда не забываются – что оказалось чистой правдой. И тем не менее с каждым взмахом руки я все ждал, что силы мои вот-вот иссякнут, и не сомневался, что в один прекрасный момент огромная волна накроет меня с головой и утянет на глубину, и мне не удастся вынырнуть. Но я упрямо продолжал плыть вперед. Вода ничуть не потеплела, но мое тело довольно быстро перестало чувствовать холод.

И наконец наступило мгновение, когда пришла неотвратимая уверенность: все у меня получится! Волны и ветер гнали меня в нужном направлении, и это служило мне мощным допингом. Временами совсем выбившись из сил, я просто ложился на спину и отдавался на волю волн. Конечно, подобный вида отдыха не был столь же действенным, как несколько часиков сна в гамаке, но все равно это мне помогало.

Я сбился с курса, чего вполне можно было ожидать, хотя от осознания этого факта легче мне не стало. Полуостровок, на оконечности которого стоит Шербур, остался далеко в стороне, и этот крюк, наверное, стоил мне лишних двух часов пребывания в холодной воде. Когда же я достиг суши, существенно позже восхода солнца, на берегу уже было немало людей. На подкашивающихся ногах я выбрался из моря, и стоило мне обратиться к ним по-французски, как одна из женщин закричала:

– Говард, да он же голый как пингвин!

Говард навел на меня свою «Минолту» и щелкнул затвором.

Только потом уже выяснилось, что старина Говард сам вышел из моря именно в этом самом месте ровно четверть века назад, в июне 1944 года. Он тогда служил в частях американской армии, участвовавших в высадке в Нормандии, и финишем моего заплыва через Ла-Манш оказался знаменитый плацдарм Омаха-Бич. Еще Говард сказал, что хочет познакомить меня со своей женой и показать ей то историческое место и что ему наплевать на недавнее высказывание президента про опасное снижение золотого запаса страны. Жена Говарда, отводя от меня глаза, заявила, что я умру от переохлаждения – вероятность такого исхода уже пришла мне в голову.

Я весь посинел, а мои зубы выбивали чечетку. Хуже того, голова у меня кружилась, и еще немного – я бы упал в обморок. Если бы они начали задавать мне вопросы, я, скорее всего, дал бы им ответы более или менее приближенные к правде, и они, наверное, либо бросились бы от меня как от чумного, либо сдали бы в полицию.

Но они ничего не спросили. Только американские туристы способны на такой интеллектуальный подвиг. Они не задали мне ни единого вопроса вовсе не потому, что страдали переизбытком тактичности. Я потом долго думал об этом и пришел к выводу, что им просто было начихать. Говард пустился взахлеб вещать про высадку в Нормандии и про то, как девушки Парижа встречали американских воинов-освободителей. А жена Говарда – не помню, как ее звали, – без умолку трещала, как они мудро поступили, захватив с собой во Францию несколько рулонов американской туалетной бумаги.

Справедливости ради должен сказать, что им на меня не совсем было начихать. Говард нашел у себя в багажнике махровый банный халат, купленный где-то в Европе на большой распродаже, и я обтерся им насухо, решив, что это такая простыня, а потом, осознав свою ошибку, напялил на себя. Теперь жена Говарад смогла поднять на меня глаза. До того я был, конечно, чуть более наг, чем пингвин, потому что чресла мои опоясывал тайник с долларами, но ремень, будучи единственной деталью моего одеяния лишь подчеркивал выдающиеся подробности моего тела.

