Текст книги "13 дверей, за каждой волки"

Автор книги: Лора Руби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Золотая рука

Отец держал в своем кабинете небольшое собрание книг, которые мне не разрешали трогать. На полках отца стояли только британские авторы: Чарльз Диккенс, Теккерей, Харди. И несколько женщин: Бронте, Остен. Отец книг не читал, он выставлял рельефные корешки, чтобы впечатлить мужчин, с которыми обсуждал дела за коньяком и сигарами. Он думал, что книжные полки помогают ему выглядеть культурным человеком с множеством интересов и даже тайными страстями.

Человеком, которым он не был.

В двенадцать лет я пробралась в кабинет и стащила одну книгу. Думала, что, если эти книги такие особенные, то я тоже стану особенной, прочитав хотя бы одну из них. Я взяла «Франкенштейна» Мэри Шелли к озеру и попыталась продраться через пролог…

«Лето 1816 года я провела в окрестностях Женевы. Оно выдалось холодным и дождливым, поэтому вечерами мы собирались у огня и развлекались случайно попавшими в руки немецкими рассказами о привидениях. Эти истории побудили нас забавы ради самим написать что-нибудь подобное»[12]12
  Мэри Шелли, «Франкенштейн. Подлинная история знаменитого пари (сборник)». Пер. З. Е. Александровой.


[Закрыть].

…только чтобы спустя несколько лет узнать, что пролог написан даже не Мэри Шелли, а ее мужем. Но тогда книга меня разочаровала. Озеро манило, как всегда, и я оставила книгу на песке. К тому времени, как я наплавалась, вода добралась до бедного «Франкенштейна» и попыталась его утопить. Когда книга высохла, страницы слиплись, словно от клея. Я попыталась разделить листы, но они рвались, и куски одних страниц оставались приклеенными к другим. Отец сначала рассердился, но разве ему не все равно? Корешок выглядел все так же красиво в ряду других непрочитанных книг.

Я иногда вспоминала ту испорченную водой книгу, летая по Чикаго, со всеми его кусками и обрывками других эпох, других жизней, пришитыми то здесь, то там, повсюду – неуклюжее чудовище в заплатках. Я видела всех этих людей в униформах и модных современных костюмах, живых, а потом видела всех мертвых рядом с ними, сквозь них и вокруг них: в енотовых шапках и штанах, кринолинах и турнюрах – жителей 1750, и 1800, и 1850, и 1880 годов. Две темнокожие женщины в домотканой хлопковой одежде, сбежавшие из Миссури или Кентукки, оглядывались, держась за руки. Изможденный солдат времен Гражданской войны ехал по улице на отощавшей лошади. Одно время я даже искала Жана Батиста Пойнт дю Сабле – чернокожего, прибывшего сюда где-то в 1780 году, первого неиндейского поселенца, но так и не нашла. Я никогда не встречала и умерших индейцев, хотя живых видела. Потоватоми, племени лис, шауни и виннебаго предписывалось селиться в пределах индейских территорий, а не в Чикаго, но некоторые по-прежнему пытались выжить здесь, на земле предков. Тем не менее их мертвые невидимы – по крайней мере для меня. Может, их духи ушли, как и большая часть их народа.

А может, у предков индейцев есть занятия поважнее, чем являться погибшим девушкам, которые любят читать о чудовищах.

В библиотеке было тихо, если не считать шелеста переворачиваемых страниц. Бильбо и гномы в «Хоббите» собрались войти в Лихолесье, где на них отовсюду смотрели глаза и сновали гигантские пауки. Я практически слышала, как они подкрадываются, быстро цокая ногами.

Хлоп!

Все читатели подняли головы. Молоденькая библиотекарша в юбке и накрахмаленной блузке перегнулась через стол и смотрела на стеллажи. Одна книга лежала на полу. Библиотекарша со вздохом обошла стол и направилась к полкам. Подобрав книгу, поставила ее на место и вернулась к месту выдачи книг. Воцарилась тишина, пока на пол не шлепнулся еще один томик.

