Текст книги "Обольсти меня на рассвете"
Автор книги: Лиза Клейпас
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Громкий хлопок заглушил ее слова. Несколько посетителей испуганно вскрикнули. В воздух полетел пух. Его было так много, что он забивался в нос и рот. Все вокруг было усыпано мягкими хлопьями.
Меррипен мгновенно скинул с себя сюртук и накинул его на Уин, прижав к ее лицу носовой платок.
– Дыши через него, – пробормотал он и потащил ее из зала. Толпа рассеялась. Кто-то громко закашлялся, кто-то стал ругаться, кто-то смеялся. Из соседнего зала, крича от восторга, прибежали детишки, приплясывая и пытаясь поймать кружащиеся в воздухе хлопья шерсти.
Меррипен затащил Уин в узкий проход между двумя рядами стендов с образцами тканей. Ткани струились реками – бархат, парча, шелка, хлопок, муслин, шерсть самой разной выработки и фактуры – для одежды, обивки, драпировки.
Высунув голову из-под сюртука, Уин посмотрела на Кева и зашлась от смеха. Белые хлопья покрывали его черные волосы и налипли на одежду словно только что выпавший снег.
Озабоченность на лице Меррипена сменилась хмурой миной.
– Я собирался спросить, не надышалась ли ты шерстяной пылью, – сказал он, – но, судя по звукам, что ты издаешь, легкие у тебя чистые.
Уин не могла ответить – ее душил смех. Меррипен растерянно провел рукой по волосам.
– Не стоит, – давясь от смеха, проговорила Уин. – Ты никогда… Ты должен позволить мне помочь тебе: так ты сделаешь только хуже… а ты еще говорил, что это меня могут общипать… – Продолжая прыскать от смеха, она затащила его поглубже в коридор из тканей, туда, где их не могли увидеть. Здесь царил полумрак.
– Ну вот, теперь нас никто не увидит. О, ты слишком высок для меня. – Она потянула его за руку, чтобы он присел на корточки, а сама опустилась на колени. Сняв шляпку, она отшвырнула ее в сторону.
Меррипен пристально смотрел Уин в лицо, когда она принялась отряхивать от пуха его волосы и плечи.
– Не может быть, чтобы тебе это нравилось, – сказал он.
– Глупыш. Ты весь белый и пушистый – разумеется, мне это нравится. – И она действительно получала удовольствие. Он выглядел так трогательно – сидя на корточках, хмурясь и стараясь не шевелиться, пока она его чистила. И так приятно было играть с густыми блестящими прядками его волос – он ни за что не позволил бы ей этого при иных обстоятельствах. Не в силах сдержаться, она то и дело хихикала.
Но прошла минута, за ней другая, и ей расхотелось смеяться. Странная истома охватила ее. Медленно Уин продолжала вытаскивать пух из его волос.
У Меррипена странно блестели глаза. Его суровые черты были по-особому красивы, он был похож на таинственного демона из языческих легенд, которого можно вызвать волшебными заклинаниями.
– Почти все, – прошептала Уин, несмотря на то что уже закончила работу. Она погрузила пальцы в его волосы, они были пружинистыми и в то же время мягкими как бархат.
Уин затаила дыхание в тот момент, когда Меррипен зашевелился. Вначале она решила, что он хочет подняться во весь рост, но он вдруг привлек ее к себе и взял в руки ее лицо. Губы его были совсем близко от ее губ, он согревал их своим дыханием.
Ее ошеломил едва сдерживаемый натиск, который она почувствовала в его объятиях. Она ждала, прислушиваясь к его трудному, сердитому дыханию, не в силах понять, что его спровоцировало.
– Мне нечего тебе дать, – наконец проговорил он хрипло. – Нечего.
Уин почувствовала, что у нее пересохли губы. Она облизнула их и попыталась заговорить, преодолевая тревожную дрожь.
– У тебя есть ты сам, – прошептала она.
– Ты не знаешь меня. Ты думаешь, что ты меня знаешь, но это не так. То, что я сделал, то, на что я способен… ты и твои близкие, все, что вы знаете о жизни, вы знаете лишь из книг. Если бы ты хоть что-нибудь понимала…
– Заставь меня понять. Расскажи, что в тебе такого ужасного?