Они напоили меня кофе. У них в багажнике нашелся и термос с кипятком, а жена Говарда оказалась настолько мудра, что помимо туалетной бумаги она прихватила с собой еще и банку растворимого «Фолджерса». Они предложили подбросить меня до Парижа, но мой измученный мозг просто отказывался верить, что за долгие часы, проведенные с ними в машине, со мной опять не произойдет что-то из ряда вон выходящее. К тому же я испугался, что это может быть элементарная ловушка и они отвезут меня в Париж, а там сдадут в американское посольство или в парижскую жандармерию. Да глупости все это, возражал я себе. Однако коль скоро мой мозг способен рождать подобные фантазии, решил я, мне и впрямь требуется хорошенько отдохнуть, прежде чем принимать какие-то ответственные решения. Словом, я доехал с ними до Кана и всю дорогу Говард рассуждал о фундаментальном превосходстве боевой и тактической подготовки американского солдата. Жена Говарда все повторяла: «да, дорогой», а когда у Говарда кончился завод, – то есть в фигуральном, а не буквальном смысле, слава богу, – сообщила, что они из Сентралии, штат Иллинойс. На что я ей сказал, что у меня тетка живет в Сентралии, но в штате Вашингтон. Сам не знаю, зачем я это сморозил. Ведь это неправда. А жена Говарда заохала, что эти два города часто путают, и иногда письма их знакомых по ошибке доставляют в штат Вашингтон, а не в Иллинойс. А я вспомнил, что и моя тетушка жалуется на ту же проблему.

Мы расстались в пригороде Кана.

– Халат оставьте себе, – сказал Говард. – Не разгуливать же вам голым, хоть тут у них во Франции и свободные нравы…

– О, Гови! – смущенно хихикнула его жена.

– Вот моя карточка, – продолжал великодушный Говард, – там адрес. Когда этот халат вам больше не понадобится, вышлите мне его по почте.

Интересно, получил ли он свой халат. Я оставил его в бараке на краю огромного яблоневого сада в пригороде Кана. В этом бараке жили сезонные поденщики и, когда я добрался туда, они все были на сборе урожая. Я стал ходить от одной кровати к другой в поисках какой-нибудь одежонки подходящего размера, пока не нашел вельветовые штаны с ширинкой на пуговицах и плотную фланелевую рубаху. Из-под другой койки я выудил пару белых шерстяных носков и пару коричневых сапожек, подбитых гвоздями. Взамен я оставил работягам этот махровый халат, сунув в карман карточку Говарда – на тот случай, если бы им захотелось вернуть его хозяину.

Как же было приятно снова ходить в нижнем белье!

В соседнем саду я вытянулся на травке под яблоней и, смежив веки, мысленно попросил человечество не тревожить меня хотя бы некоторое время. День был ясный и солнечный, и постепенно жаркое солнышко вытопило из моего организма последние остатки льдистого холода. Ну вот, я почти реализовал свою давнишнюю детскую мечту переплыть Ла-Манш. Я выжил, лежал на суше и уже почти согрелся. Я был одет, обут, а в двойном ремне лежали девять сотен долларов.

Таковы были мои активы. И я не хотел забивать себе голову мыслями о пассивах. Мне просто хотелось поскорее вернуться в Штаты.

Еще как!

А что я могу сделать, в самом-то деле? Я не мог прямиком полететь в Кабул, как планировалось изначально, потому что там меня поджидала со своими стволами шайка русских головорезов, собирающихся свергнуть законное афганское правительство. Я вообще не мог никуда полететь, потому что у меня не было паспорта. Если меня на улице остановит полицейский, меня депортируют в Англию, а попасть в лапы англичанам – это верная смерть…

А как же Федра, спросил я себя. Милая невинная Федра Харроу. Или Дебора Гурвиц, если вам так больше нравится. Подумай о Федре!

Да ну ее к лешему! Я и так сделал все, что в моих силах…

Но из-за нее ты убил человека, разве нет? Конечно, ей это убийство едва ли могло помочь, потому что несчастное дитя томилось в застенках афганского борделя, где ее по двадцати или тридцати раз на дню насиловали вонючие бородатые шахтеры, и ко всему прочему…

Ну и ладно, злорадствовал я, так ей и надо, сама виновата!

Я сел и с трудом поднялся на ноги. Было бы несправедливо считать, что принятое мною решение продолжить эту опасную миссию, целиком и полностью моя заслуга. Конечно, мне бы хотелось приписать это чувству сострадания к Федре или могучему моральному позыву, но вынужден признаться, что у меня нашлись совсем иные побудительные причины. Как ни крути, а попасть в Афганистан представлялось легче, чем вернуться в Нью-Йорк. В любом случае паспорта у меня не было. И в любом случае я сидел у английской полиции на крючке как беглый убийца, поэтому из Штатов меня вполне могли депортировать по запросу Скотланд-Ярда. Словом, куда ни кинь всюду клин, а быть героем, когда тебе это ничего не стоит, – не велика доблесть.

