Текст книги "Маленький красный дом"

Автор книги: Лив Андерссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава двадцать третья

Констанс Фостер

Нихла, Нью-Мехико – наши дни

Мне не пришлось долго ждать, пока будут обнародованы подробности.

Ее звали Эмбер Уайтфизер, и она была восемнадцатилетней девушкой из соседней резервации. Ее тело было обнаружено у шоссе. Убийство попало в местные газеты; я заметила, что в национальных новостях Уайтфизер даже не упоминалась – как и череда убийств, произошедших неподалеку от Нихлы. И снова я задалась вопросом, почему.

Это известие, казалось, выбило Джета из колеи. Я наблюдала за ним в дни, последовавшие за новостью о трагедии. В то время как горожане упорно делали вид, что ничего плохого не произошло, Джет стал еще более угрюмым, чем обычно, оставаясь в своем доме или мастерской, едва кивая мне при встрече. Конечно, причиной могло быть нечто иное, а не убийство, лишившее его привычного равновесия. Я не знала, потому что он не разговаривал со мной.

Я ему не доверяла.

В понедельник у меня был выходной, и я решила не сидеть сложа руки, наблюдая, как Джет избегает меня. Вместо этого я загрузила «Акуру» мусором из подвала, который потихоньку убирала, и направилась к свалке, а затем в Таос. Я собиралась разыскать Альберто Родригеса. По крайней мере таков был план.

Перед уходом я осмотрела подвал, довольная проделанной работой. Все, что осталось, – это старая кроватка, кушетка, которую я не могла сдвинуть сама, и несколько коробок, которые я боялась открывать из-за страха перед скорпионами, пауками или еще чем похуже. Я уже собиралась уходить, когда что-то привлекло мое внимание. В самом темном углу сверкнул какой-то предмет. Я не захватила с собой фонарик, но через открытые двери проникало достаточно дневного света, чтобы я рискнула пройти в дальнюю часть помещения.

Я с любопытством наклонилась и подняла предмет. Им оказалась фотография в рамке. На маленьком – три на пять дюймов – снимке была запечатлена женщина. Она была красива по любым стандартам. Латиноамериканка с темными глазами, распущенными волосами и настороженной улыбкой. Я долго смотрела на эту фотографию, прежде чем убрать ее в сумку.

Фото занимало мои мысли во время поездки в Таос. Была ли на ней предыдущая владелица дома? Неужели все вещи в подвале принадлежали ей? Была ли она каким-то образом связана с таинственным Джосайей Смитом, которого мне еще предстояло найти? Знала ли ее тетя Ева, и если да, то не подбросила ли она мне эту фотографию намеренно?

Боже мой, я и впрямь становилась параноиком!

Я напомнила себе, что нужно разыскать Ребекку Смит на Лоури-лэйн, женщину, которая жила с Дж. Смитом. Если бы я не продолжала двигаться, не находила практических занятий, я бы сошла с ума.

Я взглянула на свою сумку, думая о женщине, запечатленной на фотографии. Я подумала об Эмбер Уайтфизер, мертвой, лежащей в бескрайней пустыне за Мэд-Дог-роуд. Я подумала о Джете и его мрачном настроении, о деньгах, которые он прятал в своей мастерской. Я могла бы уехать. Я могла бы пойти в приют и найти какую-нибудь черную работу, чтобы прокормить себя. Может быть, в конце концов я смогла бы поступить в колледж и получить диплом и уже не вкалывать на чертовой почасовой работе, чтобы оплачивать насущные нужды.

Но когда я ехала по пыльному шоссе, которое вело на северо-запад, в сторону Таоса, я поняла, что никуда не сбегу. Во всяком случае пока.

Может быть, я уже сошла с ума.