Меррипен покачал головой.
– Тогда перестань мучить нас обоих, – сказала она дрожащим голосом. – Оставь меня или отпусти.
– Я не могу! – зло бросил он ей в ответ. – Проклятие, я не могу. – И, не дав ей сказать ни слова, он поцеловал ее.
Сердце ее бешено билось, и она открылась ему навстречу с тихим стоном отчаяния. Ноздри ее наполнил легкий запах дыма, запах мужчины, его особый запах осенней земли. Он овладел ее ртом с жадностью, его язык проник глубоко, обыскивая недра ее рта. Они оба стояли на коленях, Уин приподнялась, чтобы прижаться к нему всем телом, еще теснее, еще крепче. Как ей хотелось почувствовать его кожей, почувствовать под ладонями крепость его мышц.
Желание разгорелось ярким пламенем, и в этом огне не было места рассудочности. Если бы только он повалил ее на пол прямо здесь, прямо сейчас, и овладел ею! Она представила, как принимает его в себя, и покраснела. Она извивалась от жара. Он прижался губами к ее горлу, и она откинула голову, подставляя шею поцелуям. Он отыскал губами то место, под которым бился ее пульс, и лизнул чувствительное место, заставив ее вскрикнуть.
Уин взяла в ладони его лицо, ощущая под пальцами жесткую щетину, и направила его губы к своим губам. Она опьянела от наслаждения. Она ничего не видела вокруг себя, в этот миг она жила лишь ощущениями.
– Кев, – прошептала она между поцелуями, – я люблю тебя так долго…
Он закрыл ей рот поцелуем, словно хотел заставить замолчать не только ее, но и само это чувство. Он пил сладость ее рта, он целовал ее так, словно хотел выпить до дна. Она прижималась к нему, напрасно пытаясь сдержать дрожь, сгорая в пламени желания. Он был всем, чего она когда-либо хотела от жизни, всем, в чем она нуждалась сейчас и будет нуждаться впредь.
Но она невольно вскрикнула, когда он оттолкнул ее, прервав столь желанный, столь необходимый ей телесный контакт.
Долгое время они оба не шевелились, оба пытались взять себя в руки. И когда огонь желания поутих, Уин услышала, как Меррипен хрипло сказал:
– Я не могу быть с тобой наедине. Этого больше не случится.
Со злостью Уин подумала о том, что ситуация стала тупиковой. Меррипен отказывался признать свое чувство к ней и не желал объяснить причины своего отказа. Неужели он не понимал, что она заслуживает хотя бы этой меры доверия?
– Хорошо, – сжав губы, процедила она.
Когда Меррипен поднялся и протянул ей руку, она нетерпеливо отшвырнула ее.
– Мне не нужна твоя помощь. – Она принялась отряхивать юбку. – Ты совершенно прав, Меррипен. Нам не следует бывать наедине, поскольку результат абсолютно предсказуем: ты даешь мне авансы, я откликаюсь, а потом ты меня отталкиваешь. Я не детская игрушка, чтобы меня таскали взад-вперед на веревочке, Кев.
Он поднял ее шляпку и протянул ей.
– Я знаю, что ты не…
– Ты говоришь, что я тебя не знаю! – в гневе произнесла она. – Очевидно, тебе не приходило в голову, что и ты меня не знаешь. Ты считаешь, что отлично знаешь, кто я такая, верно? Но за два последних года я изменилась. Ты бы по крайней мере мог предпринять попытку выяснить, какой женщиной я стала. – Она направилась к концу коридора, выглянула, чтобы убедиться, что все спокойно, и вышла в широкий проход.
Меррипен последовал за ней.
– Куда ты идешь?
Взглянув на него, Уин с удовлетворением отметила, что выглядит он таким же взъерошенным и несчастным, какой, должно быть, выглядела она.
– Я ухожу. Я слишком рассержена, чтобы наслаждаться осмотром экспонатов.
– Ты не туда пошла.
Уин молчала, пока Меррипен выводил ее из Хрустального дворца. Она никогда еще не чувствовала себя настолько не в своей тарелке. Ее родители всегда называли раздражительность продолжением хандры, но Уин недоставало опыта, чтобы понять, что ее раздражительность имеет иной источник. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что Меррипен тоже изрядно раздражен и взволнован.