И я отправился в Париж автостопом. У всех в Париже есть знакомые, и у меня там обнаружились весьма полезные знакомства. Семья репатрианта из Алжира накормила меня и напоила, а их друзья переправили меня через весь город в разбитом «ситроене» к старому оасовцу*, который ютился на чердаке обветшалого дома на бульваре Распай на Монпарнасе. Физическая форма этого ветерана явно не позволяла ему участвовать в конкурсе «Мистер Вселенная»: он лишился руки и половины лица, когда пластиковая мина с часовым механизмом взорвалась раньше времени. Тем не менее он проворно цапнул у меня пять стодолларовых бумажек и растворился в ночи, и после трехчасового ожидания я вопросительно посмотрел на водителя «ситроена».

– Все говорят, что Леону можно доверять, – спокойно сказал тот.

Я промолчал.

– Хотя пятьсот долларов немаленькая сумма, – задумчиво продолжал водитель. – Что-то около двух с половиной тысяч франков, да?

Я мрачно согласился.

– Не стоит доверять отару овец стае голодных собак!

Я не стал возражать.

– Остается одно: сидеть и ждать, – резюмировал французский мудрец.

Леон вернулся к рассвету с бельгийским паспортом на имя Поля Морнэ. Месье Морнэ, пятидесяти трех лет, имел рост сто шестьдесят пять сантиметров и весил девяносто семь килограммов, причем мне пришлось все эти сантиметры и килограммы перевести в футы, дюймы и фунты, чтобы понять, насколько разительно не похожи друг на друга были мы с месье Морнэ. Несовпадение его фотографии и моей внешности оказалось столь же разительным. У него было кругленькое лицо, плешивая голова и крошечные усики, и он скорее смахивал на поросенка Ниф-Нифа, чем на Эвана Таннера.

– Зато ксива настоящая, – уверил меня Леон.

– А месье Морнэ?

– Месье Морнэ вчера вечером решил порезвиться в койке с самой заводной девчонкой на Монмартре.

– Судя по этой фотке, он из койки отправится прямиком в гроб, – заметил я.

– То-то и оно! – кивнул Леон. – Он испытал летальный оргазм. Что ж, толстые коротышки всегда кончают до смешного нелепо. Вот каким образом его паспорт и попал на черный рынок. Зато можно быть уверенным, что месье Морнэ не заявит в полицию о пропаже.

– Уж если суждено умереть, нет смерти милее, чем эта! – выдал очередной афоризм мой шофер.

А в машине он добавил:

– Вынужден извиниться за Леона. Я-то думал, ему можно доверять.

– Что такое? – не пронял я. – Он же достал паспорт.

– Если он заплатил за этот паспорт больше, чем тысячу франков, то тогда я внебрачный сын Даймлера-Бенца и румынской королевы. За две с половиной куска можно раздобыть чистый британский или американский паспорт, а не потрепанную бельгийскую хреновину, с которой хлопот потом не оберешься. Понятно, что Леон не будет работать себе в убыток, но это уж форменный грабеж.

– Я думал, он вообще не вернется.

– Ну ты даешь! – обиделся мой шофер. – Я же тебе сказал, что ему можно доверять.

Моему парикмахеру я тоже мог доверять. Среди белогвардейцев, бежавших когда-то из России в Париж, он один из немногих, кто не настаивает, что до революции был великим князем. Он говорит, что был парикмахером, да так парикмахером и остался. Его мастерство, правда, со временем несколько поблекло из-за появившейся дрожи в старческих пальцах. Он проницательно заметил, что было бы разумнее подкорректировать не меня, а фотографию в паспорте. Но все же он взялся за дело и побрил меня, оставив на верхней губе щеточку для придания мне сходства с месье Морнэ и с помощью карандаша для подводки бровей придал усикам более отчетливые очертания. Он зачернил мои волосы и даже предложил выбрить на темени залысины, но в итоге мы решили, что бритая голова совсем не похожа на лысую, поэтому вместо того, чтобы лишить себя немного волос, я пририсовал их на плешь месье Морнэ.