* * *

Редакция газеты в Таосе располагалась в приземистом прямоугольном здании, которое должно было выглядеть как настоящий глинобитный дом. Тут и там откололись куски штукатурки, обнажая уродливое цементное основание. Неряшливая цветочная клумба украшала дорожку перед фасадом, ведущую к стеклянной входной двери, на которой была вывешена табличка с надписью: «Без дела не слоняться». Сама дверь, разрисованная граффити, оказалась не заперта.

Внутри три человека сидели за дешевыми столами. В углу комнаты гудел очиститель воздуха, а из маленьких настольных динамиков так тихо звучал Бах, что я едва смогла разобрать композитора. Седеющий золотистый ретривер приветствовал меня у входа нерешительным вилянием хвоста, прежде чем исчезнуть под столом.

– Это Дотти, наш секретарь, – сказала пожилая женщина, одетая в белый лен с головы до ног. Она стучала по клавиатуре, продолжая печатать, даже не взглянув в мою сторону. – То, чего Дотти не хватает в плане энергии, она восполняет преданностью. – Женщина, наконец, подняла на меня глаза. – Чем можем помочь, дорогуша?

Два других обитателя комнаты – мужчины: лысеющий лет тридцати, и пожилой, бородатый, на вид – за шестьдесят. Молодой человек наблюдал за мной, его вытянутое затененное лицо выражало легкое любопытство. Второй полностью игнорировал мое присутствие.

– Я ищу Альберто Родригеса, – сказала я.

– Вы пришли в нужное место. Что вы хотите от Эла?

Я колебалась.

– Это о статье, которую он написал.

– Это едва ли сужает круг, – заявил пожилой. Он оторвался от клавиатуры и рассматривал меня с выражением, которое можно было описать только как презрение.

– Ты здесь, чтобы подколоть меня по поводу изображения так называемой пересадочной станции? Или, может быть, Руди послал тебя пожаловаться на мою статью о его так называемом джентльменском клубе? – Он фыркнул. – Не так ли? Ты одна из его так называемых танцовщиц?

Я улыбнулась.

– Я не «так называемая танцовщица» и не защитник отстоя.

Молодой человек рассмеялся.

– Хватит уже, – отрезал Родригес. – Тогда чего ты хочешь?

– Поговорить с вами. – Я оглядела офис в поисках отдельной комнаты. И не увидела ничего, кроме двери с надписью «туалет». – Могу я пригласить вас на чашечку кофе?

Он снова уставился на экран компьютера.

– Я занят.

Похоже, это был сигнал, которого ждали остальные. Они все вернулись к своим компьютерам, забыв про меня. Даже собака потеряла интерес и спрятала голову под хвост.

– Пожалуйста, – сказала я. Нет ответа. Затем: – Эмбер Уайтфизер. Карла Дирлинг. Мария Санчес. – Он поднял глаза, и я продолжила: – Нэнси Кейн. Розанна Скарлетти. Симона Мур. Стефани Макфарлейн. Две Джейн Доу[12]12
  Имя Джейн Доу используется для обозначения неопознанных жертв женского пола.


[Закрыть].

Родригес грыз ручку, рассматривая меня с холодным интересом.

– Тридцать минут, – сказал он наконец. – Дальше по дороге есть пиццерия. Пицца – отстой, зато там тихо. Можешь угостить меня обедом.

* * *

Пицца действительно была отвратительной, что, вероятно, объясняло тишину, но это не помешало Родригесу проглотить четыре куска и выпить колу.

– Девять девушек за двадцать лет. И, вероятно, их еще больше. – Он помахал последним ломтиком, сделал глоток колы и откусил кусок от пиццы. – Девять девушек, – сказал он жуя, – в Нихле или рядом с ней, но копы не признаю`т, что это дело рук одного преступника.

– Они думают, что это совпадение?

– Прежде чем я отвечу на твой вопрос, объясни мне – зачем тебе это? Почему ты спрашиваешь?

Альберто Родригес косился на меня. У него были темные глаза, почти черные, и горькая улыбка. Высокие скулы под курчавой бородой, глаза, которые светились умом, делая его привлекательным, если не сказать красивым. Меня одновременно тянуло к нему и отталкивало.

