Текст книги "Тамерлан должен умереть"
Автор книги: Лиза Уэлш
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Блейз осушил кружку одним долгим глотком, спрятав в ней лицо. Поставив пустой сосуд на стойку, он вытер рот тыльной стороной ладони и крайне терпеливо осведомился:
– Так вы знакомы?
– Более-менее. – Я вспомнил маленький голландский городок Флашинг. Там мы с Бейнсом делили комнату, пока он, перетрудив нервы или же надеясь на выгодную должность – я так и не узнал, почему, – не обвинил меня в том, что я фальшивомонетчик и святотатец. Я ответил ему тем же, и нас с ним под стражей потащили в Лондон. Оба мы были виновны, но ни один не стремился на эшафот. Хотя воспоминание должно было еще больше насторожить меня, я успокоился. Мне приходилось раньше и предстояло еще не раз попадать в беду. Виселица никуда от меня не убежит, а этот бессовестный шпион, который был своим для всех и обнюхал каждый темный закоулок в нескольких городах, мог оказаться ключом к Тамерлану.
Бейнс подмигнул мне – мол, кто прошлое помянет – и поднял кружку за нашу дружбу. Сомневаясь в Блейзе, он был готов с привычной шпиону легкостью сыграть любую назначенную роль. Я поднял кружку в ответ. Мы чокнулись и посмотрели друг другу в глаза. Я улыбнулся, вспомнив, как принял его за Люцифера. Это был мелкий бес, желавший зла, но по недостатку ума не способный творить его самостоятельно.
– Мастер Бейнс – театральный завсегдатай.
– Хожу при всяком случае, – заверил тот Блейза.
– Он любитель следить за поворотами сюжета. Даже если они могут напугать.
– О, пару раз я напугался чуть не до смерти.
Блейз видел, что мы говорим загадками, но не мог понять, о чем. Он осмелился вступить:
– Иногда я удивляюсь, почему мы называем это театром.
Бейнс фыркнул, разбрызгивая выпивку:
– Правда ваша – иногда кажется, что это вовсе не игра.
Я взглядом предупредил его, чтобы он не впутывал Блейза в свои бесовские дела. Он понял меня и сменил тему:
– А вы, сэр, тоже пишете?
– Я больше известен на подмостках.
– Удивительно, почему я никогда вас не видел. Ничего, теперь мы встретились и продолжим знакомство.
Я поспешил защитить репутацию своего друга:
– Этот человек – один из лучших актеров Лондона!
Блейз нахмурился. Он сделал несколько больших глотков, его адамово яблоко заходило вверх и вниз. Бейнс не обратил внимания – смеясь, он хлопнул одного из лучших актеров Лондона по спине, рассчитывая сбить с него спесь.
– Значит, я наверняка вас видел. Просто не помню.
Блейз был мрачнее брошенной невесты. Я должен был уже тогда заподозрить неладное, но, когда Бейнс оставил его и повернулся ко мне с новым вопросом, я только громче рассмеялся его авансам и душевным мукам актера.
– Как там ваш проклятый бедняга Фаустус?
Он впечатал кулак в столешницу. Наш эль заволновался в кружках, как миниатюрные океаны в бурю.
– Разве его нельзя было спасти? Чтоб меня! Господь, верно, смилостивился бы над таким ученым мужем!
Когда мужской разговор скатывается на религию, стоит для спокойствия перевести его на что-нибудь еще. Например, блуд матери собеседника, пьянство его отца, слабоумие его детей. Можно сравнить груди и укромные места его сестры и матери, а уже потом заняться Иисусом Христом или Святыми Апостолами. Я знал, что с такими, как Бейнс, нужно быть начеку. В былые времена мы оба ловили еретиков на живца из святотатств. Мы были одного поля ягоды, а этого уже достаточно, чтобы удвоить бдительность. Но кто тебя поймет лучше, чем твой близнец? Зал плыл, вокруг меня толпились пьянчуги, шлюхи и грешники. Здесь я был своим. Это подлое место было мне роднее, чем вся роскошь Уолсингема и философствования Рэли.
Бейнс поклялся на ранах Христа, и я ответил ему:
– Бог бросил умирать собственного сына, с чего ему быть милостивее к Фаустусу? Он ему даже не родственник.
