Текст книги "Развод с альфой. Школа для его отречённых наследников (СИ)"

Автор книги: Лия Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Дам.

– Посмотрим.

Он почти усмехнулся, но без веселья.

– Ты теперь всегда будешь отвечать так?

– Пока это самый безопасный ответ.

В доме Харта их встретили взглядами.

Большой зал, где вчера Эйру разводили перед всей стаей, сегодня казался ещё холоднее. Возможно, потому что она вошла в него не растерянной женщиной, очнувшейся в чужой жизни, а хозяйкой школы, от которой пахло дымом, мокрой шерстью дорожного плаща и упрямством. Людей было меньше, чем на Совете, но достаточно, чтобы любое слово тут же стало слухом: Орман, ещё двое старейшин, казначей с острым носом и потными руками, несколько представителей старших родов, писец, стража.

И Вирена.

Она стояла у окна в тёмно-синем платье, без дорожного плаща, с гладко убранными волосами. На её лице лежала бледность бессонной ночи, но выглядела она не виноватой, а оскорблённой. Мягко оскорблённой. Так, чтобы каждому захотелось защитить её от грубых обвинений.

Эйра почти восхитилась мастерством.

Вирена подняла глаза, и на миг их взгляды встретились. Ночной ненависти больше не было. Только печаль, усталость и ровно столько обиды, сколько нужно женщине, которую «несправедливо подозревают».

– Эйра, – сказала она тихо. – Я рада, что ты не пострадала.

Эйра остановилась в центре зала.

– Как и сарай?

Кто-то из старейшин резко вдохнул. Вирена вздрогнула, очень красиво, почти незаметно, и опустила ресницы.

– Я понимаю, что ты потрясена. После такого испуга легко видеть врагов там, где их нет.

Эйра посмотрела на Ровена. Он стоял рядом с местом альфы, но пока не садился. Лоскут ткани в кожаном мешочке лежал на столе перед писцом.

– Начнём, – сказал он.

Казначей тут же поднялся.

– Альфа, прежде всего должен заявить: действия Гарса были чрезмерны, но связаны исключительно с неясностью положения детей. Документы о передаче школы госпоже Эйре не содержали прямого указания на детей, временно находившихся там по старому распоряжению…

– По чьему распоряжению? – перебила Эйра.

Казначей неприятно моргнул.

– Я не закончил.

– А я не люблю, когда детей называют приложением к зданию.

Орман постучал пальцами по подлокотнику.

– Эйра Солл, ты приглашена сюда как свидетельница, а не обвинитель.

– Я хозяйка школы, где был поджог. И взрослый человек, который вынес детей из запертой кладовой. Если это делает меня неудобной свидетельницей, придётся потерпеть.

Вирена тихо вздохнула. Очень вовремя.

– Никто не спорит, что ты проявила участие, – сказала она. – Но, Эйра, давай будем честны. Ты пережила тяжёлый развод. Вчера ты потеряла положение, дом, имя. Ночью рядом с тобой проявился древний знак, который мог повлиять на чувства. А потом случился пожар. Разве нельзя допустить, что ты увидела мой герб там, где был просто похожий узор?

– Можно. Поэтому я и принесла ткань.

Писец развернул лоскут на светлой доске. В зале стало тише. Опалённый край, серебристая нить, изогнутая ветвь, птица с раскрытым крылом. Герб дома Мор.

Один из старейшин кашлянул.

– У дома Мор много слуг. Ткань могла принадлежать кому угодно.

– Слуги дома Мор носят дорогую вышивку серебряной нитью? – спросила Эйра.

Вирена подняла голову. Глаза у неё блестели, но слёз не было.

– У меня пропал дорожный плащ, – сказала она.

Ровен медленно повернулся к ней.

– Когда?

– Вчера вечером. После возвращения от школы. Я решила, что его унесли по ошибке со свёртками. Не стала говорить, потому что всем было не до потерянного плаща.

Эйра почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Конечно. Объяснение было готово. Не слишком идеальное, но достаточное, чтобы посеять сомнение.

– Как удобно, – сказала она.

Вирена побледнела сильнее.

– Ты правда думаешь, что я могла поджечь сарай с детьми рядом?