– Я живу в Нихле. Недавно переехала. Я слышала об убийствах от другого жителя, но, когда я расспрашиваю окружающих, никто мне ничего не говорит. – Я осознала, что обхватила себя руками, точно защищаясь от слов, и заставила себя положить руки на стол. – Словно все думают, что, если они не говорят об этом, то этого не происходит. Как будто в Нихле существует некое молчаливое соглашение притворяться, что женщин не убивают.

Это оказалось правильным ответом. Родригес кивнул.

– Полиция настаивает на том, что последние жертвы случайны, а остальных это не интересует, потому что эти женщины – никто.

– Никто?

– Брошенные и сбежавшие. – Он встретился со мной взглядом, выражение его лица смягчилось. – Уайтфизер была пьяницей из резервации в Туринге. Копы знали о ней, потому что она всегда околачивалась на станциях отдыха. Жертвы девяностых годов также соответствуют этим характеристикам. Дирлинг была наркоманкой и проституткой. Санчес, наркоманка и беглянка, нелегально прибыла сюда из Мексики. Кейн была бездомной. Скарлетти работала стриптизершей – из тех, кто потом трахается с клиентом в своей машине. Не удалось найти ничего о Мур, что тоже говорит о многом. Макфарлейн происходила из богатой семьи, но сбежала из дома в четырнадцать лет. Одна из тех оппозиционных натур, которая всегда лжет и попадает в неприятности, ее родители сказали, что попросту не могли ее контролировать. Они не удивились, когда их дочь нашли мертвой.

– Кто-нибудь из них был из Нихлы?

– Нет. – Родригес помолчал, чтобы сделать глоток, и добавил: – Не совсем.

– Не совсем? – Он не ответил, я спросила: – А что насчет Джейн Доу?

Родригес взял последний кусочек пиццы, посмотрел на него и бросил обратно на тарелку.

– Первая. Ее тело обгорело до неузнаваемости. Копы пытались опознать ее по зубам – ничего. Вторая. Никто не знает. Ее пытали, насиловали и калечили, однако ее личность осталась загадкой. – Он подтолкнул корочку на своей тарелке. – После смерти она была так же одинока, как и до этого.

Я откинулась на спинку стула. Девять девушек, один маленький городок.

– Их всех пытали и насиловали?

– Этих девятерых? Насколько я смог узнать – да. Не уверен насчет последнего раунда. – Он выглянул в окно. – Есть и другие. Девушки, которые ехали через Нихлу по автомагистрали между штатами и исчезли. Сообщения о пропавших без вести, слухи. Кто знает, девять их на самом деле или двадцать? – Он покачал головой, возвращая свое внимание ко мне. – Это часть трагедии. Скольких из них просто никогда не найдут?

Я тщательно подбирала свои следующие слова. Родригес произвел на меня впечатление журналиста, который был больше заинтересован в раскрытии этих убийств, чем казалось на первый взгляд. Я почувствовала эмоциональную связь и не хотела ляпнуть что-то не то.

– Как вы думаете, недавние события – те, что произошли за последние месяцы, – связаны с тем, что произошло в восьмидесятых и девяностых годах?

Он насмешливо фыркнул.

– Ну, я думаю, что в Нихле что-то не так. Что-то мерзкое, гниющее и воняющее до чертиков. – Его голос был низким, а тон – стальным. – Все ли смерти связаны между собой… Ну, это ведь кажется притянутым за уши, не так ли? Последний раунд и первый разделены двумя десятилетиями. Связаны? Ну да, хотя бы тем, что местная полиция объявила все эти смерти случайными, вызванными неудачными обстоятельствами, в каких оказались жертвы. Как будто их вообще можно винить… Полицейские указывают на близость к шоссе, которое обеспечивает движение через этот район. – Он переключил свое внимание на меня, и его глаза стали похожи на лазеры, направленные и полные ярости. – Но да, я чертовски уверен, что они связаны. Только я, кажется, единственный.