– Вот и нет. – Щуплый человечек погрозил мне пальцем, и, хотя его слова были благочестивы, в его голосе не было и капли благости. – Это евреи убили Христа. То же самое темное племя, что нынче марает нашу землю.
Все это я слышал и раньше. Я заученно парировал:
– Евреи были его народом и знали его как облупленного. У них был выбор между Христом и Вараввой, и они выбрали Христа, хотя Варавва – вор и убийца. По-моему, Христос просто получил свое. Неудивительно, что ублюдок площадной шлюхи плохо кончил.
Я сунул чубук трубки в зубы и принялся разжигать ее. Бейнс покачал головой. Его хитрая ухмылка на мгновение блеснула в свете огнива. В глазах заплясали красные блики, как у сатанинского священника, выманивающего у новообращенной души вывернутый наизнанку катехизис.
– Вы же так не думаете на самом деле.
Я затянулся и выдохнул дым ему в лицо.
– Именно так я и думаю. – Теперь я вовсю любовался сам собой. – Архангел Гавриил был просто старый сводник. Он уложил Марию в постель Святого Духа, отчего и родился Иисус.
Бейнс притворился потрясенным:
– Но Иисус дал нам Таинства! Он хранит нас в любви Господа!
– Хороша любовь, если ради нее ему пришлось пустить кровь собственному сыну.
Я уже забыл про Тамерлана. Мои чувства обострились выпивкой, и я развлекался такими богохульствами, о которых небезопасно даже думать. Любой трезвый человек, услышав их, принялся бы петь гимны и молиться во спасение своей души. Я взглянул Бейнсу в глаза и прошептал:
– Будь Христос поумней, он бы добавил в таинства церемоний. Вот паписты кое-что понимают в этом, они умеют сделать из религии зрелище. У них это настоящий театр. Гораздо интереснее смотреть на выступление какого-нибудь католического священника с выбритой тонзурой, чем лицемерного протестантского осла. – Блейз засмеялся, подстрекая меня на новые кощунства. – Христос ничего не смыслил в театре. Лучше бы он… – Я снова приложился к трубке в поисках вдохновения. – Лучше бы он прославлял Бога табаком, чем облатками.
Я поднял кружку, обращаясь ко всему залу. Я казался себе всесильным, проклиная Христа и его мстительного папашу перед человеком, выряженным в сатанинские цвета.
– Но ведь вы, как сочинитель, должны любить Библию! – прошипел Бейнс. – Разве это не лучшая из всех книг, когда-либо написанных?
Будь я трезв, я заметил бы, что теперь его речь стала членораздельнее. Но выпивка и опасность возбуждали меня. Со смехом я заявил ему, что книга написана худо, и, будь моя воля, я основательно поправил бы ее стиль. Мое шутовство взбодрило Блейза, хоть он и слышал все это не раз.
– Расскажи, что ты думаешь об апостолах, – попросил он.
Так и пошло: я извергал кощунство за кощунством, Блейз подначивал меня, а коротышка шутливо протестовал, подливая нам эля. Уже глубокой ночью его кошелек опустел, и мы вынырнули на улицу.
Блейз метнулся вниз по переулку до ближайшей стены, где, бормоча что-то под нос, завозился с гульфиком. Раздалось шипение струи, и бормотание сменилось негромкой песней. То была детская колыбельная; узнав ее, я отчего-то пал духом. Я собрал весь свой оптимизм и, закинув руку Бейнсу на плечо, провозгласил его своим названым братом, а все былые ссоры – забытыми. Человечек обнял меня в ответ – как мне показалось, с братской любовью. Однако настроение сменилось. Крошечное тело стало неподатливым, и я понял, что недооценил скрытую в нем силу. Внезапно он прижал к моему животу стилет, дав мне почувствовать острие – ткань камзола проткнул, но не более. Мою руку он взял в замок с ловкостью, какой я никогда бы в нем не заподозрил. Бейнс приблизил лицо к моему, и мне почудился запах серы. От неожиданности у меня перехватило дыхание. Я попытался набрать воздуха и позвать Блейза, но коротышка сильнее нажал на рукоять. Стилет вонзился в мою плоть, разрезал кожу на боку и остановился, готовый двигаться дальше, если я вздумаю шуметь. Несколько мгновений стояла мертвая тишина – не было слышно ничего, кроме наших неровных дыханий и журчания льющейся на стену мочи. Бейнс заговорил. В его голосе больше не было того елея, с которым он только что удил из меня святотатства, – голос этот скрежетал от ненависти и отвращения:
– Ты подлый человек. Примирись, пока еще жив. Твое время уже близко.