– Я думаю, что кто-то пришёл ночью к школе, где находятся дети, которых Совет пытался спрятать. Этот кто-то оставил ткань с твоим гербом и убежал к лесу. А ещё я думаю, что слухи о «опасной школе» пошли от служанки дома Мор ещё до пожара.

– Слухи? – Вирена горько улыбнулась. – Эйра, вся стая говорит о знаке. Разве мой дом виноват, что люди боятся древней силы? Или ты хочешь запретить им говорить?

Орман поднялся.

– Достаточно. Мы видим очевидное: прямых доказательств вины госпожи Вирены нет. Есть обрывок ткани, происхождение которого можно объяснить, и слова женщины, которая находится в тяжёлом эмоциональном положении после расторжения брака. Совет не может принимать решения на основании ревности.

Ревности.

Вот оно.

Слово было брошено не громко, но точно. Оно сразу изменило смысл всего: поджог стал не нападением, а сценой между бывшей и будущей женой. Дети исчезли за удобной женской ссорой. Школа превратилась в декорацию. Вирена – в жертву подозрений.

Эйра почувствовала, как зал качнулся от ярости, но не позволила себе повысить голос. Именно этого они ждали.

– Старейшина Орман, – сказала она медленно. – Если бы я ревновала, я пришла бы сюда говорить о Ровене. Но я говорю о детях, которых прятали, о смотрителе Гарсе, о пропавших списках, о поджоге и о знаке, который вы вчера узнали у моих ворот.

Орман застыл.

Ровен посмотрел на него.

– Узнал? – спросил он.

Вирена резко перевела взгляд на старейшину, но тот уже не мог отступить без следа.

– Я предположил, – сухо сказал Орман. – Древние линии имеют множество знаков.

– Вы сказали Вирене, что школа пробудила линию первых альф, – продолжила Эйра. – И что если дети признают меня хозяйкой, Совет не сможет просто забрать их. Это были ваши слова.

В зале стало так тихо, что стало слышно, как царапает пером писец, не решаясь остановиться.

Ровен шагнул к Орману.

– Ты это сказал?

Старейшина молчал. Вирена вдруг вмешалась:

– Он был потрясён. Мы все были. Эйра, зачем ты выворачиваешь каждую фразу так, будто вокруг заговор?

– Потому что вокруг детей действительно заговорили слишком много людей, которые раньше делали вид, что их не существует.

Эйра повернулась к Ровену.

– Вы хотели расследование. Начните не с Вирены. Начните со списков. Кто вычеркнул Тайра и Лиса? Кто распорядился держать Миру до первой луны? Кто назначил Гарса? Кто решил, что дети должны ждать решения Совета в запертой кладовой? И кто вчера первым назвал школу опасной?

Ровен смотрел на неё, и в его лице снова боролось слишком многое: долг, власть, злость на Совет, раздражение на неё, вина перед детьми, недоверие к Вирене, которое он ещё не хотел назвать вслух. Он действительно оказался между двумя женщинами, но не так, как хотели представить старейшины. Не между бывшей и будущей. Между красивой ложью, которую удобно оставить, и неприятной правдой, которая требовала разрушить привычный порядок.

– Гарса привести, – сказал он наконец.

Казначей побледнел.

– Альфа, он задержан и ещё не…

– Привести.

Когда Гарса ввели, он выглядел хуже, чем ночью: помятый, злой, с запавшими глазами. Но едва увидел Вирену, тут же отвёл взгляд. Эйра заметила. Ровен тоже.

Допрос был коротким и тяжёлым. Гарс пытался ссылаться на казначея, казначей – на старые распоряжения, Орман – на необходимость скрыть «нестабильную силу» до первой луны. Имя Вирены не звучало. Никто не произносил его прямо. Но вокруг неё словно выстраивали стену из недомолвок.

– Кто сказал тебе приехать за детьми в ночь после знака? – спросил Ровен.

Гарс молчал.

– Казначей?

– Я действовал по своему разумению.

– У тебя его недостаточно, чтобы решиться без приказа.

В зале кто-то неловко кашлянул. Эйра впервые за всё утро увидела, как у Вирены напряглись пальцы.

Гарс поднял голову.

– В нижней слободе говорили, что школа опасна. Я решил, что детей нужно увезти до беспорядков.

– Кто говорил?

– Все.

– И всё же началось откуда-то.

Гарс снова опустил глаза.

Вирена шагнула вперёд.