– Что, если я скажу, что вы не единственный?

– Ты имеешь в виду себя? Без обид, но что с того? Ты имеешь какой-то вес, влияние?

– Никакого.

Родригес сидел молча, его глаза продолжали насмехаться надо мной.

Я спросила:

– Чего вы пытаетесь достичь своими статьями?

– Правосудия.

– Для этих девушек?

Он сделал паузу.

– Для моей матери. И моей сестры.

Я позволила его словам повисеть в воздухе, пока он не был готов объясниться.

– В 1995 году пропала молодая латиноамериканка по имени Глория. Ее семья жила в двадцати милях от Нихлы, в маленьком городке под названием Спрингс. Родители искали Глорию в течение нескольких месяцев, но безрезультатно. Она была хорошим ребенком, отличницей, у нее было большое сердце. Власти Нью-Мехико объявили ее беглянкой, хотя это абсолютно не соответствовало действительности. Ее тело так и не было найдено, однако я убежден, что оно где-то там, в пустыне. – Он отодвинул бумажную тарелку. – Глория была моей младшей сестрой.

– Мне жаль.

Он кивнул.

– Глория была одной из многих латиноамериканских девчонок, которые пропали без вести по всему Юго-Западу в том году. Две другие были обнаружены в Нихле или поблизости от нее, в том числе юная девушка по имени Эсмеральда. Ей было всего пятнадцать. Она была подругой моей сестры.

– Ее имя никогда не всплывало в моих поисковых запросах.

И имя его сестры тоже.

– Тебя это действительно удивляет?

Нет.

– Они так никого и не поймали?

Улыбка Родригеса была кривой и горькой.

– О, они арестовывали людей. Двоих мужчин в конце девяносто седьмого года. Копы утверждали, что они ответственны за смерть нескольких девушек. Но я знаю, что это чушь собачья. – Он взглянул на часы. – Слушай, мне нужно идти. Эта история старая, и, честно говоря, всем все равно.

– Мне не все равно.

Казалось, он вспомнил, что на самом-то деле разговаривал с человеком. Его глаза смягчились от сочувствия.

– Ты боишься, и я это понимаю. Не броди здесь одна. Или, еще лучше, убирайся из города.

– Я не могу.

– Чушь собачья.

– Дом – все, что у меня есть.

Он встал.

– Ну, будь осторожна. И если ты что-нибудь услышишь или увидишь… позвони мне.

– А полиция?

– Даже не надейся.

Вздохнув, я нацарапала свой номер на кусочке салфетки.

– Свой не напишете?

Он взглянул на номер.

– Восемь-ноль-два? Это не местный префикс.

– Вермонт. Дом на Мэд-Дог – мое наследство. Единственное, что у меня есть, кроме машины. – При этих словах лицо Родригеса необъяснимо застыло. – Что такое? Наверняка вы и раньше встречали людей из Вермонта. – Моя попытка пошутить провалилась.

– Мэд-Дог? – спросил он.

– Мэд-Дог-роуд. Странное название, я знаю.

– Мэд-Дог-роуд в Нихле. Маленький красный домик?

– Вы знаете это место?

Краска отхлынула от его лица.

– В девяносто шестом они нашли тело Эсмеральды в четверти мили от этого дома. Ее изнасиловали и держали где-то в плену. К тому времени, когда они нашли ее задушенное, изуродованное тело, она весила около сорока килограммов.

Какой ужас. Я даже представить себе не могла, каково это было для нее, для ее семьи…

– Существовала ли связь между моим домом и смертью Эсмеральды?

Родригес пожал плечами.

– Насколько я знаю, нет. Единственным человеком, жившим там в то время, была молодая мексиканка по имени Флора Фуэнтес. Она утверждала, что ничего не слышала и ничего не видела.