Ее раздражало то, что он молчит. Ее также раздражало, что он без усилий идет с ней вровень, а ведь она почти бежала, и, когда дыхание ее сбилось, он продолжал дышать все так же размеренно и глубоко.
Только когда они подошли к «Ратледжу», Уин нарушила молчание. Ей было приятно то, что голос ее звучал так невозмутимо:
– Я пойду навстречу твоим желаниям, Кев. Отныне и впредь наши отношения будут исключительно платоническими и дружескими. И ничего больше. – Она задержалась на первой ступени и посмотрела на него с печальной серьезностью. – Мне выпала редкая возможность… еще один шанс в жизни. И я не намерена упускать свой шанс. Я не собираюсь растрачивать свою любовь на человека, который ее не хочет и не нуждается в ней. Я больше не буду тебя беспокоить.
* * *
Когда Кэм вошел в спальню их с Амелией апартаментов, он застал жену склонившейся над громадной кипой свертков и коробок, полных всяких дамских штучек, украшенных шелками и лентами. Она обернулась к нему с виноватой улыбкой. Сердце ее, как всегда, затрепетало при виде мужа. На нем была рубашка без воротника, распахнутая у ворота. Тело его было исполнено какой-то кошачьей гибкой грации, а лицо – чувственной мужественной красоты. Не так давно она и представить не могла, что будет чьей-то женой, не говоря уже о том, чтобы быть женой такого потрясающего мужчины.
Он скользнул по ней взглядом, по розовому бархатному халату, который сейчас был распахнут, открывая взгляду тонкую рубашку и обнаженные бедра.
– Я вижу, что поход по магазинам увенчался успехом.
– Не знаю, что на меня нашло, – немного виновато сказала Амелия. – Ты знаешь, что я никогда не была транжирой. Я хотела купить всего лишь несколько носовых платков и пару чулок. Но… – Она виновато пожала плечами, кивнув на гору покупок. – Похоже, сегодня мной овладела страсть к приобретательству.
На смуглом лице его блеснула белозубая улыбка.
– Я уже говорил тебе, любовь моя, чтобы ты тратила столько, сколько твоей душе угодно. Ты не можешь сделать меня нищим, даже если очень постараешься.
– Я и для тебя купила несколько вещей, – объявила она, порывшись в кипе. – Пару шейных платков, книги, французское мыло для бритья… хотя я собиралась посоветоваться с тобой.
– О чем посоветоваться? – Кэм подошел к ней со спины и поцеловал в шею.
Амелия затаила дыхание, почувствовав горячую влагу его рта, и почти забыла, о чем хотела сказать.
– По поводу бритья, – слабым голосом сказала она. – Бороды входят в моду. Думаю, тебе стоит попробовать отпустить бородку. Она тебе пойдет и… – Голос у нее сорвался, когда он принялся прокладывать дорожку из поцелуев по ее шее вниз.
– Тебе, возможно, будет щекотно, – пробормотал Кэм и засмеялся, когда по телу ее прокатилась дрожь.
Нежно развернув ее к себе лицом, он посмотрел Амелии в глаза. Он какой-то другой сегодня, подумала она. Она увидела в его взгляде беззащитность, которой не было прежде.
– Кэм, – осторожно спросила она, – у вас с Меррипеном все прошло удачно?
Взгляд его был нежен, но при этом в глазах его вспыхнуло радостное возбуждение.
– Вполне удачно. У меня есть секрет, мониша. Хочешь, расскажу? – Он привлек ее к себе, обнял и начал шептать на ухо.
Глава 12
В тот вечер у Кева было отвратительное настроение по целому ряду причин. И главной причиной его плохого настроения был тот факт, что Уин начала осуществлять свою угрозу. Она вела себя с ним по-дружески. Вежливая, любезная, чертовски милая. И не в его положении было возражать против такого обращения, поскольку именно этого он и добивался. Но он не ожидал, что кое-что будет мучить его сильнее, чем томные взгляды, которые бросала на него Уин раньше. Ее безразличие оказалось куда страшнее ее любви.