И тут я увидела ее – девушку в золотистом платье. Она лежала на животе на самом верху стеллажа, прижавшись щекой к вытянутой руке. Другая рука свешивалась над рядами книг и болталась, словно ее увлекало течением. Девушка в золотистом платье наблюдала, как библиотекарша возвращает упавший томик на полку и опять садится за стол, а затем вытащила еще одну книгу и бросила на пол. Библиотекарь подскочила, читатели вздрогнули и начали перешептываться насчет непрочных полок, неумелых сотрудников и продуваемых сквозняками старых зданий.

«Это просто жестоко», – произнесла я.

На мгновение я решила, что девушка не ответит, но она сказала: «Как будто ты такого не делала».

«Не с ней».

«Но с кем-то», – возразила она.

«Что это за книга?» – спросила я.

«Просто книга».

«Моя мама говорила, что не бывает просто книг. Книга может развивать ум, а может повреждать его», – заметила я.

«Видимо, твоя мама была… интересной женщиной».

«И, наверное, до сих пор есть».

«Ты не знаешь?»

«Не хочу знать», – ответила я.

Она осмотрела меня с головы до ног и с ног до головы, а потом перевела взгляд на книгу на полу и сказала: «Среди этих книг нет таких, которые я хотела бы почитать».

«А какие книги ты хочешь?»

«Хорошие».

«Мне нравится та, которую читает он», – показала я на блондина с «Хоббитом».

Девушка глянула на обложку «Хоббита» и сморщила нос: «Мне не интересны человечки с мохнатыми ступнями».

«Так ты ее знаешь?»

Она улыбнулась: «Не хочу знать».

«А я хочу знать, как ты вытаскиваешь книги с полок, – сказала я. – Мне обычно не удается сдвинуть такие тяжелые предметы».

«Ты никогда не хлопала дверью?»

«Я сказала: обычно».

«Значит, ты никогда не хлопала дверью. – Она по-кошачьи спрыгнула со стеллажа, выпрямилась в воздухе и приземлилась на ноги. – Я редко встречала среди нас таких, кто может вести беседу».

«Меня раздражает хлопанье дверьми и книгами, – сказала я. – Вести беседу?»

«Говорить. Рассказывать. Выражать свое мнение», – изобразила она в воздухе букву «Я».

«Мнение, – повторила я. – И как это у тебя получается выражать свое мнение?»

«Не знаю. – В ее голосе зазвучала нотка отрешенности. – Я числю себя особенной».

«Поддерживать беседу? Числить? Значит, ты не отсюда?»

«Где это “отсюда”?» – спросила она.

«Публичная библиотека в прекрасный чикагский день», – ответила я.

«Может, мы просто думаем, что находимся в библиотеке, а на самом деле – в совершенно другом месте».

«Например, на Небесах?»

«Мой отец всегда говорил, что на Небесах будет множество книг, но не думаю, что мы на них».

Девушка подлетела ближе. Она оказалась еще красивее, чем на первый взгляд. Гладкая коричневая кожа, большие глаза с поволокой. Полные губы. Безупречна.

«На тебе нет отметин», – сказала я.

«Прости?»

«Отметины, раны».

«Не все раны видны».

«Как ты умерла?»

«Не будь грубой», – сказала она.

«Мы мертвые. Нам не нужны церемонии».

«Я еще не поняла, что мне нужно кроме хорошей истории».

«Я знаю хорошую историю», – заметила я.

Она подлетела еще ближе. Золотая ткань ее платья казалась дорогой и достаточно плотной, чтобы к ней можно было прикоснуться.

«Дай угадаю, – предложила я. – Несчастная богатая девочка зачахла от безответной любви. Как его звали? Персиваль? Реджинальд? Он был банкиром или банкометом?»

«Я думала, мы обойдемся без грубостей».

«А я думала, нам не нужны церемонии».

Во впадинке у нее на шее поблескивал изящный золотой крестик, в темных волосах сверкал гребень с драгоценными камнями. Если кто-то и знаком с банкирами, то эта девушка – точно.

«Я так и не рассказала обещанной истории, – проговорила я. – Я знаю одну историю».

«Пожалуйста, не надо о хоббитах. И слышать не хочу о хоббитах».

