Текст книги "Дети зимы"

Автор книги: Лия Флеминг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Тревожный прогноз

– Цифры выглядят неважно, мистер Сноуден, – сообщил молодой бухгалтер, восседавший за дубовым столом. Это был квартальный анализ финансового положения фермы. – Я знаю, что вы пока не можете ничего продавать, но у вас есть компенсация, дотации и возврат от платежей; они помогут вам заткнуть эту дыру. Правда, эти недавние денежные вливания не покроют вашу недоплату и предыдущий перерасход. – Угроза была ясна. – Не забудьте также, что вы должны сделать взнос и в пенсионный фонд.

Ник лишь угрюмо смотрел в окно и думал, что лучше бы он сейчас чинил каменную ограду. Верная своему слову, Кэй Партридж отвезла его в Скиптон, высадила в центре, а сама отправилась по магазинам. Его грузовичок увезли на буксире для страховой оценки и ремонта. Без собственного транспорта он чувствовал себя как без ног. Мать отказывалась давать ему свою малолитражку. У нее был какой-то небольшой бизнес в Женском институте, и она не слишком сочувствовала его беде.

Знали бы они, как обидно слушать обещания, что тебе дадут деньги, и сидеть без гроша. Зато все любят объяснять ему, как он должен использовать эти гроши. Его долг, словно петля, все туже затягивается вокруг его воротника. Как говорится, он ворует у Петра, чтобы заплатить Павлу.

Ну и утро выдалось – одна встреча хуже другой! Сначала этот бухгалтер, потом надо тащиться в банк и выслушивать очередные финансовые советы. Но ведь он фермер, а не биржевой брокер.

Было время, когда он попивал эль с прежним банковским менеджером, другом семьи; но из-за стрессов тот рано ушел на пенсию, и теперь вместо него в банке сидят безликие молодые люди, для которых Ник – всего лишь очередной трудный банковский счет, требующий контроля; еще один набор цифр, которые не складываются. Ник знал, что его долг растет, несмотря на компенсацию. Как он ни храбрится, а в его сундуках пусто.

Бухгалтер, конечно, старается, но ведь он не волшебник. Были времена, когда отец Ника мог смело глядеть в лицо любому банку и быстро вносить все платежи. Том Сноуден, как и другие фермеры Долин, знал цену деньгам и зря их не тратил, покупал только лучшее и не второпях. Он носил твидовые костюмы, сшитые на заказ, дорогую обувь и раз в три года менял автомобили. Он никогда не отдыхал, платил за частную школу, где учился Ник, мало пил, а курил еще меньше. И он пришел бы в ужас, если бы увидел, в каком бардаке живет его сын.

– Помнится, в прошлом году мы справились с затруднениями, продав дубовую мебель. – Бухгалтер взглянул на него с надеждой. – Может, на вашем чердаке пылится еще какая-нибудь старинная вещь, которая поддержит вас на плаву? – Он засмеялся своей шутке. – Или теперь нам надо подумать о продаже дома? Мистер Сноуден, это разумный выход из данной ситуации. Вы получите хороший пенсионный портфель и горя не будете знать. Компенсация даст вам больше денег, чем вы выручите за ваш скот в здешнем климате.

Что ж, у него хотя бы хватило порядочности замолчать и взглянуть в лицо клиенту.

– Один ваш дом потянет в нынешних условиях триста-четыреста тысяч, это с учетом изменения вида использования и разрешения на планировочные работы… а там еще сдача вашей земли в аренду, тоже постоянный доход.

– Уинтергилл не продается! – рявкнул Ник.

– Я понимаю ваши чувства, но с парой акров земли и выгоном получится готовый пакет для такой собственности. Вы давно оценивали ваш дом? – Парень совершенно его не слушал.

Ник покачал головой. Как мог этот холеный горожанин понять, что чувствует Ник, оказавшись перед таким выбором?

– Я надеялся, что компенсация и дополнительный доход от зимней сдачи жилья покроют весь мой предыдущий дефицит, – возразил он, тыкая пальцем в цифры.