Больше изменить свою внешность я навряд ли мог. Мастеровитые изготовители паспортов, вооруженные необходимыми инструментами и многолетним опытом, способны творить чудеса. Я знаю двух таких виртуозов – одного в Афинах, а другого на Манхэттене, но в Париже у меня не было ни возможности, ни времени кого-то искать. Эти художники-паспортисты играючи исправили бы и рост, и вес месье Морнэ, так чтобы его приметы соответствовали моим физическим данным*. Теперь же мне приходилось уповать на вероятность того, что задерганный инспектор службы пограничного контроля не станет долго изучать фотографию в паспорте и сверять ее с моей физиономией.

Поздно вечером того же дня я покинул Париж. Другой алжирский репатриант, но в том же «ситроене», довез меня до аэропорта Орли. На мне был недорогой неброский костюм, чей жуткий покрой подтвердил для меня правоту европейцев, которые предпочитают шить на заказ или подгонять одежду строго по мерке. Тем не менее, даже этот мешковатый костюм оказался куда удачнее для моей новой роли, нежели рабочая одежда сборщика яблок, которую я тоже прихватил с собой в чемоданчике из кожзаменителя…

Я вылетел рейсом на Цюрих через Женеву и на следующее утро пошел в цюрихский «Банк Лье», где у меня открыт номерной счет для валюты, которую я не имею возможности ввезти легально в Штаты. Я проверил текущий баланс и выяснил, что на счету имеется пятнадцать тысяч швейцарских франков, что соответствовало трем с половиной тысячам долларов США.

Я попросил клерка еще раз проверить баланс, и он подтвердил мне ту же самую сумму. Трудно было поверить, что я потратил так много за такой короткий срок. В мире существует масса движений за свободу и независимость, которым я оказываю посильную материальную поддержку, и создавалось впечатление, что я поддерживаю их с куда большим рвением, чем следовало.

– Мне казалось, остаток должно быть больше, – пробормотал я.

– Если месье желает получить полный финансовый отчет…

– Да нет, не стоит, – поспешил я с ответом. – Я вам верю…

Но моя интонация была видимо, не вполне убедительной, так как клерк скроил страдальческое лицо.

– То есть я хочу сказать, что я, должно быть, забыл, когда снял крупную сумму. В этом все дело…

– Ну конечно, – произнес клерк с сомнением.

– Вот подзаработаю, и надо будет доложить… Как только я найду Федру и вернусь из Аф… – только тут я понял, что болтаю лишнее, – оттуда, куда я собираюсь, – закончил я.

Мне не хотелось закрывать этот счет. Я снял три тысячи долларов, оставив на счету такую маленькую сумму, что банк согласился продолжать меня обслуживать исключительно из принципа noblesse oblige. Потом я обменял небольшую сумму в долларах на швейцарские франки и британские фунты и на всякий случай приобрел на пару сотен долларов золотых украшений в оптовой ювелирной лавке на Хиршенграбен.

Время я убил в кинотеатре. Только уже усевшись в зрительном зале, я понял, что попал на фильм, который мне довелось посмотреть в Портсмуте, тот, про великое ограбление поезда, дублированный на немецкий. Но конец был тот же самый. Этот чертов Скотланд-Ярд всех повязал.

Я поймал такси и поехал в аэропорт. Я не мог полететь домой в Нью-Йорк, как и в Англию, как и в Кабул, где русские шпионы порвали бы меня на бефстроганов. В Индию и Пакистан я отправиться тоже не мог, из-за дороговизны авиабилета: ведь я располагал суммой в три тысячи долларов, которых должно было хватить на выкуп Федры. Не мог я лететь и в Иран, потом что рейсы в Тегеран были с посадкой в Афинах или Стамбуле, где я считался нежелательным иностранцем по политическим соображениям. Возможно, я мог бы добраться до Багдада, но я не знал наверняка, насколько серьезно иракцы относятся к моим связям с курдскими повстанцами. Еще, вероятно, можно было бы улететь в Амман, но вдруг иорданцам известно, что я являюсь членом организации Звезды Давида?