«Нет, это сказка о вороньем принце».

«Что ты можешь знать о воронах?» – спросила она.

«Давным-давно…» – начала я.

Она закатила большие темные глаза, но дослушала до конца сказку сестры Бертины. Когда я замолчала, она сказала: «Ничего особо страшного. Она заставляет размышлять о своих желаниях».

«Я уже знаю, какое у меня желание», – ответила я.

«Персиваль или Реджинальд?»

«Определенно Персиваль, – ответила я. – Он носил более облегающие штаны, чем Реджинальд».

Она удивленно фыркнула и прикрыла ладошкой рот. Затем опустила руку и сказала: «У меня тоже есть история».

«Как его зовут?»

«Не такая история. История о призраках».

«Ты шутишь», – промолвила я.

«Давным-давно в замке на вершине холма жил жестокий и скаредный человек».

«Он был банкиром?» – спросила я.

«Ш-ш-ш! Мы в библиотеке, и ты должна вести себя тихо. Как я уже сказала, в замке жил жестокий скупердяй с одними только медведем и рысью».

«С медведем и рысью?»

«Он поймал их еще детенышами и держал на цепи просто потому, что мог. Ему нравилось приручать диких зверей. Кроме того, он любил пересчитывать деньги.

Однажды темной и снежной зимней ночью, когда скупердяй проверял, не стало ли серебряных монет в сейфе меньше, чем накануне, в дверь постучали. Этот жестокий человек был слишком скуп, чтобы держать дворецкого, поэтому пошел открывать сам вместе с медведем по кличке Хрясь и рысью по кличке Цап. На пороге, дрожа от холода, стояла девушка в изношенном плаще. Она шла к своей тетушке, но заблудилась в грозу. Она умоляла пустить ее погреться у огня и, похоже, совсем не испугалась Хряся и Цапа.

К слову, этот жестокий скупердяй никогда не пустил бы в свой замок какую-то бродяжку, но сквозь дыры старого плаща он разглядел блеск чистого золота по всей ее руке, до самого плеча. И скупердяй сразу узнал настоящее золото. Он решил, что девушка, должно быть, очень хитрая, раз прячет столько драгоценностей под изодранным плащом и скрывает свое богатство.

Поэтому он пустил ее. И в самом деле, когда она сняла плащ и села у камина, ее золото ярко заблестело. И блестели не драгоценности, а ее рука. Вся рука была золотой. И не просто из какого-то золота, а из пластичного, позволяющего двигать рукой и шевелить пальцами, из золота, блестевшего ярче солнца. Девушка объяснила, что потеряла руку еще в детстве и мама заказала для нее эту, золотую и волшебную. Она расплакалась, когда рассказывала скупердяю, как умерла ее мама: в нищете, потому что потратила все деньги до последнего гроша и все свое волшебство на прекрасную золотую руку для дочери. Знаешь, некоторые матери так поступают. Они жертвуют всем ради детей, ибо знают, как много придется жертвовать их детям».

«Возможно, некоторые матери так поступают, – заметила я, – но я таких не встречала».

Приложив палец к губам, незнакомка продолжала: «Жестокий скупердяй не мог отвести глаз от этой руки. Он знал, что в ней заключено целое состояние. Возможно, больше денег, чем он имел за всю свою жизнь. Скупердяя это возмущало. На что такая вещь девчонке? Девушки – такие вздорные существа, они ни на что не годны, ими легко управлять, их легко убить. Она может просто отдать руку первому же обманщику, который напоет ей о любви. Вспомнить хотя бы, с какой легкостью она доверилась ему самому!

Скупердяй убедил девушку, что выходить слишком опасно, и предложил заночевать у него. Она с готовностью согласилась, но, когда уснула, он задушил ее подушкой. Хрясь и Цап рычали и выли, отказываясь помогать ему и даже идти с ним, поэтому он сам оттащил тело в лес. Похитил золотую руку прямо с тела и закопал девушку под старой сосной.