Он плюнул мне в лицо и оттолкнул меня. Его шаги неторопливо и надменно звенели, удаляясь в темноту улицы. Выпивка взбухла во мне, и я, согнувшись, сблевал в ближайшую канаву. Когда я обернулся с обнаженным мечом, готовый проткнуть его насквозь, Бейнс уже скрылся из виду.
* * *
Едва стихли его шаги, как из переулка вынырнул, качаясь, Блейз. Смеясь над моим подавленным видом, он старательно застегнул штаны и взял меня под руку. Я слишком хорошо помнил предательские руки Бейнса и воспротивился его прикосновению, но Блейз удержал меня. Служа одновременно костылем и ветрилом, он поволок меня невесть куда и вскоре сам, пошатнувшись, упал, толкнув меня вперед. Меня снова вырвало. Я почувствовал, что в голове понемногу проясняется, хотя сердце ныло от испуга и сознания моей собственной глупости. Блейз с трудом поднялся на ноги и, приняв мой страх за меланхолию, проговорил:
– У меня есть комната неподалеку, а по пути мы найдем для тебя лекарство.
* * *
Я смотрел, как Блейз раздевает девушку, расшнуровывает ее корсаж. Та немного нервничала наедине с двумя мужчинами сразу, и он был с нею ласков. Я принялся разоблачаться сам. Дальнейшее было известно. Мы грешили так и раньше, и для меня не было способа забыться лучше, нежели продолжать падение.
В темноте кожа девушки светилась серебром. Блейз преподнес ее мне, как драгоценный дар. Она храбро улыбнулась. Молчаливый и угрюмый, я был для нее закрытой книгой, тогда как с улыбчивым и щекочущим ее Блейзом ей было безопасно.
Я положил ей ладонь пониже спины, притянул к себе. Она поддалась, но все же – чуть сопротивляясь, возможно, от неуверенности, возможно, рассчитывая меня этим раззадорить.
– Ну так что, любезная шалунья, – сказал я ей, – запалим огонек?
Тогда она прильнула ко мне, покачнулась, наткнувшись на твердое, а я зарыл лицо в ее волосы и почувствовал запах дыма и вечернего воздуха.
– Будем высекать искры под луной, – произнесла она, и мне стало легче. Это старая фраза, и я знал, что она говорила ее всем, кто с нею был, – она потеряла свою невинность задолго до встречи со мной. Я нежно провел пальцами по изгибу ее крупа, по округлым бедрам, по впадине между грудей. Контраст между мягкостью ее пухлого тела и твердостью моей стрелы завораживал меня. Жаль, не было зеркала, где мы отражались бы вдвоем и я мог бы наблюдать, как сливаются наши тела. Я опустил голову к ее шее, ввел палец во влажное лоно, затем провел им по ее соску и припал к нему губами. Задыхаясь, она обняла ногами мой торс, я взял ее за ягодицы и задал ритм. Мы оба с трудом дышали, повинуясь ему, а когда напряжение стало невыносимым, я опустил ее на кровать, накрыв собой. Все это время я видел, как Блейз улыбается в полумраке.
Завершив и отстранившись, я снова ощутил ее беспокойство. Видать, она знала, что именно в эту минуту мужчины меняются и могут причинить ей зло. Я ободряюще прикоснулся рукой к ее волосам и взглянул на Блейза. Тот покачал головой и швырнул мне блеснувшую в темноте монету. Я поймал ее и отдал девушке, добавив пару своих. Вздох облегчения повис в воздухе; она стала одеваться, торопясь поскорее уйти.
– Ты отправишься в ад, – прошептал Блейз, когда дверь за ней закрылась, и жидкая темнота облепила нас.