– Все это, конечно, так, но расходы на перестройку амбара проглотили половину поступивших денег, насколько мне помнится. Потом ежедневные расходы для вас двоих за этот год. А вы не думали переселиться в перестроенный амбар и продать дом под отель или телекоттедж? – последовало очередное предложение, полное надежды.

Ник почувствовал, как у него внутри закипает гнев, но сдержался.

– Нет, не думал. Я уверен, что придумаю что-нибудь и справлюсь с дефицитом. – Он пытался говорить уверенно. – Когда я восстановлю свое стадо.

– На все это уйдет много времени, мистер Сноуден, – бубнил бухгалтер. – А сейчас вы можете что-то продать, чтобы заткнуть дыру?

Нику захотелось его придушить.

– Мы уже продали столовое серебро, но я всегда могу продать амбар, если потребуется. – Он подавил свою ярость и пытался говорить спокойно. – У меня есть интересные викторианские вещицы, которые могут меня выручить. – Если только верны слухи о старинной живописи, подумал он.

– Чтобы ваша компенсация осталась лежать в банке, я советую вам реализовать как можно больше капитала. Продажа фамильного серебра не ответ на такую дилемму. Наступает время, когда свобода выбора ограничивается. Вам придется заново обдумать ваше положение. Такая неопределенность вызывает беспокойство, но сейчас вам выгодно уйти на пенсию; вы будете лучше обеспечены. Сейчас вам самое время покончить с ремеслом фермера, – добавил менеджер.

– И чем заняться? – поинтересовался Ник.

– Я уверен, что у вас найдутся и другие таланты, – улыбнулся молодой человек. – Ситуация необычная. Я уверен, что банк скажет вам то же самое. Я надеюсь на это. Мы действительно вам сочувствуем. Вы не единственный фермер, оказавшийся в таком положении… конечно, это печально. Скверные времена. Кто бы мог подумать, что дело дойдет до этого?

Мистер Полосатый Костюм встал, показывая, что разговор закончен, и Ник сокрушенно покачал головой. Что этот эксперт знает о жизни? Он никогда в своей жизни не рисковал, не вкладывал все свои силы в дело, которое рухнуло в одночасье. Его волновала лишь регулярность гонораров.

Выйдя на Хай-стрит, окаймленную цепочкой рыночных ларьков, Ник оказался в бурлящей рождественской толпе. Повсюду продавались елки, венки из остролиста, рулончики оберточной бумаги и мишура. На другой стороне улицы духовой оркестр Армии спасения играл рождественские мелодии.

Ему захотелось подойти к музыкантам и попросить, чтобы они заткнулись. «Бог дал тебе радость». Да ничего подобного! Перед беседой в банке у него осталось время на пинту пива и сэндвич. Выставка в Аукционном зале показывала успешные схемы диверсификации, а группа экспертов из департамента рассказывала о дополнительном финансировании фермеров и восстановлении поголовья скота. Возможно, Ник и нашел бы там что-то интересное для себя. Но из-за паники его мозг отказывался работать.

Потом, вымотавшийся и прихлопнутый депрессией, он сел у огня в «Рыжем Льве» и стал ждать. Он глядел на усталых покупателей с их сумками и упаковками; они трещали между собой будто сороки. Рядом с ним парочка пенсионеров ела суп, наслаждаясь предпраздничным оживлением.

А вот он ничего не видел и не слышал за этот день, что порадовало бы его или хотя бы подбодрило. Его засыпали советами и рекламными листками, предостережениями и финансовыми проектами. Он был раздавлен катастрофой с овцами, смертью Джима, безразличием матери. Теперь оставалось еще вытерпеть рождественские празднества.

Он буквально ненавидел Рождество: бессмысленные ритуалы, молчаливое поглощение блюд, две-три пинты в полупустом пабе. Что ему было праздновать, чему радоваться? Пустым полям, заросшим сорной травой, да неопределенности? Катастрофой обернулся даже вечер викторины.

Такие вечера всегда ему нравились; они, вместе с музыкой и ремонтом стен, отвлекали его от рутинных дел. Теперь его грузовичок ждал ремонта, а он сам до сих пор видел перед собой те ледяные глаза, появившиеся перед ветровым стеклом и глядевшие на него в упор. Что это было? Все могло закончиться еще хуже.