Вернувшись домой, он решил отрезать себе руку и заменить золотой. Это была кровавая работа, но он справился, и золотая рука заблестела в первых лучах солнца. Он восхищенно пошевелил пальцами. Теперь его богатство заключалось не только в имуществе, сама его плоть была богатством. Он стал самым богатым человеком на свете.

Вечером скупердяй сидел у камина, а медведь и рысь опасливо смотрели на него из другого конца комнаты. В замке царила тишина, только потрескивали поленья в камине. И тут скупердяй услышал странный звук, похожий на уханье совы: “У-ух!” Он встал и выглянул в окно, но ничего не увидел. Опять уселся и услышал: “У-ух, у-ух, у-ух!”

“Что за глупые совы, – подумал он. – Кыш ловить мышей!”

Но Хрясь зарычал, а Цап задрожал. Они натянули свои цепи.

“У-у-у кого…” – произнесла сова, но голос уже не походил на уханье совы, он был сухим, как рвущаяся бумага, как хруст листвы под тяжелыми ступнями.

“У кого… моя…”

Хрясь зарычал громче. Цап начал царапать пол и выть.

“У кого… моя… золотая…”

У скупердяя волосы встали дыбом. В дверь заскребли, словно ее царапали сломанными ногтями.

“У кого… моя… золотая… рука?..”

“Убирайся!” – закричал скупердяй.

“У кого… моя… золотая… рука?..”

“Убирайся!” – заорал скупердяй.

Но голос все завывал: “У КОГО… МОЯ… ЗОЛОТАЯ… РУКА?!”

Скупердяй вскочил со стула, бросился по лестнице наверх, в спальню, и там свернулся под одеялами. До него донесся ужасный грохот и треск, когда выломали входную дверь.

“Хрясь”, – прошептал голос.

“Цап”, – прошептал голос.

“БЕГИТЕ!”

Скупердяй услышал, как рвутся цепи и топают по полу когтистые лапы – животные убежали в ночь. Скупердяй натянул одеяла на голову. Он ничего не видел в темноте, но знал, что ОНА здесь, поднимается по лестнице, крадется по коридору, заходит в спальню. Она подходит к кровати все ближе и ближе, под ногами скрипят половицы. И вот она на кровати, ползет по постели. И вот над ним нависает ее лицо, ее дыхание пахнет свежей могилой.

“У кого…

моя…

золотая…

РУКА?”

“Но ты мертва! Рука тебе не нужна!” – закричал скупердяй.

“Это так, – ответила девушка. – Как и тебе”.

Одни говорят, что она забрала свою руку, а потом стала отрывать части тела, оставив для животных только клочки. Другие – что она проглотила его целиком и выплюнула золотую руку, как кость. Как бы то ни было, этого человека больше никто не видел. Но по сей день, если ты поедешь по определенной безлюдной дороге, взберешься на определенный холм, подойдешь к замку на его вершине и постучишь в дверь, то, прежде чем откроешь, услышишь вой, рычание и женский голос, шепчущий: “Хрясь” и “Цап”, тебя ослепит золотой свет, и ты не будешь знать, рай это или ад».

Я так увлеклась сказкой, что только через несколько секунд заметила, что девушка закончила свой рассказ.

«Дай угадаю, – произнесла я. – Она была какой-то ведьмой или ангелом мщения?»

Девушка в золотистом платье пожала плечами: «Эту сказку когда-то поведал Марк Твен, но он изложил ее неправильно, превратив в дешевую страшилку, поэтому я ее исправила. Девушка с золотой рукой была такой же, как и все женщины. Рано или поздно всегда кто-то пытается отнять то, что принадлежит тебе. Она просто сильно разозлилась».

«Что ж, это глупо», – сказала я.

«Прошу прощения?»

«Ты ничего не можешь сделать, чтобы прекратить это. Злость не помогает».

«Гнев может быть праведным».

«А ты разгневана?» – спросила я.

Она вздернула подбородок: «Бывает».

Я подумала о визитах к младенцам. Подумала о девочках, которых щекочу за ступни.

«А я не гневаюсь, – сказала я. – Мне не на кого сердиться».

Она вкрадчиво рассмеялась: «Только посмотри, как ты лжешь сама себе».