Хатауэи собрались за столом в небольшой столовой, отпуская шуточки по поводу тесноты. Впервые за несколько лет они смогли поужинать все вместе: Кев, Лео, Амелия, Уин, Поппи и Беатрикс, а еще Кэм, мисс Маркс и доктор Харроу.
Хотя мисс Маркс и пыталась возражать, они настояли на том, чтобы она ужинала с семьей.
– В конце концов, – со смехом сказала Поппи, – как еще мы должны научиться хорошим манерам за столом? Кто-то должен спасать нас от самих себя.
Мисс Маркс уступила, хотя было ясно, что она предпочла бы находиться где угодно, но не здесь. Она постаралась занять как можно меньше места, узенькая бесцветная фигурка, зажатая между Беатрикс и доктором Харроу. Гувернантка редко отрывала взгляд от тарелки, разве что когда говорил Лео. Несмотря на то что глаза ее отчасти были скрыты под очками, Кев подозревал, что в них нет ничего, кроме неприязни к брату ее подопечных.
Похоже, мисс Маркс и Лео обнаружили друг в друге наглядное воплощение того, что каждый из них больше всего не любил в людях. Лео терпеть не мог людей, лишенных чувства юмора, и людей с менторскими замашками и сразу взял привычку называть гувернантку Сатаной в юбке. А мисс Маркс, со своей стороны, терпеть не могла повес. И чем они были обаятельнее, тем сильнее она их презирала.
За ужином разговоры в основном крутились вокруг клиники доктора Харроу, которую Хатауэи считали чудесным предприятием. Женщины до тошноты лебезили перед доктором, восторгаясь каждой произнесенной им банальностью, открыто восхищаясь им.
Кев невзлюбил доктора с первого взгляда, хотя он не мог бы сказать с точностью, сама ли личность доктора так ему не нравилась или все дело было в том, что на кону стояли предпочтения Уин.
Было бы искушением презирать доктора за его лицемерное совершенство, за льстивые и угодливые манеры, если бы в улыбке его не проглядывал ироничный ум, если бы не неподдельный интерес к собеседнику, если бы не ощущение, что он ни одного комплимента в свой адрес не воспринимает всерьез. Очевидно, Харроу нес громадную ответственность на своих плечах: на кону стояла жизнь его пациентов, и при этом он не выглядел слишком обремененным этой ношей. Он был одним из тех людей, кто легко вписывается в любую компанию и легко приноравливается к любым обстоятельствам.
Пока остальные с аппетитом ели и разговаривали, Кев почти ничего не ел и говорил лишь тогда, когда ему задавали вопросы о состоянии дел с поместьем Рамзи. Исподволь он наблюдал за Уин, не в силах разгадать, что она на самом деле чувствовала к этому доктору. Она вела себя с доктором со своей обычной сдержанностью, и по лицу ее ничего нельзя было определить. Но когда они встречались взглядами, можно было определить безошибочно, что этих двоих что-то связывало. И, что было для Кева тяжелее всего, в глазах доктора он видел лишь призрачную тень того, что испытывал к ней он, Кев.
Где-то на середине этого милого до отвращения ужина Кев заметил, что сидевшая во главе стола Амелия вела себя необычно тихо. Он пристально взглянул на нее и заметил, что она была бледна и на щеках ее выступила испарина. Поскольку она сидела по левую руку от него, он наклонился и шепотом спросил:
– В чем дело?
Амелия рассеянно на него посмотрела.
– Я заболела, – прошептала она, сглатывая слюну. – Чувствую себя так… О, Меррипен, помоги мне выйти из-за стола.
Ни слова не говоря, Кев отодвинул свой стул, встал и помог ей подняться.
Кэм, сидевший на другом конце длинного стола, встрепенулся.
– Амелия?
– Ей нездоровится, – сказал Кев.
Кэм в одно мгновение оказался рядом. Лицо его исказилось от тревоги. Он поднял Амелию на руки и, не внимая ее протестам, вынес из комнаты. Глядя на них, можно было подумать, что Амелия серьезно ранена, а не страдает от, вероятно, обычного несварения.
– Возможно, я могу помочь, – тактично предложил свои услуги доктор Харроу и, не дожидаясь согласия, опустил салфетку на стол и прошел следом за ними.