Да еще эти две куклы, поселившиеся в амбаре. Мать расположилась к ним, особенно к девчушке; она всегда любила девчонок. Странно видеть ребенка на ферме. Теперь он знал о гибели ее отца в автоаварии и понимал, почему ее мать сбежала из города. Он не мог осуждать ее за желание обойтись без праздников. Да и не всякая мать поехала бы с ребенком в деревню. Будь он помоложе, он и сам бы…

Он никогда не умел общаться с детьми, не знал, то ли с ними заигрывать, то ли держаться авторитетно. Когда-то он часто думал, если бы у них с Мэнди был ребенок, то, может, они все-таки не разбежались бы так легко, а попробовали остаться вместе. Интересно, как она живет теперь. Их пути разошлись. До него доходили слухи, что она родила ребенка. Он хлебнул из кружки и вздохнул. Она-то уж точно празднует Рождество со своей семьей.

Какие мы были глупые… Мы думали, что гармонии в постели достаточно для того, чтобы выдержать суровую жизнь на вершинах Пенинских гор. Что раз есть желание, то и способ найдется сам. Как же мы ошибались! Для жизни в браке нужна не только постель да четыре ноги. Сам он никогда не уделял Мэнди много внимания, не помог ей наладить общий язык с родителями, забывал, что она была непривычной к фермерской жизни. Нечего удивляться, что все так закончилось…

В общем, очень скоро хорошенькие глазки Мэнди утратили блеск, да и сама она как-то увяла, а ее интерес к нему и к ферме пропал. Остались лишь споры насчет свадебных подарков. Он тихо страдал, но никогда не доставлял своей жене удовольствие увидеть его раны. Этому он научился еще в раннем детстве, когда держался за материн фартук.

Что там мать чувствовала, когда потеряла Ширли, а потом и Тома, она никогда не показывала и не говорила об этом. Он привык думать, что у них в доме висит их собственный «железный занавес», и он закрывает прошлое, словно времени до его рождения вообще не существовало. Не было ни фотографий, ни рассказов о детстве Ширли. Все было «после Ширли» или «до Ника».

Даже ее смерть держалась от него в секрете. Родители думали, что он не знает, как она умерла. Да стоило проучиться неделю в деревенской школе, как какой-то придурок сбил его с ног на спортплощадке и показал на кладбище – мол, заткнись, или ляжешь рядом со своей сестрой!

На туалетном столике матери стояли две фотки в рамках – он, младенец, на коврике, с погремушкой в руке, и девочка в нарядном платьице. Он-то знал, какую фотку мать целовала перед сном – не его.

– Кто это? – спросил он как-то раз.

– Ангел, слишком хороший для этой жизни, – последовал ответ, словно захлопнули дверь перед его носом. Ширли всегда была лучше, чем он, никогда не рвала одежду, не разбивала коленки. Он был неизменно вторым в этом состязании. Разве можно обогнать на беговой дорожке призрак?

Иногда после школы он заходил на кладбище, но долго не мог прочесть даже надпись на надгробном камне. Он глядел на клен с пунцовыми листьями; с каждым годом тот рос и рос. В его сознании Ширли росла в этом дереве. Она не была человеком.

Ник рывком очнулся от своих размышлений; его кружка была почти нетронута. Ну, что было, то прошло, вздохнул он и посмотрел на часы. Кэй опаздывала. Типичная женщина… Никакого представления о времени… Нет, наверняка есть способ прорваться через эту мрачную полосу, не угробив себя, как Джим, и не продавшись Стикли. Но будь он проклят, если его знает.

Он положил деньги в ящик, с которым сотрудник Армии спасения обходил бар. Не надо быть жлобом, сказал он себе, у тебя все-таки есть кое-что в банке. У других и этого нет. И не по их вине он сидит по уши в дерьме.

А ведь было время, когда под звуки духового оркестра они, школьники, славили Христа по деревне морозными ночами, при свете фонариков, швырялись сладкими пирожками, словно снежками, и получали оплеухи от директора, мистера Хэмпсона.