Вот теперь я рассердилась: «Я не лгу».

«Нет, ты лжешь».

«Я единственный человек, которому я никогда не лгала», – произнесла я, но при этих словах мир закачался и загудел. В голове возникли странные помехи, и едва слышный голос проговорил: «Ты лжешь себе, не лги себе, не лги МНЕ».

У нас над головами ярко вспыхнула лампочка. Затем она взорвалась, забросав читателей осколками.

Девушка в золотистом платье посмотрела наверх, потом на меня своими огромными карими глазами: «Это ты сделала?».

«Нет», – ответила я.

«А я думаю, что ты. Что еще ты умеешь?»

«Ничего, – сказала я, глядя на читателей, которые, испуганно моргая, стряхивали с плеч осколки стекла. – Я ничего не могу. Я мертвая».

«И что?»

«И что? Что ты имеешь в виду?»

Она уставилась на меня долгим тяжелым взглядом, затем вздохнула.

«Ладно, не бери в голову, – развернувшись, она пошла прочь, помахав рукой через плечо, – наслаждайся человечками с мохнатыми ступнями».

Она улетела в стеллажи, оставив меня с перепуганными читателями, хоббитами и осколками стекла.

«Нет» и «да»

Я часами, днями, неделями пыталась свалить с полки книгу, но ничего не получалось. И взорвать лампочку – тоже. Разумеется, я этого не умела, как бы ни была раздражена. Мир не хотел иметь со мной дел. Я не была историей, и моя история уже завершилась. Люди, за которыми я наблюдала, вот они – история. Фрэнки была историей. Она двигалась в одном направлении, имела начало, середину и возможный безболезненный конец. Вот она на кухне в отделе для монахинь, поднимает крышку кастрюли, чтобы стащить несколько морковок, сладких и ярких, как конфеты. Вот она подает кастрюлю сестре Корнелии, ожидающей у входа в столовую. Вот она разворачивает тачку и с Чик-Чик катит ее по длинному коридору обратно в кухню.

– Чик-Чик, сколько тебе лет?

– Мне? Шестнадцать. А что?

– Ты всегда была такой здоровенной?

– Конечно. Мои братья тоже здоровые. Больше меня.

– Больше? Какого же они роста?

– Не знаю. Восемь или девять футов[13]13
  Около 2,5 метров.


[Закрыть]. – Она в своей обычной манере шлепнула Фрэнки по затылку. – А у тебя есть братья, Фран-чес-ка?

– Один. Вито.

– Он тоже здесь?

– Был.

– А что с ним случилось?

– Ничего. Отец забрал его в Колорадо.

Чик-Чик бросила на нее взгляд и задала тот же вопрос, что и Сэм:

– Отец взял твоего брата, а тебя нет?

– Да.

– Паршиво, – сказала Чик-Чик.

– Ну да. – Фрэнки не хотелось об этом говорить. – А чем ты хочешь заняться, когда выйдешь отсюда?

Чик-Чик сдвинула густые брови.

– Без понятия. Может, пойду на какой-нибудь завод, если война еще не кончится. Буду строить самолеты.

Она остановила тачку и, закатав рукав, показала бицепс.

Фрэнки присвистнула. Мускулы Чик-Чик впечатляли. Наверное, помогла хорошая еда для монахинь, которую она все время «пробовала».

– Да ты можешь самолеты поднимать, – сказала Фрэнки. – Может, даже летать на них.

– Девушки не летают на самолетах, по крайней мере на военных. А ты? Чем займешься, когда выйдешь?

– Не знаю, – ответила Фрэнки. – Я даже не знаю, на что похоже «выйти», понимаешь?

Она замолчала. Она не знала, куда идти. Не знала, где что покупать, где жить, где работать. Она не умела разговаривать с людьми, выросшими не в приюте. О чем говорить с теми людьми? Она подумала о том, что однажды написал Вито: наверное, ей лучше быть здесь. Возможно, он прав: если она настолько тупа, что даже не знает, где брать продукты, и не умеет разговаривать с людьми, то ей и правда здесь лучше.