– Ровен, ты допрашиваешь его так, будто он враг стаи. Он служил казначею много лет. Да, он ошибся. Да, был груб. Но неужели теперь каждый, кто испугался знака, станет преступником?

Голос её дрогнул на последнем слове. Красиво. Достаточно, чтобы двое старейшин смягчились лицом.

Ровен посмотрел на неё.

– Я сам решу, кто станет преступником после проверки.

Вирена замерла, будто он ударил её не словом, а холодом.

– Ты мне не веришь?

Вопрос прозвучал тихо, почти интимно, и оттого особенно неуместно в зале. Эйра отвернулась к окну, чтобы не видеть, как прежняя власть Вирены пытается вернуть себе место. Ей не хотелось знать, что ответит Ровен. И одновременно хотелось слишком сильно.

– Сейчас я верю фактам, – сказал он.

Это было не признание вины Вирены. Не защита Эйры. Но для зала прозвучало почти как разрыв красивой ткани.

Вирена медленно выпрямилась.

– Тогда я прошу Совет зафиксировать: бывшая жена альфы публично обвиняет меня без доказательств, опираясь на обрывок пропавшего плаща и слухи служанок. Если завтра кто-нибудь бросит камень в мой дом, ответственность будет и на ней.

– Запишите, – сказала Эйра.

Писец растерянно посмотрел на неё.

– Что?

– Запишите и это. А рядом запишите, что я требую проверить дом Мор на предмет пропавшего плаща, опросить служанку, которая распространяла слухи, поднять ведомости детей и временно запретить любым представителям Совета приближаться к школе без моего согласия и письменного приказа альфы.

Орман возмутился:

– Ты не можешь требовать запрета для Совета!

– Могу, если Совет не способен объяснить, почему дети оказались в моей школе запертыми и почему сарай загорелся после того, как знак признал это место.

Ровен посмотрел на писца.

– Записать.

Орман сел так резко, что скрипнуло кресло.

Разбирательство не закончилось победой. Вирену не обвинили. Ормана не сняли. Казначей не признался. Гарс продолжал молчать там, где начиналась настоящая правда. Но Эйра вышла из зала не с пустыми руками. В протоколе остались её требования. Ровен при всех приказал поднять списки и проверить дом Мор. Школу временно признали закрытой для посещений без разрешения хозяйки и письменного распоряжения альфы.

Вчера это показалось бы невозможным.

Сегодня – недостаточным.

Когда они возвращались, Ровен был мрачен. Эйра чувствовала его раздражение почти кожей. Оно было направлено не только на Совет. На неё тоже. Она сказала слишком много, поставила его в неудобное положение, заставила выбирать при всех, не дала спрятаться за осторожностью. И, кажется, именно это он не мог ей простить так же быстро, как начинал уважать.

– Ты понимаешь, что теперь Вирена станет осторожнее? – сказал он на полпути к школе.

– Значит, раньше была недостаточно осторожна.

– Если она виновна.

– Вы всё ещё добавляете это «если».

– Потому что иначе расследование превратится в расправу.

– А если расследование станет способом дать ей время замести следы?

Ровен резко натянул поводья, и его конь остановился. Эйра тоже остановилась.

– Ты хочешь, чтобы я сейчас, без полного доказательства, объявил виновной женщину, которую сам назвал будущей женой перед стаей?

– Я хочу, чтобы вы хотя бы сами услышали, как это звучит.

Его взгляд стал жёстче.

– Ты думаешь, мне легко?

– Нет. Я думаю, что вам наконец неудобно. И вы путаете это с трудностью.

На этот раз он не ответил. Эйра тронула поводья и поехала дальше первой, хотя дороги почти не знала. Через несколько секунд Ровен догнал её, но больше не заговорил.

У ворот школы их встретил звон колокольчика.

Слабый, хрипловатый, но упрямый звук разнёсся по двору. Лис стоял на крыльце и тянул за верёвочку, которую Вар успел кое-как приладить к башенке. Мира была рядом, Тайр – у ворот, с таким видом, будто за время отсутствия Эйры лично командовал всей обороной.

– Вы вернулись до вечернего колокольчика, – сказал Лис с облегчением.

– Обещала же.

– Тайр сказал, взрослые часто обещают неправильно.

– Тайр иногда слишком много знает о взрослых, – ответила Эйра.