– Это она нашла тело?

Родригес покачал головой.

– Человек по имени Оливер Бард. Подлый ублюдок.

Я потерла то место, куда меня ударил Оливер. Оно все еще оставалось чувствительным к прикосновениям.

– Да, я знаю Оливера. Он мой сосед. – Я замолчала, размышляя. – А вы знаете человека по имени Джет? – Когда Родригес непонимающе уставился на меня, я продолжила: – Бернард Джетсон Монтгомери. Что-нибудь есть на него?

– Нет. А должно?

– Он смотритель моей собственности. Его наняла моя мать.

Родригес встал и схватил свою тарелку и чашку.

– Извини – не знаком. Мне действительно пора.

– Пожалуйста, позвоните мне, если что-нибудь узнаете.

Я смотрела, как он выходит за дверь и идет по дороге, и задавалась вопросом, была ли Флора той женщиной, фотографию которой я нашла.

Глава двадцать четвертая

Ева Фостер

Нихла, Нью-Мехико – 1997 год

Вернувшись в мотель, Ева воспользовалась мобильным телефоном, чтобы связаться со своим адвокатом. От него не было никакой толку. Джим Келли был с ней с тех пор, как умер ее муж, когда Келси была еще ребенком, и обычно он выполнял ее требования со стоическим изяществом и без намека на снисходительность, которую, она уверена, он испытывал. Однако сегодня у него, казалось, закончились идеи – и терпение.

– Вы угрожали отречься от нее, если она уйдет, вы фактически отреклись от нее, вы безрезультатно наняли частного детектива, и теперь вы тратите время в Нью-Мехико в поисках своей дочери. Вы когда-нибудь задумывались о том, что Келси просто не хочет, чтобы ее нашли?

Ева прислонила голову к прохладному стеклу окна мотеля. Конечно, она думала об этом.

– Я не могу уехать, не узнав, что с ней случилось.

– Она дочь своего отца, Ева.

Он даже не представлял, насколько прав. Еве было всего пятнадцать, когда у нее родилась Келси. Конечно, ее привлекали харизма и уверенность ее покойного мужа, но что она знала о жизни? Она сама была всего лишь ребенком. В течение следующих десяти лет, вплоть до своей безвременной кончины, Лиам Фостер мучил свою юную жену. Не так, чтобы оставались видимые шрамы, он был слишком хитер для этого, а более мелкими, более коварными способами. С помощью интеллектуальных игр. И сексуальных игр. А иногда и болью. Он знал, что ей некуда обратиться. Ее религиозные родители избегали ее. Тюрьма была роскошной, а Лиам – одновременно надзирателем и спасителем. Палач и целитель. Образ бога и самого сатаны.

Ева рассеянно потерла руку. Его смерть освободила ее, но не освободила Келси. Той стало только хуже. Ее юность была усеяна предупреждающими знаками, настоящим полем психологических мин. Друзья, которые пришли однажды – и больше не возвращались. Домашние животные, которые исчезли. Ложь, произнесенная с таким ненавязчивым лукавством, что повергла бы в ужас даже самого опытного политика. Келси сделала свою мать мишенью для игр, а это маленькое исчезновение стало грандиозным финалом.

Ева уставилась на телефон в своей руке. Келси может валяться мертвой где-нибудь в канаве. Или быть в плену у какого-нибудь психопата. Еве следовало бы сильно волноваться. Но она также знала, что Келси может выжидать, расставляя ловушки для своей матери, чтобы та не сумела претендовать на победу. Ева ощущала ее присутствие здесь, в Нихле. Она хотела бы назвать это результатом сильной связи матери и дочери, однако это было больше похоже на шестое чувство, которое возникает у оленя, когда он понимает, что рядом охотник.

Она обязана была узнать, что случилось с Келси, хотя бы ради собственного спокойствия.

А вот адвокат этого не сознавал. Он видел молодую мать, умного не по годам подростка и целое состояние.