– Ну, ты только наполовину сирота. Отец может тебе помочь.

Фрэнки пожала плечами. Все письма писал Вито. Она не была уверена, поможет ли отец хоть чем-то. Она даже не знала, увидится ли с ним еще когда-нибудь. Внезапно глаза защипало. Наворачивались слезы, ведь каждый раз это было так обидно.

– Залезай, – указала подбородком Чик-Чик.

– Куда?

– В тачку, глупая. А ты что подумала? Покатаемся.

Фрэнки огляделась. В коридоре было темно и тихо, несмотря на разгар дня.

– Если нас засекут, неприятностей не оберешься.

– Значит, надо постараться, чтобы не засекли, – сказала Чик-Чик.

Фрэнки залезла в тачку, и Чик-Чик покатила. Она оказалась такой же сильной, какой и выглядела, и даже более быстрой, чем предполагала Фрэнки. Они полетели по коридору так, что у Фрэнки развевались волосы, и она не могла сдержать визга и смеха. Смех был верным способом выманить монашек из укрытий. Если сироты слишком веселятся, значит, что-то идет не так.

Они проносились мимо дверей коттеджей: коттеджи девочек, коттеджи мальчиков, коттеджи старших. Когда они летели мимо коттеджа старших мальчиков, дверь открылась, и Фрэнки показалось, что внутри промелькнул Сэм. Она понадеялась, что он тоже увидел ее: с растрепанными волосами, хохочущую так, будто вот-вот взорвется. И тут же в ее смех прокрались, вплелись печаль; горе, которое она не могла определить; страх, что будущее никогда не наступит, и страх, что оно наступит; странное чувство, что у нее не достанет сил встретить его.

Чик-Чик резко остановилась прямо перед кухней, и ей пришлось схватить Фрэнки за плечи, чтобы та не вылетела из тачки. Они стояли, пытаясь отдышаться.

Фрэнки вытерла слезы, притворившись, что они от радости.

– А замуж ты собираешься? – спросила она.

– А? Может, я и здоровенная, но мне всего шестнадцать, – ответила Чик-Чик.

– Нет, я имела в виду, когда выйдешь из приюта. Когда станешь старше.

– А как же? И я принесу своего жениха к алтарю на руках.

Фрэнки рассмеялась.

– Ты сможешь!

– А ты? Ты выйдешь замуж?

Фрэнки подумала о Сэме, вспомнила, как он удивленно вытаращил глаза, когда они неслись на тачке.

– Да. Разве не все выходят замуж?

– Не все. Например, монахини. И моя тетя Этель.

– А что с твоей тетей Этель?

– У нее усы. К тому же она змея подколодная.

– Твоя тетя Этель не может забрать тебя и твоих братьев?

Чик-Чик фыркнула.

– Шутишь? Она ненавидит детей. Хорошо, что она не замужем. Мне было бы жалко малышей. Она отсылала бы аистов прочь, как только они появлялись бы.

– Малышей приносят не аисты, – рассмеялась Фрэнки.

Чик-Чик дала ей подзатыльник. Опять.

– Я знаю, глупая. Они выскакивают из пупка.

Фрэнки не стала поправлять. Многие девочки в такое верили. В двенадцать лет каждая девочка в «Хранителях» получала книгу под названием «Твой день, Марджори Мэй». Но книга мало что объясняла помимо того, как стирать тряпки. И ничем не помогала какой-нибудь одиннадцатилетней, когда у нее начинались месячные и она кричала, что умирает, пока другие девочки не успокаивали ее.

Фрэнки была осведомлена лучше, потому что Лоретта посвятила ее во все – по крайней мере, что там происходит. Но, если верить Лоретте, люди бесконечно изобретательны в том, что касается «как», «где» и даже «с кем». Ее описания действий вгоняли Фрэнки в краску, но сама Лоретта не краснела, больше нет.

Может быть, и Фрэнки теперь тоже.