– Мы уже в аду – здесь, на земле, – отвечал я.
Его дыхание коснулось моего лица. Он потянулся ко мне, и мы были вместе. Ночью я проснулся от рыданий, но не знаю, раздавались они на улице или в моей собственной голове.
* * *
Для поэта нет места лучше, чем в святилищах выблядков. В питомниках попрошаек, где каждый в равной степени – и свой, и чужой. Мои пожитки хранит развалюха в Нортон-Фолгейте. Туда я и направился, нырнув в это яркое, пропитанное вонью Темзы утро.
По театральным меркам было еще рано, но улицы уже кишели желающими подзаработать. Я пересек мост против потока паломников, устремленных к берегам, которые я только что покинул. Тех, кто продавал самих себя, за неимением ничего другого. Жонглеров и фокусников, фальшивомонетчиков и наперсточников, танцоров, скрипачей, щипачей, зазывал и разводил, пьяниц и бродяг всех мастей. Три поколения жуликов сновали в толпе, оборванные дети следили за беготней подмастерий и одиночек; старые солдаты, уже негодные воевать, превратившись в шаркающих попрошаек, лелеяли свои язвы. Все они, покинув ночные прибежища укромных мест, направлялись в Сити.
Среди них выделялись приезжие. Не найдя сочувствия в собственном отечестве, они разыскивали его здесь, таща с собой свои уставы и обычаи, а заодно – умения, которые Королева желала бы присвоить. Среди публики они были на дурном счету. Их искусность и отличия порождали зависть и недоверие, которые приводили к ссорам, дракам, убийствам и смуте. Корона отвечала на них статутами, обещавшими строжайшие меры вплоть до смертной казни всякому, кто причинит зло иностранцу. Бумага, которую предъявил мне Совет, впутывала меня и мои стихи в заговор против чужаков, за который недолго оказаться на виселице.
С сумерками движение толпы оборачивалось вспять, а к ночи вслед за жуликами в эти лихие кварталы сползались обитатели Сити, респектабельные богатеи и бедняки, свободные граждане, торговцы, аристократы, эсквайры и джентльмены. Того, кто искал, где бы проиграть деньги, ждали игорные дома и медвежьи ямы. Того, кто искал женского общества, встречала разномастная армия распутниц, блядей и шестипенсовых поблядушек. Окрученный и ослепленный, он ронял перед ними брюки в притонах, благодаря Господа за изобретение такого греха, в котором можно покаяться и отречься от него, еще не вернувшись на безопасный берег Темзы.
– Береги кошелек! – выкрикнул кто-то в гуще толпы. Кто поумнее – а таких было большинство – не купился на старый трюк и не прикоснулся к своим деньгам, но рядом со мной юноша в вельветовых панталонах схватился за борт своей куртки, любезно указывая вору мишень. Мимо, проворно управляясь с костылем, проскакал одноногий и походя толкнул парня. Следом за ним, искусно лавируя верхом на ящике с колесиками, прокатился другой увечный – без ног, но с необыкновенно длинными руками. Физиономии обоих цвели следами множества пьяных боев. Простофиля в мгновение ока лишился своей мошны, а похитители растворились в толпе. Никто не выказал сожаления. Лондон – хороший учитель и дает уроки ежеминутно; главное – не считать ворон.
Каждая четвертая дверь вела в кабак или пивную, каждая пятая – в бордель. Мне же не давала покоя встреча с Советом, случившаяся сразу же после того, как Уолсингем одарил меня своими милостями. Мы совершили нешуточное преступление, но ни один не мог донести на другого так, чтобы не увязнуть самому. Уолсингем мог легко освободиться от меня, не прибегая ни к закону, ни к убийству.