Ева выдавила:

– Я согласна с тобой, Джим, но я должна сделать все, что в моих силах.

Давний адвокат Лиама на мгновение замолчал. Когда он заговорил снова, в его голосе звучало смирение.

– Я переведу вам деньги с вашего счета. Но, пожалуйста, будьте осторожны. Я понимаю, вы хотите найти свою дочь, Ева. Я понимаю, что родители не могут успокоиться, пока не найдут пропавшего ребенка.

– Хорошо, – сказала Ева в трубку. – Если что-то случилось, я должна знать.

«И да поможет мне Бог, тогда я действительно буду свободна», – произнес тоненький голосок внутри нее. Ева закрыла глаза и отключилась от голоса. Что она за мать?

Если на секунду забыть о Лиаме и Келси – каким монстром была она сама?

* * *

Мэйберри-стрит, возможно, и считалась в Нихле хорошим районом, но, по мнению Евы, район был так себе – в лучшем случае. Недостаточную роскошь улица компенсировала протяженностью и удаленностью от шоссе. Дорога, которая подковой огибала северо-восточную часть города и наступающую пустыню, состояла из пяти длинных кварталов домов, каждый на одну семью. В одном конце располагались здания поменьше – смесь коттеджей в стиле глинобитных домиков и одноэтажных строений в стиле крафтсман. Самые красивые особняки были в восточном конце улицы, так что Ева сосредоточила свои усилия именно там. Она нашла телефонный справочник в местной библиотеке, но адреса Кайла Саммерса в нем не было. Ей оставалось наблюдать – и надеяться.

Она провела полчаса, припарковавшись в предпоследнем квартале Мэйберри, обдумывая следующие шаги. В 2:37 женщина на «Вольво» подъехала к одному из больших домов, остановилась на подъездной дорожке и направилась внутрь. Хорошо одетая и седовласая, она шла к входной двери с уверенностью человека, который здесь живет. Ее присутствие навело Еву на мысль.

Ева завела двигатель и въехала позади «Вольво» на подъездную дорожку, ведущую к дому. Она вышла и уверенно зашагала вперед, подойдя к входной двери как раз в тот момент, когда женщина открывала ее.

Женщина взглянула на Еву.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Кайл попросил меня зайти.

Она улыбнулась.

– Кайл? О, вы, должно быть, имеете в виду Кайла Саммерса. Боюсь, вы ошиблись домом.

Ева прочитала цифры на стене здания.

– Я уверена, что он сказал «четыре – шестнадцать по Мэйберри».

Улыбка женщины стала шире, смягчая суровые черты лица.

– Четыре – сорок восемь. Тут легко перепутать.

Ева улыбнулась в ответ.

– Спасибо. Да, видимо, перепутала.

* * *

Четыреста сорок восьмой по Мэйберри оказался нуворишской версией греческого Возрождения. Расположенный на заросшем кустарником участке площадью в пол-акра, с едва заметным намеком на ландшафтный дизайн в виде заросших сорняками бордюрных клумб, он получал очки за размер, а не за стиль. Ева сидела в своей машине, глядя на дом. Его показная внешность едва ли кричала о похитителе. С другой стороны, напомнила она себе, у нее не имелось ничего, кроме внутреннего чутья, говорившего ей, что Келси была похищена. Та вполне могла бы отсиживаться в этом месте, обкуренная до потери рассудка и трахаться с этим Кайлом Саммерсом, как какая-нибудь бродяжка, выкидывающая фокусы в наркопритоне.

Ева вполне допускала, что ее дочь находится здесь добровольно. Она бы не удивилась, если бы оказалось, что именно Келси и руководит наркопритоном.

Ева неохотно выбралась из машины, осмотрела дом. Двойная широкая прихожая. Небольшая табличка у входа, предупреждавшая о системе сигнализации. Она дважды быстро нажала на кнопку дверного звонка, подождала несколько секунд, а затем нажала ее снова. Было 3:13 пополудни. Кайл, вероятно, на работе – какой бы та ни была.