Чик-Чик передала записку, и несколько часов спустя Фрэнки встретилась с Сэмом в оранжерее. Снаружи мир только начал пробуждаться, на деревьях набухали почки, а в оранжерее вовсю цвели тюльпаны и нарциссы. Даже розовые кусты подавали признаки жизни. Лучи заходящего солнца, проникавшие сквозь стеклянный потолок, освещали всю оранжерею приглушенным теплым светом, в котором глаза Сэма блестели. На Фрэнки при виде Сэма разом нахлынула целая буря чувств, и у нее чуть не подкосились ноги. Как прекрасны цветы, как прекрасен этот парень! И как ужасно это заведение, где их всеми силами стараются держать отдельно, в разлуке друг с другом. Как ужасна бушующая за океаном война, которая может унести его с такой же легкостью, с какой ветер срывает лист с дерева…

Перед глазами опять все расплывалось. Если он спросит, почему она плачет, она не сможет ответить. «Я боюсь, что застряну здесь навсегда, боюсь, что меня не станет, боюсь, что ты умрешь, боюсь все время, схожу с ума от страха, когда думаю о будущем, в котором только дым и туман, и не вижу пути сквозь них».

Его голос заставил Фрэнки прийти в себя.

– Привет.

Легкое рычание в его тоне лишало ее присутствия духа.

– Привет, – ответила она.

– Похоже, ты повеселилась.

– Что?

– Когда ехала на тележке с Чик-Чик. Я не видел никого настолько счастливого с тех пор, как монашки водили нас на карнавал несколько лет назад.

– А, это, – сказала Фрэнки. – Да.

– С тобой все в порядке?

– Конечно. А что?

– У тебя забавное лицо, вот и все. – Он быстро добавил: – Забавное выражение. А лицо, как всегда, симпатичное.

Она засмеялась:

– Твое тоже.

– Что?

Она пожала плечами и потрогала ярко-красный тюльпан.

– Здесь даже пахнет зеленью.

Он не ответил, только смотрел. Затем наклонился за лейкой.

– Нужно закончить с поливом.

– Я помогу, – предложила Фрэнки.

– Тебе не обязательно.

– Я не против.

– Ладно. – Он подставил лейку под кран и, набрав воды, принес Фрэнки. – Не очень тяжелая?

Фрэнки не могла похвастаться такими мускулами, как у Чик-Чик, но была почти такой же сильной. Она со смехом подняла лейку выше плеча:

– Разве она тяжелая?

Он улыбнулся:

– Наверное, не очень.

Он набрал еще одну лейку себе и показал в конец ряда под окнами:

– Надо просто смочить землю. Если поливать слишком обильно, корни загниют.

Он налил немного воды в ближайший горшок:

– Вот так.

Фрэнки кивнула. От запахов цветов, земли и шерстяной одежды Сэма у нее слегка кружилась голова.

– Ты начинай оттуда, а я – отсюда, – сказал он. – Посередине встретимся.

Фрэнки отправилась в конец ряда и стала наливать по чуть-чуть воды под нарциссы.

– Значит, ты поливаешь здесь цветы. А еще чем занимаешься?

– Мы выращиваем рассаду, которую потом перенесем в огород. – Он показал большим пальцем в центр оранжереи, на ряды горшочков, из которых торчали зеленые ростки. – И мы должны расчищать грядки на огороде снаружи: убирать листву, палки и камни. Мы уже посадили первый урожай этого сезона.

– А что вы выращиваете?

– В основном капусту и свеклу. А еще брокколи.

Фрэнки сморщила нос:

– Отец любит капусту. Только он.

– Я люблю капусту.

– Правда?

– Краснокочанную. С яблоками.

– Капуста с фруктами? Это что-то странное.

– Мама так готовила.

– О, – отозвалась Фрэнки, – когда это было?

– Очень давно.

Фрэнки кивнула. Она хотела больше узнать о семье Сэма, но не знала, как спросить. Что бы ни случилось с его матерью, это непременно должно быть что-то печальное. Она обнищала, пропала, умерла, уехала и не вернулась. Фрэнки раз за разом слышала такие истории от других сирот, и эти истории никогда не были счастливыми.