Прогнав эти мысли, я задумался, свободны ли до сих пор мои комнаты. Накануне отъезда я заплатил хозяйке за два месяца вперед. Она, помню, жарила требуху. Порубленные кишки извивались в собственном жиру подобно личинкам, подпрыгивали и трещали на раскаленной сковороде. Кругом стоял приторный запах ведьмы, сжигаемой на костре. Хозяйка обернулась на стук в дверь со своим обычным кислым выражением, однако сменила его, едва я пообещал, что уеду, и показал деньги. Она перепробовала каждую монету на зуб, затем схватила мертвой хваткой меня за руку. Ее клешни были тверже стали и морщинистее, чем ее лицо. Хозяйка пригласила меня разделить с ней трапезу и, ничуть не оскорбившись моей брезгливой гримасой, принялась вкушать сама, прерывая чавканье ветхими улыбками и заверениями в неприкосновенности и чистоте моих хором.
Но в мире, где все мужчины рогоносцы, кто станет верить домохозяйке? Ничто не мешало ей лишний раз подоить кровать отъезжего жильца. Случись мне возвращаться при более благоприятных обстоятельствах, я ворвался бы к себе, готовый выпотрошить любого пришельца, но сейчас меня мутило от опасения найти среди своих скудных пожитков какого-нибудь полуразложившегося джентльмена. Хуже того – те, кто перевернул вверх дном комнату Кида, могли заглянуть и ко мне. Кто знает, что ожидает меня там? Я нырнул в таверну напротив – обычный подвал, где нельзя распрямиться; как раз то, что мне нужно в таком настроении. Наплыв посетителей еще не начался, одни еще не заработали настоящей жажды, а другие даже не выползли из кроватей. Но и теперь в сумраке несколько завсегдатаев сосали пиво и трубки за грубыми столами, занозистыми и коряво изрезанными беззаботными завсегдатаями. Я отправил паренька, скучавшего у двери, сообщить домохозяйке, что я приехал и прошу подготовить комнаты, затем обосновался в темном углу, откуда хорошо просматривался вход, и заказал хереса. В центре комнаты несколько мужчин пытали удачу. Тишину нарушали только равномерное клацанье костей и негромкие голоса, объявлявшие ставки. Случайные цифры успокаивали меня. Я потягивал вино, целиком отдавшись этой музыке.
Но вскоре события прошедшего дня вернулись ко мне. Долгая дорога из Скедбери, палата Совета. Я вспомнил о могуществе моего покровителя и снова задумался, чем чревата наша последняя вечеря. Наконец мои мысли вернулись к лесному покою. Я припомнил хитросплетение папоротников в буколической чаще, исполненное строгой архитектуры, – каждому растению отведено собственное место, и все их миры превосходно упорядочены. Но эти курчавые чудеса природы лишены сострадания. Росток, развернувшийся в тени или слишком близко к другому, вянет без надежды и помощи.
Мои раздумья были прерваны возвращением паренька: по его словам, мои комнаты были готовы «все эти шесть недель». Мне так и слышалась уязвленная невинность в голосе старухи. Я отпустил парня, но он не ушел, протянул мне конверт:
– Велено передать вам. Письмо пришло час назад.
Я дал ему обещанную монетку и еще одну – за то, что печать не повреждена. Он медлил, ожидая ответа, но я взглядом дал ему понять, что более не нуждаюсь в его услугах.
Мне хотелось вскрыть конверт в более уединенном месте, но даже если он содержал дурные вести, стоило узнать их прежде, чем высовываться на улицу. Держа послание под столом, я сломал безымянную печать, надорвал конверт и извлек алый квадратик ткани, равный размером и загадочной девственной чистотой тому, что мне передал накануне Блейз.
Если бы не встреча с Советом, значение этих странных депеш, возможно, еще долго ускользало бы от меня. Но я вдруг словно прозрел. Опрокинув кружку, я вышел из таверны, сунув кроваво-красную записку в карман и на ходу заворачиваясь в плащ.
* * *
Моя комната была такой же убогой и темной, какой я ее помнил. Я сел на кровать и достал из кармана обрезок ткани. Мне на ум пришли строки из «Тамерлана», и я произнес их вслух:
Я стиснул кулаки и, разжав, наблюдал, как расправляется скомканная ткань. Растоптанная роза, столь же алая, сколь другая бела.
Тамерлан по очереди окрашивал свой лагерь в три цвета. Сперва белым, обещавшим мир, если враг признает поражение. Затем красным, означавшим, что все сражавшиеся будут казнены. И, наконец, черный цвет обещал смерть каждому, до последней женщины, ребенка или старика. Даже собаке в той резне не было пощады.