Ева уже собиралась уходить, когда дверь открылась, – вот только по другую сторону порога появилась Флора. Ее красивое личико было подпорчено синяком, из-за которого заплыл один глаз и распухла правая щека. На ней была бесформенная синяя сорочка. Одной рукой Флора ухватилась за дверной косяк, другой держалась за дверь, как будто собиралась захлопнуть ее перед лицом Евы.

– Чего вы хотите от нас?!

– Я просто хочу поговорить.

– Мне нечего вам сказать. Nada[13]13
  Нечего, ничто (исп.).


[Закрыть]! Уходите.

– Твое лицо… – сказала Ева, затем неуверенно протянула руку и быстро толкнула закрывающуюся дверь. – Пожалуйста. Всего на несколько минут.

Флора зажмурилась. Поврежденный глаз был слишком отекшим, чтобы закрыться полностью, и Флора дотронулась до него тыльной стороной ладони. Оглянулась, вздохнула и вышла на бетонную площадку, захлопнув за собой дверь.

– Идите за мной. – Флора обошла дом сбоку и встала в тени одинокого дерева, спрятавшись между домом и сараем, вне поля зрения кого-либо на дороге. Ева присоединилась к ней.

Ева достала из сумочки фотографию Келси.

– Это моя дочь. Она пропала. – Ева наблюдала за выражением лица другой женщины, ища какой-нибудь признак узнавания. – В последний раз ее видели в Нихле.

– И что?

– А то, что в последний раз ее видели с Кайлом Саммерсом. – Ева сделала паузу. – Твоим бойфрендом.

Флора сложила руки на своей пышной груди, выставив вперед подбородок.

– Я понятия не имею, где ваша дочь.

– Но ты знаешь, где Кайл.

– Его здесь нет.

– Тогда скажи, где я могу его найти?

Ева проследила за взглядом Флоры, который переместился на большой дом. Казалось, она зациклилась на окнах второго этажа.

Флора сказала:

– Он путешествует.

– Ты уверена, что его здесь нет?

– Уверена. Он в отъезде, я клянусь. Его нет дома.

Ева подошла на шаг ближе. Она сделала вид, что изучает поврежденную щеку Флоры.

– Почему ты защищаешь его?

– Я не защищаю. – Флора отвернулась. – Если это все, чего вы хотели, то вам следует уйти прямо сейчас. Я не знаю, где ваша дочь, а Кайла здесь нет.

– Что же у него есть на всех вас, раз все так боятся перечить ему?

Флора ответила, не оборачиваясь:

– Просто мы сплоченное сообщество. Когда кто-то угрожает одному из нас, мы объединяемся.

– Ты даже не из Нихлы, не так ли?

Флора слегка повернула голову. Солнечный свет падал на ее распухшее лицо, окрашивая багровый синяк на оливковой коже в кроваво-красный цвет. Когда она заговорила, в ее голосе звучали печаль и смирение:

– Оставьте все как есть. В Нихле нечего искать.

– Я думаю, как раз есть, Флора. Исчезли девушки, ходят слухи об убийствах. События, которые скрываются под безмятежной поверхностью, те, о которых никто не говорит…

Флора одарила оппонентку победительной улыбкой.

– У нас в стране, где я родилась, есть поговорка: Donde el diablo puso la mano, queda huella para rato. – Она покачала головой. – Идите домой, миссис Фостер.

Ева смотрела, как Флора торопливо пересекает двор, возвращаясь к передней части дома. Она хромала.

Только позже, устроившись на деревянном стуле в местной библиотеке, Ева нашла это высказывание. Она задумчиво закрыла испано-английский словарь. В грубом переводе поговорка означала: «Там, где дьявол приложил свою руку, на какое-то время остается отметина».

Другими словами, зло всегда оставляет свой след.