Ба, вздор! Он угрюмо тряхнул головой и подумал, что превращается в диккенсовского Эбенезера Скруджа. Нет, в этом году он пропустит Рождество, просто выбросит из головы. Рождество – пустая трата денег, а их и так нет. Мать всегда что-то там делала на праздники, а он сидел в пабе, подальше от нее. Впрочем, можно и на кроликов поохотиться.

Впрочем, бухгалтер заставил его задуматься. Пожалуй, надо с толком использовать время праздников. Он принесет с чердака несколько ящиков и пороется в них. Может, там осталось еще что-нибудь, что можно продать. Джосс и Джекоб были самыми успешными из Сноуденов. Говорят, у них были какие-то дорогие картины, но только их никто и в глаза не видел. Может, он найдет что-то такое, что станет сенсацией в телевизионном шоу «Антиквар»… Ладно, не будь идиотом и не цепляйся за фамильные мифы и легенды, подумал он, допивая остатки. Разве могли попасть в их деревенский дом Тернер или Констебль?

Йоркширский пудинг миссис Сноуден

Взбейте яйца до пышной массы.

Добавьте простую муку и хорошенько перемешайте.

Разбавьте тесто подсоленной водой до густоты сливок. Дайте тесту постоять.

Когда ростбиф почти готов и вы собираетесь полить его мясным соком, разогрейте духовку до максимума и налейте мясной сок в горячую форму.

Слегка взбейте тесто и вылейте его в кипящий мясной сок.

Сверху тесто полейте жиром от ростбифа.

Выпекайте пудинг. Он должен подняться и подрумяниться.

Подайте к столу немедленно, перед мясом, вместе с мясной подливкой.

Джосс Сноуден и лондонский художник

июль 1816 г.

Юный Джосс Сноуден бежал по мокрому лугу, всматриваясь в следы, оставленные его старшими братьями. Лето было самое сырое, какое он помнил за свои тринадцать лет. Его босые ноги мяли поникшую траву, семена и колючки цеплялись за штаны. Братьев нигде не было, и они были слишком взрослыми, чтобы обращать внимание на угловатого ребенка, постоянно корпевшего над школьными учебниками.

Это была самая пора заготовки сена на зиму, траву косят, собирают в копны, а копны в стога. Но дождь все нарушил.

 
Июньское сено – серебряная ложка,
Июльское сено – ведро ржи,
Августовское сено не стоит и ведра пыли.
 

Его штанины намокли так, будто он плавал на лодке по речке возле уинтергиллского водопада. Там-то он и встретил престранного краснолицего человечка в очках, похожего на гнома. Этот человечек сидел и глядел на воду, а в руке у него была книга с пустыми страницами.

Это был не бродяга и не фермер в неизменных штанах из шерстяного сукна. У фермеров никогда не бывает времени сидеть вот так и глядеть на что-либо, что не бегает на четырех ногах. Дорогие башмаки из качественной кожи уже слегка растоптались от ходьбы. На голове была шляпа с плоской тульей. Но самым странным было то, что гном сидел под зонтиком и быстро-пребыстро рисовал какие-то картинки. Сбоку от него лежал его дорожный мешок с ремнями и карманами. Джосс еще не видел ничего подобного.

Он тихонько подошел ближе, восхищенный той быстротой, с какой рука мужчины летала над чистым листом.

– Что тебе, мальчик? – отрывисто спросил гном странным голосом.

Джосс отскочил назад, в густые кусты, не зная, что сказать.

– Вы делаете похоже, – вот и все, что он успел ответить, так как мужчина встал, пересел чуть дальше и продолжал рисовать струю водопада, разбивающуюся о камни, с другой позиции. – Я могу показать вам другой водопад, лучше, чем этот, – похвастался Джосс. – Этот ерунда по сравнению с тем. – Джосс знал про большой водопад, находившийся на «сноуденских болотах».

– В самом деле? – спросил мужчина, направив свой внимательный взгляд на собеседника. – И где же он?

– Сэр, если хотите, я могу вам показать короткую дорогу. Это Ганнерсайд Фосс. Идти туда по тропе очень долго, она слишком петляет.

Художник неуклюже поднялся на ноги, закрыл свой старый зонтик, положил в рюкзак книгу в кожаном переплете и посмотрел на своего добровольного гида.