Тайному совету не было нужды играть в подобные игры. Тамерлан был моим лучшим, неукротимым героем, от него я брал силы, и не было минуты счастливее, нежели когда он незримо шел рядом со мной. Я припомнил его похвальбу:
Подчинены мне жребии людские,
Я управляю колесом фортуны,
И раньше солнце упадет на землю,
Чем Тамерлана победят враги.
Тамерлан Великий не оставил на своем пути камня на камне и не знал поражения до самого конца. Но я, его создатель, готов превзойти любого яростного бога. Я разрушу мое творение, обернувшееся против меня, как только узнаю, кто прячется за ним. Я лег на кровать, закрыл глаза и уснул. Лоскуты в моих сжатых пальцах пропитывались влагой.
* * *
В дверь стучали – и вместо несмелого шуршания, по которому я узнавал хозяйку, то были тяжелые повелительные удары: я сразу вспомнил о королевском Посланнике. Мое сердце пустилось вскачь. Попросив визитера подождать минуту, я припал глазом к щели, которую сам проделал в косяке много месяцев назад, едва заняв комнаты. Щелка была слишком мала, чтобы увидеть человека целиком: я разглядел только коричневую кожаную куртку и шерстяные штаны. Тут он сделал шаг и совсем закрыл мне обзор, словно знал, что на него смотрят. Положив руку на эфес кинжала, я резко открыл перед незнакомцем дверь. Увидев мою воинственную позу, он отступил, давая понять, что мне ничто не угрожает. Он улыбался, словно его развеселила мысль о том, что я мог бы с ним соперничать.
– Мастер Марло? – Я кивнул. – Я представляю некое лицо, которое желает встретиться с вами.
Мой собеседник имел телосложение небольшого дуба. Его тяжесть могла быть помехой ловкости, но ее с лихвой окупала грубая сила. Я понимал, что меня зовут не на вечеринку, и решил выиграть время, притворившись дурачком.
– Я польщен приглашением, но у меня, к сожалению, множество других дел. – Я сделал жест в направлении открытой двери. – Поблагодарите вашего хозяина за любезность и пожелайте ему от меня доброго здоровья.
Он нетерпеливо огляделся.
– У нас нет времени на споры. Поторопитесь, хозяин просит вас прийти к нему в дом. Там вы услышите нечто важное для вас.
– Имя вашего хозяина?
– Оно не для любых ушей. – Мой гость помедлил. – Поверьте, вам не причинят вреда. Если, разумеется, вы примете мое приглашение.
Неотвратимо приближался момент, когда я ударю его, а он, прежде чем отвести меня, куда собирался, намнет мне бока. Я набрал в грудь воздуха и понадеялся, что на сей раз будет не слишком больно. Потом замысловатым жестом снова указал ему на дверь:
– На вашем месте я принял бы моеприглашение и откланялся.
Он рассмеялся:
– Мастер Марло, я не желаю вам зла. Но мне приказано доставить вас в дом моего патрона, и я доставлю вас туда, в сознании или без. Выбирайте сами.
Затевать драку с сильнейшим противником на малом пространстве – самоубийство. Особенно если противник закрывает собой единственную дверь. Я взялся за рукоять клинка.
– Будьте осторожны, – сказал он, – обнажив меч, трудно вернуть его в ножны.
И хотя я знал, что это правда, моя рука сама извлекла оружие из ножен. Я сделал нелепый выпад, какого нет ни в одном учебнике фехтования.
Мой гость увернулся с удивительным проворством. Он трижды парировал мои атаки, каждый его удар мог стоить мне жизни. Я оказался прижат к дальней стене комнаты и ожидал пощады. Держа клинок у моего горла, он коротко стукнул меня кулаком в челюсть. Потекла кровь, в голове закружилось, но этого было недостаточно, чтобы вправить мне мозги. Гость ненадолго прижал острие к моему адамову яблоку – аккуратно, но достаточно твердо, чтобы едва не проткнуть кожу. Убрав его, он широко улыбнулся:
– Готовы?
Я встряхнул головой, надеясь избавиться от звона колоколов в ушах, и кивнул, чтобы он не бил меня снова.