– Благодарю вас, – сказала Уин. – Я так рада, что вы оказались здесь.
Кев едва сдержался, чтобы не заскрежетать зубами от ревности, когда Харроу вышел из комнаты.
После этого у Хатауэев пропал аппетит, и, оставив еду на столе, все отправились в гостиную, чтобы там дождаться вердикта врача о том, что стряслось с Амелией. Ждать пришлось долго.
– Что с ней могло случиться? – жалобно протянула Беатрикс. – Она никогда не болеет.
– С ней все будет в порядке, – успокоила ее Уин. – Доктор Харроу отлично о ней позаботится.
– Может, мне стоит зайти к ним? – спросила Поппи. – Узнаю, как она.
Но тут на пороге гостиной появился Кэм. Он выглядел смущенным и удивленным, его глаза горели. Похоже, он искал слова. И тут он широко улыбнулся, несмотря на усилия сдержать улыбку.
– Не сомневаюсь, что у гаджо есть более тактичные выражения для этого, но я скажу просто: Амелия беременна.
Эта новость была принята радостными возгласами.
– Что сказала Амелия? – спросил Лео.
Кэм усмехнулся.
– Что-то насчет того, что это создаст неудобства.
Лео тихо засмеялся.
– Дети всегда создают неудобства. Но ей должно очень понравиться то, что теперь ей будет кого наставлять, а то ведь сестры выросли.
Кев наблюдал за Уин с противоположного угла комнаты. Его не удивило то задумчиво-грустное выражение, что появилось у нее на лице при этом радостном известии. Если бы у него были сомнения относительно того, хочет ли Уин иметь своих детей, то теперь эти сомнения точно рассеялись. Он смотрел на нее и чувствовал, как что-то теплое и густое поднимается в нем, с каждой секундой становясь все гуще, все отчетливее, пока не понял, что это было. Он был возбужден, тело его готово было дать ей то, чего она так хотела. Он так хотел держать ее в объятиях, любить ее, наполнить своим семенем. Реакция была столь варварской, столь неподобающей, что он едва не умер от стыда.
И наверное, почувствовав его взгляд, Уин посмотрела на него так, словно видела его насквозь, видела этот жар внутри его. А потом быстро отвела глаза.
Извинившись, Кэм вернулся к Амелии, которая сейчас уже сидела на краю постели. Доктор Харроу вышел из спальни, чтобы дать им возможность побыть вдвоем.
Кэм закрыл дверь и прислонился к ней спиной, лаская взглядом хрупкую, натянувшуюся как струна Амелию. Он мало разбирался в этих вопросах. Как у цыган, так и у гаджо беременность и рождение детей находились строго в ведении женщин. Но он точно знал, что жена его чувствует себя крайне неуверенно и тревожно в ситуациях, над которыми не властна. Он также знал, что женщины в ее положении нуждаются в поддержке и нежности. А у него и того и другого для нее было в избытке.
– Нервничаешь? – тихо спросил Кэм, приблизившись к ней.
– О нет, ни капельки. Это обычные обстоятельства, которых только следовало ожидать после… – Амелия замолчала и лишь тихонько вскрикнула, когда он сел рядом и заключил ее в объятия. – Да, я немного нервничаю. Хотела бы я… Хотела бы я, чтобы мама была жива, чтобы я могла с ней поговорить.
Ну конечно, Амелии нравилось все держать под контролем, чувствовать себя хозяйкой положения и компетентным специалистом в чем бы то ни было. Но весь процесс вынашивания ребенка будет сопровождаться все возрастающей зависимостью и беспомощностью вплоть до финальной стадии, когда природа целиком возьмет на себя бразды правления.
Кэм прижался губами к ее темной блестящей макушке, от которой пахло розовым маслом. Он начал массировать ей плечи так, как она это любила.
– Мы найдем какую-нибудь опытную женщину, с которой ты могла бы поговорить. Возможно, леди Уэстклифф. Тебе она нравится, и, видит Бог, она выложит тебе все без утайки. И с учетом того, что тебе предстоит… ты позволишь мне позаботиться о тебе, побаловать тебя, давать тебе все, что ты захочешь? – Он почувствовал, как она немного расслабилась. – Амелия, любовь моя, – пробормотал он, – я так давно этого хотел.