Я ощущал себя безродным космополитом, а равно бомжом, беженцем, перемещенным лицом, инородцем…

Короче говоря, я вылетел в Тель-Авив.

Глава 7

У туристов, въезжающих в Израиль, паспорта проверяют с особым тщанием. И багаж тоже изучается весьма придирчиво. Я понятия не имел, делается ли это просто по долгу службы или служба безопасности получает наводку на каких-то злоумышленников, но мне было совершенно ясно, что бельгийский паспорт месье Поля Морнэ в любом случае не станет для меня пропуском в землю обетованную.

Посему Поль Морнэ вышел из очереди туристов и встал в другую очередь, примкнув к лицам, собирающимся переехать в Израиль на постоянное жительство, а в этой очереди паспорта не подвергали слишком суровой проверке. На чистом иврите я сообщил инспектору, что сим осуществляю мечту всей своей жизни вернуться на историческую родину моих предков. На не менее чистом иврите он ответствовал, что я здесь желанный гость.

– Вы даже говорите на языке! – похвалил он меня. – Это очень важно преимущество. Вот прочему мы всегда рады репатриантам из Европы. Страна захлебывается от наплыва сефардов. И в бумажном море. Вы не представляете, сколько всяких бланков нам нужно заполнять! Но вам я помогу с удовольствием.

Он и впрямь помог мне с удовольствием, и очень скоро месье Поль Морнэ заполнил прошение о предоставлении ему израильского гражданства, подтвердив, что сам он еврей и его мать еврейка – последнее было sine qua non для подтверждения его иудейского происхождения.

– Как видите, у нас правила строже, чем в гитлеровской Германии, – пошутил инспектор. – Чтобы попасть в Освенцим, достаточно было просто иметь родственника-еврея по любой линии, а чтобы попасть в Израиль, вам потребуется еврейская мама.

Я понятия не имел, была ли у настоящего Поля Морнэ – тот еще поц, говорю вам! – еврейская мама, но мои родители явно не принадлежали к иудейскому племени, хотя я смутно припоминаю, что сестра моего отца вышла замуж за Морица Стейнхардта, после чего все члены нашего клана перестали с ней разговаривать. Но убей бог, не помню точно, отчего ее подвергли остракизму в нашей семье – потому что ее муж оказался евреем или немецким нацистом…

Но заполняя иммиграционный листок, я вдруг ощутил глубочайшее родство с приятелем Минны Мигелем. Он не ходил в школу по еврейским праздникам, а я был членом «Звезды Давида» и будущим гражданином государства Исраэль. Как гласит рекламный слоган мацы, вам не обязательно быть евреем, чтобы ее кушать.

Стоя у окна в квартире Гершона, я разглядывал центр Тель-Авива.

– Американцы часто сравнивают наш город с Сан-Франциско, – сообщил Гершон, – но я там не был. А ты замечаешь сходство?

Теперь да. В такси из аэропорта я не мог отделаться от мысли, что таксист мучает свою тачку почище нью-йоркского водилы.

– Я разговаривал с Цви, – продолжал Гершон. – Ты помнишь, Эван, он был с нами в Праге, когда мы познакомились? Ему надо зайти в синагогу помянуть папу, но скоро он будет здесь. А Ари и Хаима ты тоже помнишь?

– Помню.

– Хаим служит в армии, сейчас его часть стоит на Синайском полуострове. Я не видал его уже несколько месяцев. И Ари тоже. Когда ты с ним виделся, у него еще были обе ноги. Так одну он потерял в Шестидневную войну. В их джип попал снаряд прямой наводкой. Таки ему еще повезло, что он остался жив. Теперь он на государственной службе в Хевроне. Бумажная должность, сочиняет документы для местной администрации на новых землях Великого Израиля. Это для него не фунт изюму, сам понимаешь! Говорят, он собирается баллотироваться в кнессет на будущих выборах. Деревянная нога в израильской политической жизни дает не менее высокий рейтинг, чем деревянная башка.