– Хорошо, – произнес он с благосклонной улыбкой, наблюдая, как я размазываю кровь по лицу. – Все складывается хорошо, мастер Марло. Не забывайте, что ваши интересы могут совпадать с чьими-то еще.
Это было верно, однако, с другой стороны, он не знал, в чем состоят мои.
* * *
Карета без окон на бешеной скорости тряслась по неровным мостовым. Я ждал, что мы переедем через реку, и начал было считать улицы и повороты, но скоро сбился. По прибытии меня быстро вывели, без колпака или повязки на глазах, но так тесно зажатого между провожатым и кучером, что мне едва удалось разглядеть очертания внушительного особняка.
Помещение, куда пригласил меня мой новый друг, оказалось скромным, безликим кабинетом, который не говорил ничего о том, кто здесь работает. За массивным деревянным бюро сидел темноволосый мужчина лет тридцати. Невысокого роста – скорее эльф, чем гном, – с заостренным умным лицом. Он выглядел бы моложаво, если бы не залысины, придававшие ему зловещий вид. Он поднял глаза и, пышным росчерком подписав какую-то бумагу, вышел из-за бюро.
– Мастер Марло, благодарю, что согласились навестить нас. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?
Если бы я и заявил, что мне выбора не дали, это не имело бы смысла. Поэтому я поклонился и попросил вина. Мужчина кивнул моему компаньону, который теперь обратился в дворецкого и налил нам по бокалу мальвазии, после чего поклонился и вышел. Я уже доверял его открытости и пожалел о его уходе: мой новый собеседник был, очевидно, не так прост. Мы уселись в два стоящих рядом кресла и некоторое время провели в безмолвии. Он откинулся назад, сцепив руки у подбородка. Глаза-пуговки оценивающе сверлили меня, словно их хозяин не мог решить, что же я такое. В ожидании, что мне откроют цель моего визита, я потягивал вино быстрее, чем стоило бы. Наконец он заговорил:
– Вы, кажется, находитесь в некотором затруднении, мастер Марло.
– Это издержки моей профессии. Театр построен на затруднениях.
– Как и театр жизни?
– Всем живется непросто.
– Пожалуй. – Он по-братски улыбнулся, с симпатией, но не питая иллюзий на мой счет. – Правда, в основном это житейские проблемы. Нехватка денег, злая жена… Вы же рискуете потерять жизнь.
Я сделал большой глоток и ухмыльнулся ему в ответ:
– Я слышу угрозу.
– Это факт. Город измучен Чумой и опасностью войны. Ходят слухи, что испанцы на подходах к нашим портам. Только вчера Королева направила войска отражать вторжение. Безнадежные времена, терпение народа на исходе, а вами занимается Тайный совет. Если расследование приведет к нежелательным результатам, вас ждет петля.
И это еще полбеды, подумалось мне. Совета я опасался, но в первую очередь меня занимал Тамерлан. Я придал голосу уверенности:
– Я уверен, Совет сможет найти истину.
Он рассмеялся:
– Мастер Марло, вы, как и я, знаете, что Совет находит то, что ищет. – Он пригубил свой бокал и стал серьезнее. – Задумывались ли вы о том, отчего вас до сих пор крепко-накрепко не заперли в Ньюгейте?
С самого приезда в Лондон мне мерещились звук ключа в замке и зарешеченное окно. Но едва ли стоило в этом признаваться.
– Я полагаю, влияние или расположение ко мне кого-либо из членов Совета…
Он наклонил голову, словно учитель, собравшийся похвалить нерадивого школяра за то, что юнец выучил расписание уроков.
– Правильно полагаете. Есть ли у вас догадки, кто именно вступился за вас?
Я постарался скрыть любопытство:
– Да, сир, но я не обязан делить свои догадки с незнакомцами.
– В таком случае я скажу вам, и судите сами, одинаков ли ход наших мыслей. За вас вступился лорд Сесил. С его слов, вы сослужили службу Королеве. – Должно быть, на моем лице отразилось облегчение. Мой собеседник наклонился ближе. – Он хорошо отзывался о вас, достаточно хорошо, чтобы спасти от виселицы, но людям осведомленным эта осторожность представляется подозрительной. Не оттого ли он поручился за вас, что вам слишком многое известно? – Теперь он был совсем близко и говорил шепотом. Я чувствовал на коже его дыхание. – Этот карлик Сесил будет прикрывать вас, но лишь до тех пор, пока от вас есть польза, и это время истекает.