– Правда? – Она улыбнулась и тесно прижалась к нему. – И я тоже. Хотя я надеялась, что это произойдет в более удобное время, когда дом в имении будет закончен, когда Поппи обручится с кем-нибудь, когда все в семье уляжется…
– Поверь мне, с твоей семьей удобное время не наступит никогда. – Кэм уложил ее на кровать рядом с собой. – Какая чудная получится из тебя мамочка – маленькая, хорошенькая, – шептал он ей, ласково баюкая в руках. – С твоими голубыми глазами, с твоими розовыми щеками и круглым животиком, в котором растет мой ребенок…
– Когда я стану большой, надеюсь, ты не начнешь важничать и указывать на меня как на доказательство твоей плодовитости.
– Я уже это делаю, мониша.
Амелия посмотрела в его смеющиеся глаза.
– Не могу представить, как это произошло.
– Разве я не объяснил тебе, как это происходит, в нашу первую брачную ночь?
Она засмеялась и обхватила его шею руками.
– Я говорю о том, что принимала меры предосторожности. Все эти бесконечные чашки с отвратительного вкуса чаем. И все закончилось тем, что я забеременела.
– Цыганская кровь, – сказал он, словно это все объясняло, и страстно ее поцеловал.
Когда Амелия почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы выйти в гостиную и попить чаю с сестрами, мужчины отправились вниз, в специальную комнату отеля, где находился клуб для джентльменов. Несмотря на то что это помещение предназначалось для использования исключительно гостями отеля, клуб стал весьма популярным среди лондонских высших кругов. Пэры королевства пользовались возможностью в неформальной обстановке встречаться в клубе с влиятельным иностранцами, предпочитающими останавливаться в «Ратледже».
Потолок, отделанный панелями из розового дерева, был довольно низким. Ощущение уюта придавали этому клубу и мягкие пушистые ковры. В сводчатых глубоких нишах, расположенных в углах помещений, было достаточно места, чтобы, уединившись, почитать, выпить или поговорить с кем-то наедине. В главном зале стояли обитые бархатом кресла. На столах лежали коробки с сигарами и газеты. Слуги бесшумно перемещались по помещению, разнося бренди и бокалы с портвейном.
Устроившись в одной из таких ниш, Кев заказал бренди.
– Да, мистер Меррипен; – сказал слуга, угодливо поклонившись.
– Какой вышколенный персонал, – заметил доктор Харроу. – Я нахожу весьма похвальным то, что они ко всем гостям относятся с равной почтительностью.
Кев искоса на него посмотрел.
– А вы считаете, что должно быть иначе?
– Могу предположить, что джентльмен с вашим происхождением не обслуживается с таким же рвением в каждом заведении, в котором вы бываете.
– Я нахожу, что большинство заведений уделяют больше внимания качеству одежды посетителя, а не оттенку его кожи, – спокойно сказал Кев. – Обычно то, что я цыган, никого не отталкивает, пока я готов платить по счетам.
– Разумеется, – смутился Харроу. – Мои извинения. Обычно я не веду себя так бестактно, Меррипен.
Кев коротко кивнул ему в знак того, что не обиделся. Харроу обернулся к Кэму, желая сменить тему разговора.
– Надеюсь, вы позволите мне рекомендовать моего коллегу для ухода за миссис Рохан в течение того времени, пока вы намерены оставаться в Лондоне. Я знаком со многими лондонскими врачами, и среди них немало превосходных специалистов.
– Я был бы вам за это признателен, – сказал Кэм, принимая бренди из рук слуги. – Хотя я подозреваю, что мы не задержимся в Лондоне надолго.
– Мисс Уинифред, кажется, очень любит детей, – задумчиво проговорил Харроу. – С учетом ее состояния здоровья ей повезло, что у нее будут племянницы и племянники, с которыми она сможет вволю понянчиться.
Все трое мужчин повернули к нему головы. Кэм замер, не успев донести бренди до рта.
– Ее состояние здоровья?
– Я имею в виду ее неспособность иметь своих детей, – уточнил Харроу.