Мальчик смутился, но не стал спорить.

Брана вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

– Пока вас не было, появился ещё один.

– Кто? – насторожилась Эйра.

Брана кивнула в сторону бывшей классной комнаты.

– Мальчишка. Лет девять. Худой, как жердь, грязный, злой и голодный, хотя делает вид, что нет. Сказал, что его зовут Кай. Принёс это.

Она протянула свёрнутый в трубку кусок старой кожи. Эйра взяла его осторожно. Кожа была потёртая, местами потемневшая, перевязанная шнурком. На узле висела маленькая костяная бусина с вырезанным знаком – не Хартов, не Мор, незнакомая ветвь.

– Где он?

– Сидит у доски и делает вид, что ему всё равно, выгонят его или нет.

Эйра вошла в класс.

Мальчик сидел на последней лавке, ближе к окну. Тёмные волосы торчали неровными прядями, на щеке была грязная полоса, колени на штанах протёрты. Он поднял голову сразу, и Эйра увидела глаза – настороженные, быстрые, привыкшие искать выход раньше, чем вход.

– Ты Эйра Солл? – спросил он без приветствия.

Тайр за её спиной возмущённо втянул воздух.

– Госпожа Эйра, – поправил он.

Кай скривился.

– Госпожи не живут в сгоревших школах.

– Некоторые начинают именно с этого, – сказала Эйра.

Мальчик посмотрел на неё внимательнее.

– Мне сказали, ты берёшь тех, кого не берут другие.

– Кто сказал?

– Люди говорят. На рынке. У колодца. В нижней слободе. Одни говорят, ты собираешь опасных детей против альфы. Другие – что ты открыла школу для отречённых. Я решил проверить, какая ложь ближе к правде.

Ровен, вошедший следом, нахмурился.

– Чей ты?

Кай тут же вскочил. Не от уважения – от готовности бежать.

– Ничей.

– Так не бывает.

– Бывает, если ветвь изгнали, дом сожгли по решению Совета, а имя велели не произносить.

В комнате стало тихо. Тайр медленно подошёл ближе к Мире и Лису. Эйра почувствовала, как снова собирается новая ниточка тайны. Изгнанная ветвь. Мальчик с картой. Старый знак на бусине.

– Зачем ты пришёл? – спросила она.

Кай посмотрел на Ровена, потом на Эйру и явно решил говорить ей.

– Потому что мой дед прятался под этой школой, когда его искали люди Совета. Он говорил, что там есть ход. Старый. Ни на одной новой карте его нет. А если у тебя теперь дети с первыми знаками, Совет скоро придёт не через ворота.

Лис испуганно прижался к Мире.

Эйра медленно развязала шнурок и развернула кожу на столе. Это была карта. Грубая, старая, нарисованная выцветшими чернилами. Школа сверху, двор, колодец, сарай, ограда. И ниже – линии подземных ходов, уходящих под западное крыло.

Одна линия заканчивалась кружком.

На нём было написано: «Комната имён».

Ровен подошёл ближе. Его лицо изменилось.

– Этого места не существует.

Кай усмехнулся.

– Поэтому его и не нашли.

Эйра провела пальцем по линии хода. Сердце стучало всё сильнее.

– Где вход?

Кай кивнул на коридор за лестницей.

– За кладовой, где держали детей. Там камень с трещиной в виде волчьего уха. Нажмёшь – откроется.

Мира побледнела.

– Там, где знак?

Эйра посмотрела на Ровена. Он был мрачен, собран и явно встревожен. Но на этот раз не стал говорить, что она не понимает, куда вмешивается. Возможно, понял: она всё равно пойдёт.

– Дети останутся здесь, – сказал он.

– Нет, – неожиданно возразила Мира.

Все посмотрели на неё. Девочка сжала руки, но не отступила.

– Если это про наши имена, я должна видеть.

– Мира… – начала Эйра.

– Я всю жизнь слышала, что мой знак неправильный. Если там написано, кто я, я хочу знать.

Лис поднял руку.

– Я тоже хочу знать, кто я. Кроме дальнего.

Тайр молчал, но его взгляд был красноречивее слов. Он тоже пойдёт. Потому что сын беты слишком долго жил чужими решениями.