Но если бы Фрэнки спросила, Сэм, может, признался бы, что его мать никуда не делась и абсолютно счастлива, счастлива с тех пор, как отдала его, семилетнего, монахиням. Завести детей было идеей его отца, сказала она, и когда этот сукин сын укатил в неизвестном направлении, то чего ради ей было оставлять мальчишку, особенно если Сэм станет таким же, как его папочка?

Возможно, если бы Фрэнки задала еще вопросы, разные вопросы, Сэм признался бы, что обратил внимание на нее потому, что она – полная противоположность его высокой, бледной и сердитой матери, и неважно, насколько вкусной получалась у нее капуста с яблоками. Фрэнки была маленькой, с темными волосами и темными глазами, слегка раскосыми, как у кошки. И как бы у нее ни было на душе, она всегда выглядела так, словно готова рассмеяться.

Но она не смеялась и не задавала больше вопросов о маме Сэма.

– А что ты любишь из еды кроме капусты? – спросила она.

– О, я ем почти все. Но больше всего люблю пирожные.

– Какие?

– Любые! Шоколадные, клубничные, лимонные. Их теперь пекут так редко.

– Не хватает сахара. Приходится добавлять мед, – сказала Фрэнки.

– Наверное, нужно завести в приюте несколько ульев, тогда у нас будет больше пирожных.

– А ты будешь ухаживать за пчелами?

– Конечно. Почему бы и нет?

– Они жалят.

– Как и монашки, – ответил Сэм. – И монашки жалят больнее.

Фрэнки рассмеялась и полила горшок с чудесными ярко-розовыми тюльпанами.

– Знаешь, когда-то луковицы тюльпанов ценились дороже золота, – сказал Сэм, кивая на цветы. – Давным-давно. В Европе. Люди использовали их как деньги.

– Использовали цветы как деньги?

– Люди верили, что они символизируют любовь и бессмертие. Забавно, потому что цветут они всего несколько дней.

Фрэнки не ответила, потому что слово «любовь» завертелось у нее в мозгу, застучало в висках.

– А это розы. – Сэм показал на зеленые кусты с еще нераспустившимися бутонами. – Розы – родичи фруктов, таких как малина, вишня, персик.

Они становились все молчаливее по мере того, как приближались друг к другу. Сэм тоже был охвачен бурей эмоций. Он хотел рассказать Фрэнки, что будет делать, когда выйдет из приюта. Хотел сказать, что купит участок земли и будет выращивать цветы и фрукты, что у него будут пчелы и собственный маленький домик. Хотел сказать, что по выходным будет играть в оркестре на трубе и возвращаться домой с восходом солнца. Хотел сказать, что война ворвалась в его мечты как кошмар и он иногда просыпается в поту на скомканной постели. Что иногда ему снятся тюльпаны и он не знает, доброе это предзнаменование или дурное.

Фрэнки тоже хотела что-нибудь сказать, что угодно, но слово «любовь» звучало так коротко, а «бессмертие» – так длинно, и она не знала, какое из этих слов может заполнить вечность.

Они молча поливали цветы, пока наконец не встретились бок о бок посреди ряда горшков. Сэм замер, его глаза метались к ее глазам и прочь от них, словно пчелы, которые отказывались кому-то подчиняться, пусть даже исполненным благих намерений молодым людям.

Фрэнки поставила лейку на землю. Потом забрала лейку у Сэма и тоже поставила. Когда они встречались прежде, в разных местах, Фрэнки обычно держалась в нескольких футах от него, ожидая, что он приблизится, но сейчас весна была внутри, снаружи и повсюду, поэтому она не остановилась. Положив руку ему на локоть, она развернула его к себе и подступила так близко, что пуговицы на их одежде соприкоснулись. Он был так удивлен, что его руки раскинулись, как у ангелов на витражах в церкви. Его нос наполнили запахи свежей земли и шерсти, а под ними – соленые древесные ноты пота и едкого мыла.

Когда они целовались, это было похоже на езду в тачке, и в этот момент Фрэнки поняла, что имела в виду сестра Берт, говоря о радости, о том, как произносить одновременно «нет» и «да».

Они были так поглощены друг другом, что не заметили белого искаженного лица, прижавшегося к стеклу позади них.