– Что вы, черт возьми, имеете в виду, Харроу? – спросил Лео. – Разве мы все не поем дифирамбы лично вам за то, что вы чудесным образом ее излечили?
– Она действительно выздоровела, милорд. – Харроу задумчиво насупил брови, уставившись в бокал с бренди. – Но здоровье ее все равно всегда будет оставаться отчасти хрупким. По моему мнению, ей не следует даже пытаться забеременеть. Скорее всего она не сможет родить и умрет.
Этот приговор был встречен гробовым молчанием. Даже Лео, который всегда делал вид, что ему все нипочем, не смог скрыть свою реакцию.
– Вы сообщили об этом моей сестре? – спросил он. – Потому что она ясно дала мне понять, что рассчитывает выйти замуж и иметь детей.
– Разумеется, я обсуждал с ней эту тему, – ответил Харроу. – Я сказал ей, что, если она выйдет замуж, ее муж должен согласиться с тем, что их союз будет бездетным. – Харроу сделал паузу. – Однако мисс Хатауэй еще не вполне готова принять эту мысль. Со временем я надеюсь убедить ее приблизить ожидания к реальности. – Харроу едва заметно улыбнулся. – В конце концов, материнство не является необходимым условием счастья для каждой женщины, что бы по этому поводу ни говорило общество.
Кэм пристально смотрел на доктора.
– Моя невестка едва ли будет довольна такой судьбой.
– Да. Но жизнь мисс Хатауэй будет дольше и качественнее, если она останется бездетной. И она, уверяю вас, научится принимать жизнь такой, какая она есть. В этом ее сила. – Харроу пригубил бренди и продолжил: – Возможно, мисс Хатауэй самой природой не предназначено рожать детей, и дело не в скарлатине, которой она переболела. Такая узкая кость, такие изящные формы. На нее, безусловно, приятно смотреть, но, согласитесь, такое сложение едва ли подходит для целей деторождения.
Кев залпом осушил бокал с бренди. Янтарная жидкость обожгла горло. Он отодвинул стул и встал. Он должен уйти, ибо больше не в силах выносить близкое присутствие этого ублюдка. Упоминание об «узкой кости» Уин было последней каплей. Хрипло пробормотав извинения, Меррипен вышел из отеля на улицу, в ночь. Он шел, вдыхая промозглый сырой воздух, полный ядовитых испарений города. Господи, как ему хотелось поскорее убраться отсюда! Он хотел увезти Уин с собой в деревню, туда, где воздух свеж, где можно дышать полной грудью. Подальше от лощеного доктора Харроу, чья искушенная светскость внушала Меррипену отвращение и страх. Всем существом Кев чуял в нем опасность. Опасность не для себя, а для Уин.
Но и с ним, с Кевом, Уин тоже не была в безопасности.
До недавней исповеди Шури, вдовой недоброй памяти цыганского барона, Кев всегда считал, что его мать умерла при родах. Он и сейчас продолжал так считать, не торопясь признать Кэма своим единокровным братом. Кев содрогнулся при мысли о том, что он может убить Уин своей плотью, своим семенем, что даст росток внутри ее, станет разрастаться, пока…
О том, что будет дальше, Кев боялся думать. Больше всего на свете он боялся причинить ей боль. Потерять Уин.
Кев хотел поговорить с ней, послушать ее, помочь ей как-то примириться с теми ограничениями, которые наложила на нее природа. Но он сам выставил между ними барьер, и он не осмеливался через него переступить. Потому что, если Харроу был недочеловеком потому, что в нем рассудочность подменяла чувства, потому что в нем не было живого огня, то Кев был недочеловеком потому, что огня в нем было слишком много. Так много, что этот огонь грозил спалить не только его самого, но и Уин. Кев чувствовал слишком остро, он слишком сильно ее хотел.
Так сильно, что мог ее убить.
Когда вечер сменился ночью, Кэм зашел к Меррипену в номер. Кев только что вернулся с прогулки, и влажная дымка вечернего тумана все еще окутывала его сюртук и волосы.
Услышав стук в дверь, Кев открыл и, не приглашая гостя пройти, хмуро спросил, стоя на пороге:
– Что еще?