Эйра поняла, что не имеет права отнять у них эту правду. Можно защитить от огня, от Гарса, от Вирены. Но нельзя снова закрыть дверь перед теми, чьи имена, возможно, прятали именно за ней.

– Хорошо, – сказала она. – Все идут рядом со мной. Никто не убегает вперёд. Кай показывает вход. Ровен идёт последним.

Альфа поднял брови.

– Последним?

– Да. Чтобы дети не думали, что вы гоните их вниз.

Он хотел возразить. Она видела. Но потом посмотрел на Лиса, на Миру, на Тайра – и кивнул.

Вход действительно оказался за бывшей кладовой.

Камень с трещиной в виде волчьего уха был почти у пола, скрытый за старой доской. Кай нажал на него обеими руками, Тайр помог плечом, и стена с низким глухим звуком сдвинулась внутрь. Из темноты пахнуло холодом, землёй и временем. Лис крепко вцепился в руку Эйры. Мира взяла её за другую. Тайр шёл рядом с Каем, стараясь не показывать, как ему страшно.

Они спустились по узкой лестнице.

Под школой было темно, но не пусто. На стенах тянулись серебристые прожилки, слабые, как следы лунного света в камне. Когда Мира проходила мимо, они вспыхивали чуть ярче. Ровен молчал. Эйра слышала его шаги позади и почему-то чувствовала от этого не угрозу, а тяжёлую опору. Ей не хотелось в этом признаваться даже себе.

Ход привёл к двери.

Дверь была каменной, без ручки, с круглой печатью в центре. На печати – волчья голова и три луча, тот самый знак, что вспыхнул над школой. Мира тихо вдохнула. Серебро на стенах ответило ей слабым сиянием.

– Я не знаю, как открыть, – сказал Кай. – Дед говорил, что дверь открывают те, кого записали внутри.

Лис прижался к Эйре.

– А если нас там нет?

Тайр смотрел на дверь так, будто боялся обратного.

Эйра опустилась рядом с детьми.

– Тогда мы узнаем правду. Какой бы она ни была.

Мира вдруг шагнула вперёд и приложила ладонь к печати. За ней, после короткой паузы, Тайр положил свою руку рядом. Лис посмотрел на Эйру, и она кивнула. Его маленькая ладонь легла ниже остальных.

Камень дрогнул.

Печать вспыхнула серебром, но на этот раз свет был мягче, глубже. Дверь медленно раскрылась внутрь, открывая круглую комнату с каменными стенами. Вдоль них шли ниши, а в центре стоял высокий стол из тёмного дерева. На стенах были высечены имена. Сотни имён. Одни почти стёртые, другие ясные, будто их вырезали вчера.

Эйра вошла первой и подняла фонарь.

На ближайшей стене серебром проступили три строки.

Тайр, сын Эдена, хранитель второй крови.

Лис Харт, младший наследник северной ветви.

Мира из линии первой волчицы, пробуждающая дом.

Лис тихо всхлипнул. Мира закрыла рот руками. Тайр стоял неподвижно, но по его лицу стало ясно: мальчик, которого пытались сделать ничьим, только что увидел своё место в камне.

Эйра хотела сказать что-то, но взгляд скользнул дальше.

Ниже этих имён, на отдельной плите, были высечены новые строки. Более свежие. И среди них – десятки детских имён, неизвестных Эйре.

Кай из изгнанной ветви Роан.

Сэла, дочь младшего рода Мерн.

Орин, сын безземельной линии.

И ещё. Ещё. Ещё.

Эйра медленно подошла ближе, чувствуя, как холод подземелья поднимается по спине.

– Ровен, – сказала она тихо. – Здесь не трое детей.

Он встал рядом и увидел.

В самом низу плиты, под списком настоящих наследников стаи, чьё существование кто-то скрывал годами, была вырезана свежая фраза:

«Если школа проснулась, хозяйка должна собрать их до последней луны. Иначе Совет заберёт тех, кто остался снаружи».

Глава 7. Имена, которые приказали забыть

Фраза на камне будто не закончилась точкой.

Она продолжала звучать в тишине подземной комнаты, растекалась по стенам, цеплялась за имена, высеченные в серебристых прожилках, и возвращалась к Эйре снова и снова, пока смысл не становился всё тяжелее.

«Если школа проснулась, хозяйка должна собрать их до последней луны. Иначе Совет заберёт тех, кто остался снаружи».