– А ты кто?

– Джосия из Уинтергилла, сын Георга Сноудена. Я вон там живу. – Он гордился своей фермой и широкими окнами, которые сделал в фермерском доме его дед Сэм.

– Почему же ты не в школе или ты вообще не учишься, а работаешь на ферме? – Мужчина взглянул на него поверх очков, продолжая упаковывать свои вещи.

– Я получаю письма от учителей. В моей школе сейчас каникулы из-за сенокоса, но погода всех обманула. Я пришел сюда поглядеть, играет ли рыба, но ни одной не увидел, – забормотал он.

– У меня тут с собой удилище с леской, – улыбнулся мужчина; он, словно маг, достал из зонтика удочку и уже насаживал наживку. – Давай поглядим, может, кто и клюнет. – Он снова уселся на берегу и начал удить рыбу.

За всю свою жизнь Джосс никогда еще не видел такого путешественника. Значит, верно, что за пределами Долин живут одни чудаки: говорят, некоторые из них проходят пешком по Йоркширским Долинам просто ради упражнения. Сыну фермера такие занятия казались очень и очень странными.

– Вы пришли сюда издалека, чтобы рисовать картинки? – осторожно поинтересовался он.

– Это мое летнее путешествие. Перед тобой лондонский художник, который отправляется куда-нибудь каждый сезон, – ответил гном шепотом, чтобы не спугнуть рыбу.

Джосс кое-что знал о картинах, потому что одна висела в старой церкви – там были изображены Мария с Иосифом, а еще младенец в яслях. В церковь он не ходил – в его семье все были методистами и собирались по воскресеньям на молитву в амбаре. Отец не ладил с местной приходской церковью. Как-то раз он услышал на рыночной площади проповедь Джона Уэсли, основателя методизма, и стал его последователем. В результате скандал в семье. Дед лишил отца наследства за раскольничество. Но однажды Джосс увидел в открытые двери церкви картину в золоченой раме, и она поразила его своей красотой и цветом.

– Вы продаете ваши картины? – спросил он, болтая ногами над водой. Ему ужасно хотелось взглянуть на зарисовки в кожаной книге. До сих пор он знал только Библию и школьную хрестоматию и никогда не видел книгу с пустыми страницами.

– Ну, если у тебя имеются лишние шестьдесят гиней, могу продать, – ответил художник. Они замолчали. Слышалось лишь жужжание пчел над цветами бузины. Джосс не мог поверить, что за несколько штрихов на листе бумаги люди платят такие большие деньги. Ведь сколько на них можно купить племенных баранов?

– Можно мне поглядеть, что вы делаете? – попросил он, сгорая от любопытства.

– Нет, нельзя, потому что тут падают капли с деревьев, – ответил художник. – Это лишь наброски к картинам, которые я напишу потом. Я никому не показываю мои работы.

– Даже если я покажу вам потрясающий водопад, сэр? Сами вы никогда его не найдете, если я не провожу вас к нему, – торговался Джосс.

– Дерзкий щенок! Когда ты покажешь мне тот потрясающий водопад, тогда я, может, покажу тебе пару эскизов, да и то если небо прояснится. Но прежде я должен поймать себе что-нибудь на ужин, так что помолчи, парень.

– Угу, сэр, – улыбнулся Джосс, младший из Сноуденов. Он прекрасно знал, когда надо помолчать.

Ганнерсайд Фосс ревел во всю мощь после сильных дождей, швыряя водные струи на огромные валуны; ввысь взлетали белоснежные пенные брызги. Лондонский художник стоял завороженный. Джосс понял, что надо стоять тихонько, иначе его прогонят. Ему не давали покоя рисунки, скрытые под потертой кожаной обложкой.

– Оставь меня, мальчик. Я никогда не работаю при посторонних. – Художник нетерпеливо взялся за свой мешок.

– Но ведь вы обещали показать мне… – Джосс чувствовал себя обманутым. Разве он не привел мужчину на это потрясающее место? А тот теперь отшвыривает его будто надоедливую блоху.