– Ну, в американской политической жизни ситуация аналогичная!

– Да, уж слыхали! – Гершон провел ладонью по длинным пейсам. – Ладно, хватит о прошлом. Вот скоро увидишь Цви, а с другими встретиться не придется, разве что в другой твой приезд. Но ты, верно, проголодался. Ко мне два раз в неделю приходит арабка убираться. Она придет только завтра – поэтому тут меня в квартире такой бардак… – Он передернул плечами. – Но еду я себе готовлю сам. И все мои кулинарные навыки сводятся к бутербродам. Ты ведь не на слишком строгой диете, а, Эван?

– Не слишком.

– Тогда немного маслица на хлебушек с мясцом…

– …аппетита мне не испортит!

– Слава богу! – обрадовался Гершон. Он принес из кухни блюдо бутербродов на тонких ломтиках ржаного хлеба. Я надкусил один и, жуя, с изумлением взглянул на него.

– Бутерброд с мясом зебры! – важно произнес Гершон. – Ты, верно, даже не слыхал о таком мясе у себя в Америке.

– Никогда!

– За пределами Израиля мясо зебры практически не употребляется в пищу. Говорят, на вкус зебрятина чем-то отдаленно напоминает свинину, запрещенную к употреблению в нашей стране, но зебрятина пища кошерная и не оскверняет Моисеевых заветов. По вкусу твой бутерброд с зебрятиной, наверное, похож на бутерброд с ветчиной.

– Поразительно похож!

– Зебра – что манна небесная в животном обличье! – Глаза Гершона засверкали. – Например, если поджарить тонкие ломтики зебрятины, то утром с яишенкой… Просто пальчики оближешь! Говорят, по вкусу – что их бекон! Но, разумеется, мне не с чем сравнивать!

Покончив с первым бутербродом, я спросил:

– А эта зебрятина, ее что, сюда импортируют?

– Нет-нет! Разведение зебр – традиционная отрасль израильского животноводства. Правда, наши зеброводы стремятся сохранить в тайне свои профессиональные секреты, и этих чудесных черно-белых полосатых копытных почти не видно. Но когда едешь по сельской местности, нередко можно услышать их характерные крики из крытых загонов.

– А как кричат зебры?

– Хрю-хрю… – Гершон подмигнул. – Ах, Эван, друг мой, приходится проявлять талмудическую изворотливость, чтобы как-то приспособиться к жизни в сегодняшнем Израиле. В поисках компромисса между ортодоксальными иудаистами, боязливыми выходцами из европейских гетто и вшивыми африканскими сефардами приходится лавировать и изворачиваться, а иначе как добиться, чтобы наша страна заняла достойное место среди великих мировых держав. А знаешь, у нас есть такие шлёмы, которые хотят уже вернуть Синай египтянам, а Голанские высоты сирийцам! Находятся и такие, кто готов отдать иорданцам Иерусалим! Но мы не вернем им ни пяди нашей земли!

– Есть мнение, что Синай и Западный берег реки Иордан отойдут арабам по условиям будущего мирного соглашения, – заметил я.

– Мир? – тяжело вздохнул Гершон. – Таки ты говоришь о мире? А что такое мир? Мир, Эван, – это пиво.

Его заявление меня весьма озадачило, но разгадка нашлась, когда пришел Цви и Гершон угостил нас местным пивом. Марка пива называлась «Шалом»*.