Эйра стояла перед плитой, держа фонарь так крепко, что пальцы начали ныть. Свет дрожал на камне, выхватывая новые строки, новые имена, новые свидетельства того, что трое детей, найденных ею за запертой дверью, были только началом. Не случайностью. Не ошибкой чужой жестокости. Не забытым распоряжением казначея.

Системой.

За её спиной тихо дышали дети. Мира прижимала ладони к груди, словно всё ещё чувствовала на коже тепло печати. Лис стоял рядом с ней и смотрел на собственное имя так, будто боялся, что оно исчезнет, если моргнуть. Тайр не двигался вовсе. Он был бледным, губы сжаты, взгляд прикован к строке: «Тайр, сын Эдена, хранитель второй крови».

Сын Эдена.

Не сирота без места.

Не неудобный мальчик, которого можно спрятать в бывшей кладовой.

Хранитель второй крови.

Эйра не знала, что это значит, но уже понимала: кто-то знал. Кто-то годами читал эти стены, переписывал имена в тайные списки, решал, кого оставить в тени, кого отдать дальним родам, кого объявить слабым, опасным или лишним. И этот кто-то сидел не в подземелье. Он сидел в Совете, носил серебряные цепи, подписывал распоряжения, улыбался в зале и говорил о законе так, будто закон принадлежал ему.

Ровен стоял рядом. Он тоже смотрел на плиту, и впервые с момента их знакомства его молчание не казалось холодным. Оно было тяжёлым, почти болезненным. Мужчина, который привык входить в любой зал как альфа, сейчас стоял под собственной школой, под собственными землями, перед списком детей, скрытых от него, и в его лице медленно проступало понимание: власть, которой он гордился, могла оказаться ширмой, натянутой чужими руками.

– Это настоящие записи? – спросил Тайр.

Голос у мальчика был ровным, но Эйра услышала в нём трещину. Не детский страх, а ту опасную пустоту, которая появляется, когда рушится привычная картина мира. Тайр слишком долго держался на одной мысли: его забыли, потому что он стал никому не нужен после смерти отца. Теперь выходило иначе. Его не забыли. Его вычеркнули.

Ровен ответил не сразу.

– Похоже на родовой камень.

– Что значит «похоже»? – резко спросил Тайр. – Вы альфа. Вы должны знать.

Ровен принял удар молча. Не осадил, не приказал следить за тоном. Только медленно провёл ладонью рядом с высеченными строками, не касаясь их, будто боялся стереть то, что и так слишком долго пытались стереть другие.

– Родовые камни не подделывают чернилами или резцом, – сказал он. – Они откликаются на кровь и знак. Если имя появилось здесь, значит, школа признала право.

– Тогда почему я сидел наверху за закрытой дверью?

Лис всхлипнул. Мира взяла его за руку, хотя сама едва держалась. Кай, стоявший ближе к выходу, отвёл взгляд, делая вид, что всё происходящее его не касается, но пальцы у него были сжаты вокруг костяной бусины так крепко, что побелели костяшки.

Ровен повернулся к Тайру.

– Я не знал, что ты здесь.

– Удобно.

– Тайр, – тихо сказала Эйра.

Мальчик дёрнулся, словно её голос вернул его из места, где была только боль. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде мелькнуло отчаяние, которое он тут же попытался спрятать за злостью.

– Не надо меня останавливать. Он должен ответить.

– Да, – сказала Эйра. – Должен. Но не так, чтобы ты потом жалел о каждом слове.

Тайр задышал чаще, потом отвернулся к стене. Его плечи дрожали. Не сильно, едва заметно, но Эйра видела. Ей хотелось подойти и обнять его, однако она уже знала: сейчас он не вынесет жалости. Мальчику нужно было удержать остатки достоинства перед альфой, перед Мирой, перед Лисом, перед собственным именем, которое вдруг оказалось больше его самого.

Она дала ему это право.

– Здесь есть другие дети, – сказала Эйра, переводя взгляд на плиту. – Кай, Сэла, Орин… Сколько их?

Кай хмуро подошёл ближе. Он старался не смотреть на собственную строку, но глаза всё равно возвращались к ней.

– Дед говорил, что Комната имён не показывает всех сразу. Только тех, кто рядом с пробуждением школы или чья кровь уже зовёт. Если искать дальше, может быть больше.