– Не сейчас, малыш, – сказал мужчина. – Отнеси эту рыбу своей матери и спроси, не поджарит ли она ее мне на ужин: но только целиком, не разрезая, запомни. Если у нее найдется свободная кровать, я заплачу за ночлег и тогда, может, покажу тебе лист-другой из моего альбома.

– Моя мама примет вас честь по чести. Ее пудинг на говяжьем жире самый хрустящий в долине. А в нашем доме много комнат, – сообщил Джосс. – Дорога на ферму начинается в миле отсюда, надо свернуть с этой тропы направо. А там мимо нашего дома вы не пройдете – у него самые большие окна, они сверкают сверху донизу. – Он взял рыбу и направился к тропе.

– Уйди и не мешай мне, а то свет пропадет, – раздраженно буркнул лондонский художник и махнул рукой. Но мальчик был в восторге. Его мать любила, когда в их дом приходили чужие люди с деньгами в кармане. Они приносили с собой истории о далеких местах, о том, что творится в мире, и она смаковала их будто дорогой чай, наслаждаясь каждым глоточком, а потом пересказывала их соседям. На этот раз она тоже не будет разочарована.

* * *

Когда на поля легли длинные тени, Джосс увидел своего недавнего знакомого, тот шел по тропе как-то криво, боком. «Шел по кривенькой тропе кривенький художник…».

Джосс уже устал смотреть на дорогу, но он был полон решимости дождаться обещанного. Рыбу не положат на сковородку, пока постоялец не перешагнет порог кухни.

Отец ушел на молитвенное собрание – никакой лондонский художник не отвлечет его от чтения Библии. Джосс боялся, что мать отправит его спать, а старшим братьям позволит остаться и тихонько сидеть у огня.

Насытившись свежеподжаренной рыбой с овощами, жареным ребрышком, пудингом на говяжьем жире и ломтиком яблочного пирога с сыром, художник довольно рыгнул.

– Ладно, парень, сейчас я вознагражу тебя за твое терпение. – Художник взял свой дорожный мешок и выложил на стол альбом для эскизов в кожаном переплете. – Ну-ка, вытри сначала руки.

Уговаривать Джосса не требовалось; он сел к столу и при свете свечи стал разглядывать лист за листом. Это были поразительные сцены, они напоминали иллюстрации к Библии, которые проповедник приносил на воскресные молебны. Некоторые эскизы были тонированные или раскрашенные: полоски неба или грозовых облаков, пещеры, извергающие величественные водопады, замки на высоких горах, скалы и молнии, ударяющие в болота. Он узнавал эти места – горы Инглборо и Пен-и-Гент, берег реки и старая мельница под Сеттлом. Всю жизнь он не видел в них ничего величественного.

– Вы словно по волшебству преобразили наши места. Как вам это удалось? И ведь это всего лишь несколько ваших работ. – Он еле дышал от восторга. Неужели каждый из этих рисунков стоил шестьдесят гиней?

– Это всего лишь наброски, а не законченная работа; я возьму их в Лондон и с их помощью напишу картину. Вот тут и начинается вдохновение, когда стоишь под дождем, на вершине утеса и слушаешь жаворонков и кроншнепов… Вам повезло, что вы живете среди такой красоты, – обратился художник к матери Джосса; она улыбнулась и кивнула.

Джосс зевнул и посмотрел на рисунок заката, попавшийся ему на глаза.

– Я никогда не видел такого заката, – честно признался он. У него уже слипались глаза. Лондонский художник взглянул на свой эскиз и улыбнулся.

– Верно, парень. Но разве тебе не хочется увидеть его таким?

* * *

Джосс беспокойно крутился и ворочался в своей постели. Как этот человек зарабатывает такие деньги с помощью пера, чернил и красок? Даже сейчас его разместили на ночлег как почетного гостя, в кровати с балдахином в гостиной. Когда вернулся отец, он долго еще беседовал с гостем и расспрашивал его о том, что творится на свете. Художник ночевал у семьи Фокс в Фарнли-Холле, был знаком с владельцами Хэрвуд-Хауса и других знатных домов в Йоркшире. Отец с гордостью показал ему дом и с разинутым ртом рассматривал эскизы. Утром художник уйдет от них навсегда.