– Время только и делает, что истекает.
– Верно, только ведь вы еще так молоды. – Он откинулся в кресле. – Был и еще один голос в вашу защиту. Моего хозяина. Его слова имеют большой вес.
– Я мечтал бы отблагодарить его.
– Эта мечта может сбыться. Пока же довольствуйтесь тем, что ваше благополучие в его руках.
Я тщательно подбирал слова:
– Я рад иметь союзника, но трудно принять помощь, не зная, откуда она приходит.
– В вашем положении не приходится выбирать, от кого принимать помощь.
– Сначала я должен знать цену.
Эльф развернул передо мной пухлые розовые ладони, открывая торги, словно заправский купец.
– Вы отплатите тем, что вновь завоюете наше доверие и одновременно спасетесь от грозящей вам беды.
Я изобразил безразличие:
– Я смогу спастись и сам.
– Мой хозяин – хороший друг, но он будет весьма огорчен, если вы откажетесь содействовать.
– Остается все та же сложность. Я не знаю, кто ваш хозяин, и не могу верить ни его обещаниям, ни угрозам.
Он улыбнулся:
– Это одно и то же.
– Охотно верю. – Я встал. – Мне не зазорно ударить по рукам с Мефистофелем, если бы тот предложил выгодную сделку. Но я не стану связываться с тем, кто боится показаться мне на глаза.
– Даже если речь идет о вашей жизни и смерти?
Я направился к двери, но что-то удержало меня. Быть может, надежда на спасение.
– Я еще жив.
Он заговорил с пугающей серьезностью:
– Никто из нас не знает своего часа, но мало кто его торопит.
– Союз с пустым местом не удлинит моих дней. Я положусь на своих друзей и удачу.
– И погибнете.
– Чему быть – того не миновать.
Как только я повернулся к нему спиной, в дальнем конце комнаты открылась вторая дверь. Я оглянулся на звук и сразу же узнал вошедшего.
Он был облачен в тот же суровый наряд, в котором допрашивал меня прошлым утром, и выглядел ничуть не менее властно, чем в окружении Тайного совета. В мягкой шляпе из темного бархата он был похож на чернокнижника, хотя едва ли желал этого. Старик кивнул своему помощнику, тот поклонился в ответ. Затем обратился ко мне. Его голос был спокоен, но строг:
– Так вы не отказались бы работать на Дьявола, мастер Марло?
На секунду я заподозрил, что это и есть сам Дьявол, явившийся искушать меня. Я покачал головой, одновременно защищаясь и досадуя на собственную глупость:
– Это просто необдуманное выражение.
– Разумеется, но ведь вы продаете себя.
– Я поэт.
– И шпион. – Я помолчал, ожидая, что он скажет еще. – Вы здесь уже достаточно играли словами. Садитесь.
Он указал мне на кресло, с которого я только что встал. Я подчинился, стараясь как можно меньше походить на ученого пса. Он вздохнул, опуская в кресло свои старые кости; я оказался зажат между ним и его помощником. Когда он повернулся ко мне, ревматическая боль исказила его черты, и я невольно задумался, стоит ли тратить столько сил на то, чтобы дожить до старости. Он провел рукой по лицу.
– Много ли друзей у поэта?
– Найдутся.
– А сколько друзей могут себе позволить шпионы?
– Вы спрашиваете не у того человека.
– Отнюдь, по-моему, никто лучше вас не может этого знать. – Он улыбнулся. – Шпион не может позволить себе друзей. Ни одного. Даже его жена может быть подкуплена врагом.
– Я не женат.
– Нет, – он снова улыбнулся, – не женаты. Стало быть, даже ваш ближайший друг и покровитель. – Я постарался не выдать страха, но, судя по всему, мне это не удалось. Старик округлил глаза. – Да, братская любовь людям вашей профессии заказана. Даже братьям.