– Я поговорил с Харроу без посторонних, – сказал Кэм с каменным лицом.
– И что?
– Он хочет жениться на Уин. Но в его намерения не входит консумировать этот брак. Она еще этого не знает.
– Вот проклятие, – пробормотал Кев. – Она станет очередным экспонатом его коллекции изящных вещиц. Она будет хранить целомудрие, в то время как он…
– Я не слишком хорошо ее знаю, – перебил его Кэм, – но не думаю, что она согласилась бы на такие условия. Особенно если ты предложишь ей альтернативу, фрал.
– Существует только одна альтернатива – не выходить за него и продолжать жить со своей семьей.
– Нет, есть и другой выход. Ты мог бы предложить ей выйти за тебя замуж.
– Это невозможно.
– Почему?
Кев почувствовал, что лицо его горит.
– Я не смогу сохранять с ней целомудрие. Я на это не способен.
– Существуют способы предупредить зачатие.
Кев презрительно хмыкнул:
– Тебе помогли меры предосторожности, не так ли? – Он устало потер лицо. – Ты знаешь, что у меня есть и другие причины, по которым я не могу сделать ей предложение.
– Я знаю, как ты когда-то жил, – сказал Кэм, осторожно подбирая слова. – Я понимаю твой страх причинить ей вред. Но несмотря на это, мне трудно поверить, что ты действительно позволишь ей выйти замуж за другого мужчину.
– Я позволю ей сделать это, если так будет лучше для нее.
– И ты действительно считаешь, что Уинифред Хатауэй заслуживает такого мужа, как доктор Харроу?
– Лучше такой, как он, – выдавил Кев, – чем такой, как я.
Несмотря на то что лето еще не наступило, на семейном совете было принято решение отправиться в Гемпшир, не дожидаясь окончания сезона. Самым серьезным доводом в пользу раннего отъезда в деревню было, конечно, состояние Амелии, которой свежий воздух был жизненно необходим. И конечно, Уин и Лео хотели посмотреть, как изменилось за время их отсутствия поместье Рамзи. Но справедливо ли лишать Поппи и Беатрикс светских развлечений сезона? Как ни странно, ни та ни другая возражать против отъезда не стали. Более того, обе решительно заявили, что не хотят оставаться в Лондоне.
От Беатрикс никто иного и не ожидал – ей куда больше нравилось читать, возиться с живностью и резвиться на природе, где она чувствовала себя свободной и счастливой. Но Лео был удивлен тем, что Поппи, которая не делала тайны из того, что поставила себе цель как можно скорее найти себе мужа, тоже выразила желание уехать из столицы.
– Я уже успела оценить все перспективы этого сезона, – мрачно сообщила она Лео, когда ехала с братом по Гайд-парку в открытом экипаже. – Ни один из потенциальных ухажеров не стоит того, чтобы ради них торчать в Лондоне.
Беатрикс сидела напротив брата. На коленях она держала хорька по кличке Хитрец. Мисс Маркс сидела напротив своих воспитанниц возле окна. Она жалась в угол, стараясь держаться как можно дальше от Лео. Нацепив на нос очки, мисс Маркс пристально смотрела в окно, делая вид, что ее очень интересует пейзаж.
Лео редко доводилось сталкиваться с такими особами. Колючая, бледная, вся состоящая из острых углов, с противоестественно прямой спиной, словно в нее воткнули кол, эта молодая женщина представлялась ему инопланетянкой. Откуда в этой особе столько ненависти к противоположному полу?
Лео не сомневался в том, что Кэтрин Маркс ненавидит мужчин. За это Лео не стал бы ее осуждать, поскольку имел неплохое представление о недостатках сильного пола, к коему сам принадлежал. Но мисс Маркс и женщин не слишком любила. Похоже, только со своими воспитанницами Поппи и Беатрикс мисс Маркс чувствовала себя раскованно. Они отзывались о ней как о женщине необыкновенно умной и временами потрясающе остроумной. И еще они говорили, что у нее чудесная улыбка.
Лео с трудом представлял себе, как эти вечно поджатые маленькие губки мисс Маркс могут растянуться в улыбке. Он не был даже уверен в том, что у нее имелись зубы, поскольку никогда их не видел.