– Больше? – прошептала Мира.

– Много больше, – ответил Кай.

Лис прижал к себе край куртки.

– Они тоже сидят где-нибудь одни?

Вопрос был детским и потому беспощадным. Эйра почувствовала, как внутри всё сжалось. Она представила других детей: кого-то в чужом доме, где велели молчать; кого-то на службе у дальнего рода; кого-то в приюте младших линий, где имя заменили обязанностью; кого-то, кто уже поверил, что его кровь – вина.

И где-то над всеми ними стояла последняя луна, срок, о котором она ничего не знала.

– Мы найдём, – сказала она.

Ровен резко посмотрел на неё.

– Эйра.

В его голосе прозвучало предупреждение, но уже не прежнее, властное. Скорее попытка удержать её от пропасти, которую он сам только начинал видеть.

Она повернулась к нему.

– Что?

– Сначала нужно понять, что означает последняя луна. Сколько у нас времени. Кто имеет доступ к этим сведениям. Нельзя просто броситься искать детей по всей стае, не зная, кто за этим стоит.

– Нельзя и стоять здесь, рассуждая, пока их забирают.

– Я не предлагаю стоять.

– Тогда что вы предлагаете?

Ровен посмотрел на список. Свет фонаря лег на его лицо, подчёркивая усталость у глаз. В подземелье он казался не меньше, а тяжелее, чем наверху: не альфой на возвышении, а человеком, которого прижала к стене правда о собственной слепоте.

– Записи нужно переписать. Все имена. Все знаки. Потом я заберу копию в дом Харта и потребую открыть закрытые архивы.

– Нет.

Он медленно перевёл взгляд на неё.

– Нет?

– Оригиналы остаются здесь. Копию я дам только после того, как сама сделаю вторую. И дети не покинут школу.

– Я не говорил, что заберу детей.

– Пока не говорили.

Он сжал челюсть. Кай хмыкнул, но тут же замолчал, когда Ровен повернул голову.

Эйра устала. Плечи болели, глаза саднило после бессонной ночи и дыма, сердце всё ещё не отпустило страх пожара. Но именно поэтому она не могла позволить ему решить всё по привычке. Ровен мог быть честнее, чем вчера. Мог начать видеть. Мог даже пытаться исправить. Но он оставался альфой, воспитанным в мире, где детей передавали «под защиту» и забывали спросить, хотят ли они этого.

– Я покажу вам записи, – сказала она, выбирая каждое слово. – Помогу переписать. Позволю проверить камень и знаки. Но это не значит, что я отдаю вам право распоряжаться ими через мою голову.

– Ты мне не доверяешь.

– Нет.

Он будто ожидал ответа, но не такой прямоты. Мира вскинула глаза, Лис замер, Тайр повернулся к ним.

Эйра выдержала взгляд Ровена.

– Я могу временно идти с вами в одну сторону, если это защитит детей. Я могу признать, что сегодня вы делаете больше, чем вчера. Но доверие – это не приказ и не должность. Вы потеряли его до того, как я вообще поняла, что оказалась в этом мире.

Ровен молчал. В его глазах мелькнула боль – настоящая, некрасивая, не предназначенная для зрителей. Прежняя Эйра, наверное, кинулась бы смягчить сказанное. Новая не стала. Рана, прикрытая красивыми словами, всё равно оставалась раной.

– Значит, перемирие, – произнёс он.

– Перемирие.

– Ради детей.

– Только ради них.

Она видела, как он принял это. Не легко. Но принял.

Кай вдруг кашлянул.

– Если вы закончили смотреть друг на друга так, будто сейчас кто-то кого-то укусит, может, прочитаем остальное? Там, кажется, есть не только имена.

Тайр посмотрел на него с возмущением. Лис, несмотря на страх, тихо фыркнул. Мира даже почти улыбнулась. Эйра неожиданно почувствовала благодарность к этому худому злому мальчишке: он не дал подземелью стать слишком торжественным и страшным.

– Показывай, – сказала она.

Кай подошёл к центральному столу. На первый взгляд это был просто тяжёлый деревянный стол, потемневший от времени, с вырезанными по краю волчьими лапами. Но теперь, когда дверь открылась, поверхность словно ожила. Под пылью проступили тонкие линии, складываясь в карту стаи. Северная река. Дом Харта. Нижняя слобода. Западный лес. Старая школа. Южные дороги. У некоторых мест рядом с названиями мерцали маленькие серебряные точки.