Мальчик поднялся на рассвете; ему хотелось в последний раз заглянуть в дорожный мешок. Он на цыпочках прокрался в гостиную и с тоской посмотрел на рисунки. Больше всего его взволновали знакомые пейзажи. Возможно, именно так Господь видит наш мир, подумал он. Столько повторений того же самого места; наверняка художник не заметит пропажу одного листа.

Эта мысль засела у него в голове и не давала ему покоя. Разве он сможет когда-нибудь потратить шестьдесят гиней на такой рисунок? А ведь здесь нарисованы его родные места. Художник взял то, что могли видеть все, и запечатлел Божий мир, который нельзя ни купить, ни продать за золотые гинеи. Разве не он, Джосс, показал художнику самое красивое место в окрестностях, да еще нашел ему хороший ночлег?

Его рука сама нашла страницы с зарисовками водопада Ганнерсайд Фосс и утеса над болотами. Джосс отсчитал пять эскизов, и его пальцы аккуратно вырвали сначала один лист, потом другой; вот уже рисунки были зажаты в его дрожащей руке. Он весь дрожал, сознавая чудовищность своего прегрешения, но лондонский художник крепко спал. Тогда Джосс положил один эскиз назад, но лишь один, не оба. Закрыл кожаную книгу и убрал в мешок.

Он тихонько поднялся наверх, помня, что на третью ступеньку надо наступать осторожно. Свернул пергамент в трубку, завернул в свой лучший льняной платок и осторожно запихнул ее за неплотно прибитую доску обшивки, где держал все свои сокровища: птичьи яйца, серебряную пряжку, серебряную монету, найденную на берегу ручья. Ему не хотелось думать о только что содеянном. Отец спустит с него шкуру, если узнает.

Сознание вины не давало ему уснуть; он оделся и выбежал на улицу. Потом стоял на утесе и глядел, как над горизонтом медленно поднималось солнце. И солнце, и восход – все создано Богом, все должно быть бесплатным. Домой он вернулся, когда лондонский художник давно ушел.

«Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам», – говорит автор Послания к евреям. В последующие месяцы Джосс часто вспоминал эти строки и думал о лондонском художнике и своей краже. Она стала огромным камнем между ним и Творцом, и он не знал, как исправить свою вину.

Потом заленившееся солнце все-таки решило показаться на небе и залило долину ослепительным светом. Все работали от восхода до заката, косили траву, сгребали ее в копны, грузили на телеги. Джосс слишком уставал, чтобы думать о своем секрете. Дни стали жарче, как-то к вечеру он решил искупаться в речке под Банкуэллом. И там впервые увидел Сюзанну Карр.

Карры были скорее мелкими дворянами, чем фермерами, и отправляли своих детей в школу. Они были прихожанами церкви, а не методистами, и жили в Банкуэлле, в старом доме со слугами; у них была карета. Банкир Эдвард Карр был пьяница и дурак; во всяком случае, так говорил отец Джосса; но он построил на реке бумагопрядильные фабрики с прядильными станками и для работы на них привез много чужих рабочих. Теперь, к всеобщему удовольствию, по новой дороге от Кейли до Кендала возили шерсть и хлопок.

Джосс заметил на берегу реки незнакомую девочку; на ней было белое платье из муслина с пышными оборками, а ее локоны переливались золотом в лучах солнца. Возле нее хлопотала служанка.

– Бесстыдник, что уставился? – закричала служанка. – Пойдем отсюда, Сюзанна, тут ходят грубые мальчишки. – Они поднялись с травы и ушли, а он остался, хмурый и злой. В молитвенном доме ему говорили, что все равны перед Богом. А тут он впервые почувствовал себя босяком, оборванцем в домотканых штанах. В этой девочке было нечто, напомнившее ему о лондонском художнике и мире прекрасных картин. Тогда-то он и достал эскиз из своего тайника.