– Нам мир не нужен, – продолжал Гершон. – В какой войне, Эван, победитель идет на уступки побежденным? Полтора года назад, в июне шестьдесят седьмого, после многочисленных провокаций на границе, арабы вторглись на нашу территорию, и мы нанесли им сокрушительное поражение за шесть дней молниеносной войны. А теперь мы превратим пустыню в цветущие оазисы и предоставим жизненное пространство для всех евреев планеты, решивших вернуться на историческую родину. О каком мире ты говоришь? Каждый день происходят пограничные стычки. Победа вселяет в народ силу. У народа появилось ощущение исторической миссии…

Знаете, что такое интеллектуальная игра? Это когда какие-то слова при переводе с одного языка на другой приобретают неожиданный смысл: так молниеносная шестидневная война Израиля становится blietzkrieg, а жизненное пространство для евреев всего мира – в lebensraum*. Я вспомнил текст клятвы члена «Звезды Давида»: он давал обещание отдать все свои силы во имя «восстановления Израильского государства в исторических границах от Дана до Беэр-Шева по обоим берегам Иордана». Меня всегда поражали расплывчатые формулировки этой клятвы. Дан и Беэр-Шева отмечают пределы израильской территории на севере и юге, а вот насколько далеко должен простираться «Великий Израиль» к востоку и западу от реки Иордан? На этот счет клятва давала пищу для произвольного толкования.

Но лучше об этом не думать. Я впился зубами в очередной бутерброд с зебрятиной, прожевал мясо, проглотил. А когда Гершон замолчал, я перевел разговор на Афганистан и девушку по имени Дебора Гурвиц.

Когда к нам присоединился Цви, мне пришлось снова повторить всю историю с самого начала. Повесть о печальной судьбе Федры вряд ли могла вызвать у кого-то большее сочувствие, чем у этой аудитории слушателей. Что такое? Прекрасная еврейская девушка, похищенная арабскими злодеями! Я попытался объяснить им, что афганцы не арабы. Но ведь они мусульмане, разве нет? Да, согласился я, мусульмане. Мусульмане, арабы – какая разница! Все это таки одна шобла, разве нет? Ну, заколебался я, если говорить в широком смысле… Цви процитировал наставление Торы о том, что дщери Израилевы не должны отдавать неверным свое тело. Эта цитата тут же отвлекла Гершона на воспоминания йеменской эмигрантке из Джаффы – проститутке с невероятно гибкой и сильной мускулатурой. Цви метнул на него укоризненный взгляд и тот на полуслове прервал поток сладостных воспоминаний.

– Мы отправимся туда с тобой, – решительно заявил Цви. – Мы спасем Дебору и вернем ее в страну предков. Мы освободим ее из рабства и выведем из Афганистана в землю обетованную.

Идея показалась мне интересной. Я мысленно развил метафору и представил себе, как расступились воды Красного моря, дабы мы с Цви, Гершоном и бедняжкой Деборой смогли преодолеть его посуху.

– У вас тут полно дел, – заметил я, – А спасение Деборы я и сам без труда сумею осуществить. – Хотелось бы в это верить! – Мне надо только каким-то образом попасть отсюда в Иорданию. А там уж я разберусь.

– Так, значит, тебе нужно в Иорданию?

– Да.

– Тогда у тебя с въездом в эту страну не возникнет проблем, Эван? – улыбнулся Цви. – Ты ведь американец и тебе не нужна въездная виза в Иорданию.

– Но он ведь уже побывал в Израиле, – возразил Гершон. – Король Хуссейн это стерпит?

– Возможно. Египтяне, конечно, более строго относятся к таким вещам, но иорданцы…

Тут я вмешался в их диспут, объяснив, что у меня с собой нет американского паспорта, но даже если бы и был, я бы не смог въехать по нему в Иорданию. Мне бы все равно пришлось нелегально пересекать границу.

– Наверное, до войны все было бы намного легче, – добавил я, – когда Западный берег принадлежал иорданцам. Но если вы мне подскажете, где я могу найти наиболее удобный участок для нелегального перехода границы…

Они переглянулись. Цви напомнил Гершону о секретном характере миссии «Звезды Давида», на что Гершон заявил, что я являюсь проверенным членом этой организации и уже доказал свою преданность их святому делу в Чехословакии, не говоря уж о моих неоднократных финансовых пожертвованиях в фонд «Звезды». После недолгих раздумий Цви внял этим аргументам.

– Сегодня ночью мы как раз собираемся пересечь границу, – признался он. – Ты сможешь присоединиться к нашей группе.