– Это они? – спросила Мира.

Кай провёл пальцем над одной точкой, не касаясь стола.

– Возможно. Дед говорил, что школа зовёт своих. Только раньше она спала, а теперь…

– Теперь проснулась, – закончил Лис шёпотом.

Серебристая точка у нижней слободы вспыхнула ярче. Потом ещё одна – у мельничного оврага. Третья – возле дальнего пастушьего двора. Эйра почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

Не легенда.

Не образное выражение.

Дети действительно были где-то там.

– Сэла, дочь младшего рода Мерн, – прочитал Ровен у стены и посмотрел на карту. – Род Мерн служит при старой мельнице. Их девочка пропала прошлой зимой. В списках значилось, что её забрали родственники матери.

– А на самом деле? – спросила Эйра.

– Теперь я не уверен ни в одном списке.

Это было сказано тихо, но тяжесть этой фразы ощутили все. Ровен, альфа Северной стаи, признал: бумаги, которыми управляли люди вокруг него, больше не были правдой.

Тайр подошёл к стене с именами и, не спрашивая, начал читать. Сначала губами, потом вслух.

– Орин, сын безземельной линии. Сэла, дочь младшего рода Мерн. Кай из изгнанной ветви Роан. Веста… – он запнулся. – Здесь написано: Веста, спрятанная у дома Мор.

Эйра медленно повернулась к нему.

Ровен шагнул ближе.

– Прочитай ещё раз.

Тайр провёл пальцем рядом со строкой, не касаясь серебра.

– Веста, спрятанная у дома Мор. Знак певчей крови.

В комнате стало холоднее, хотя это было невозможно. Дом Мор. Вирена. Слухи. Плащ у пожара. Архивы по боковым линиям. И теперь ещё имя ребёнка, спрятанного у её рода.

Мира прижала ладонь к губам.

– У Вирены есть ребёнок?

– Не обязательно у неё, – сказал Ровен, но голос его стал глуше. – У дома Мор много владений.

– И много запертых дверей? – спросила Эйра.

Он посмотрел на неё, но не возразил.

Кай снова склонился над картой.

– Если точка у дома Мор не горит, значит, ребёнок далеко или закрыт от школы. Дед говорил, некоторые имена можно заслонить.

– Чем?

– Печатью старших родов.

Эйра почувствовала, как всё складывается и одновременно становится страшнее. Дети с сильной кровью. Старшие роды. Совет, которому выгодно знать, кто где находится. Альфы, которых можно направлять, скрывая от них будущих наследников, хранителей, знаки, живую силу стаи.

– Зачем? – спросила она. – Зачем скрывать детей, если они могут быть силой стаи?

Ровен долго смотрел на стену с именами. Потом медленно произнёс:

– Потому что сильная кровь – это право. Право голоса, право защиты, иногда право наследования. Если такие дети растут под контролем Совета, Совет решает, кого поднять, кого сломать, кого объявить опасным, кого спрятать до нужного времени. Альфа думает, что управляет стаей, а на деле получает только тех наследников и советников, которых ему позволили увидеть.

Тайр вдруг побледнел.

– Моего отца поэтому убили?

Слово прозвучало в комнате слишком громко.

Ровен повернулся к мальчику. Эйра увидела, как на его лице промелькнула тень, о которой он, возможно, не говорил годами.

– Эден погиб на зимней границе, – сказал он.

– Так говорили.

– Да. Так говорили.

– А правда?

Ровен закрыл глаза на одно короткое мгновение. Когда открыл, в них уже не было прежней уверенности.

– Мой отец тоже погиб после зимней границы.

Эйра тихо вдохнула.

Ровен говорил медленно, будто доставал слова из места, куда давно запретил себе смотреть.

– Тогда я был младше. Ещё не альфа. Мой отец вернулся с севера злым и молчаливым. Несколько дней спорил с Советом, запирался в архиве, требовал привести каких-то детей из младших родов. Я слышал обрывки. Он говорил, что стаю держат за горло через кровь, которую прячут. Потом был выезд к дальним заставам. Официально – проверка границы. Он не вернулся.