* * *

В Банкуэлле Сюзанне Карр жилось одиноко. Ее отец мало интересовался своей единственной дочерью; он закрывался в библиотеке с бутылками вина, а часто вообще не ночевал дома. Да и дел у него было много – он присматривал за фабриками, был партнером в новом местном банке. Еще он ездил на охоту и обещал в скором времени брать ее с собой. Сюзанна училась в Скарптоне, в пансионе, но ненавидела пение, вышивание и прочие бессмысленные занятия. Девочки из ее класса жили где-то далеко от нее, ездить к ним с визитами она не могла, и долгими, темными вечерами компанию ей составляла служанка Элиза; они сидели с ней в гостиной и ждали, когда появится папа, но это бывало нечасто. Сюзанна ждала, когда тетя Лидия напишет ей длинное письмо, но оно не приходило. Их слуги жили в деревне веселее, чем она, у них там были какие-то игры. Так она думала, когда скакала на пони, одна, без Элизы.

Единственной ее радостью была верховая езда; Сюзанна седлала своего породистого пони и мчалась на нем по полям, верхом, как мальчишка; ее волосы развевались на ветру под шляпой. Дамские седла она не признавала.

Как-то раз она мчалась во весь опор по холмам, и неожиданно перед ней выскочил олень. Меркурий испугался, попятился и сбросил ее на землю, после чего умчался с пустым седлом. Сюзанна лежала на жестком дерне и смотрела, как ее пони несется вниз по склону. Она чувствовала себя глупо – теперь ей придется идти пешком домой, а это довольно далеко.

– Будь ты проклят, идиот! – закричала она ему вслед.

Оглянувшись назад, она увидела чью-то тень. Чуть выше, на пригорке, стоял молодой парень в кожаных чапсах и вельветовых штанах и смотрел на нее.

– Вы не пострадали? – спросил он, снимая с головы широкополую шляпу.

– Благодарю вас, все в порядке, мои кости целы, пострадала только моя гордость… глупый пони. – Когда она пригляделась к парню, его широкое, открытое лицо показалось ей ужасно знакомым.

– Оставайтесь на месте, мисс, – распорядился он. – Сейчас я найду вашего жеребца. Это коб?

– Это не коб, а охотничий гунтер, – поправила она.

– Я и сам люблю дейлских черных, – продолжал он. – Они хорошо работают на ферме.

– Не беспокойся, Меркурий прибежит домой. – Она вздохнула. – А я и сама дойду пешком.

– Не нужно после такого падения. Уинтергилл тут совсем рядом. Моя мама поможет тебе.

– Нет, пожалуй, я не могу. – Она улыбнулась, подобрала свои юбки, собираясь вскочить на ноги, но у нее закружилась голова, и она пошатнулась.

– Слушай, я тебе говорю. Пойдем, ты выпьешь чая, и мы отправим тебя домой. Твой отец будет волноваться.

– Меня зовут Сюзанна Карр, – представилась она и подала руку, как это делают взрослые.

– Угу, я знаю; я уже видел тебя.

Он смущался, краснел, не глядел ей в глаза, и тогда она узнала его. Это был один из тех грубых мальчишек возле реки.

– Ты кто, сын фермера? – спросила она, зная, что по правилам хорошего тона надо стараться, чтобы простолюдины чувствовали себя комфортно.

– Я Джосия Сноуден, мисс, но все зовут меня Джосс.

Они медленно дошли до открытых ворот и поднялись на холм, где стоял каменный дом. Ей в ноздри ударили едкие запахи скотного двора. При появлении Сюзанны мальчишки сняли шапки. Она остановилась на пороге, а Джосс пошел в дом – предупредить мать о ее неожиданном появлении. Пару минут там шла лихорадочная уборка, потом Сюзанну пригласили в лучшую комнату.

Сюзанна часто ходила с теткой в каменные дома с низким потолком – раздавала беднякам корзинки с фруктами, пироги и милостыню. Она научилась не морщить нос от грубых запахов, врывавшихся в ноздри; но она никогда не была прежде на ферме – тем более на холме, с замечательным видом на долину. Банкуэлл-Хаус был ближе к реке, его окна смотрели на юг и восток, и вокруг него было темнее.

– Милости просим! – с улыбкой прошептала госпожа Сноуден, поправила свой чепец и сделала реверанс. У нее было миловидное, круглое лицо и ярко-голубые глаза. – Сейчас я заварю чай. Еще я могу вам предложить сдобные булочки, прямо из духовки.