Текст книги "Книга Амадея"

Автор книги: Лис Арден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

–Вы будете шить для меня? – поразился Амадей.

–Рисовать. Кроить. Шить есть кому, но пару швов – на удачу – я сделаю, иначе нельзя.

–Я этого не забуду. – Серьезно сказал юноша. – Но вы так и не сказали мне, для кого вы сшили этот плащ в первый раз.

–Не поверишь – для своего спасителя. – Усмехнулся Дамиано. – Всей истории я тебе не расскажу, разумеется. Этот… человек появился очень кстати в крайне опасный для меня момент и, рискуя своей жизнью, спас мою. Я жил в его доме несколько месяцев, – непроизвольно портной прикоснулся к груди, к тому месту, где под кожей был спрятан ключ.

–Вы как-то неуверенно назвали его человеком, мессер.

–И этому есть причины. У людей не бывает острых ушей, люди не умеют произвольно менять цвет глаз – этот плащ я сшил под его синие глаза, именно с ними я впервые его увидел… что еще? Люди не живут триста с лишним лет, выглядя при этом самое большее на тридцать. В одном из наших семейств передают из поколения в поколение легенду о том, как он перекинулся в звероформу меньше чем за минуту и свернул шеи чуть ли не десятерым крысам.

–Так вы видели настоящего мага? – Восхищенно спросил Амадей. – Мага-полуэльфа?

–Ну, своей эльфийской половиной он не особо гордился, а вот маг он достойный. Ну что, довольно с тебя на сегодня? Пойдем, уже начинает темнеть. Скоро вернутся наши охотники, и вы сможете приготовить себе мясо. Я ведь его не ем, – вздохнул Дамиано. – Не могу, как ни готовь. А завтра мы начнем создавать твой облик.

Они пробыли в доме Дамиано две недели. Принц с друзьями охотились, проводили время в библиотеке или в купальне, а Амадей почти не отходил от хозяина дома. Он не дыша смотрел, как тот рисует, одним движением карандаша выводя силуэты стройных юношей и наряжая их в прекрасные одежды. По ходу дела Амадей учился сочетать цвета и формы, постигал различия между холодными и теплыми оттенками, узнавал, как правильно смешивать цвета. Он выслушивал многословные отступления в историю моды и старался не морщиться, когда во время примерок пухлые ручки Дамиано задерживались на его теле. Дамиано, заполучив такого внимательного и благодарного ученика, весь светился. Он щедро делился с юношей своими познаниями и умениями, и ни разу за все эти две недели в нем не просыпалась его звероформа, ни разу Шеш не стиснул предупредительно запястье Амадея.

Дионин несколько раз навещал своего нового слугу, каждый раз заставая того с головой погруженным в стихию нарядного платья; Амадей рылся в коллекциях тканей, в бумажных эскизах, даже принимался сам рисовать и драпировать ткани на манекенах.

–Я очень рад, что вы поладили. Признаться, я давно не видел Дамиано таким счастливым, – как-то вечером принц заглянул к Амадею, разбирающему у себя в комнате кипу разноцветных шелковых шнуров. – А ты, как я посмотрю, не признаешь полумер, и если что-то тебя захватывает, то ты с головой уходишь в новое занятие.

–Вы правы, мой господин. – Амадей подошел к окну и закрыл ставни; к ночи ветер заметно холодел. – Мессер Дамиано говорит, что я как бумага – принимаю любой цвет и присваиваю его.

–Старик умеет найти нужные слова. – Кивнул принц. – Он прав, Амадей, ты действительно способен принимать чужое и делать его своим. Тебе не любопытно узнать, почему я забрал тебя из «Копченого хвоста»?

Дионин удобно устроился в кресле у камина, поставив на каминную полку прихваченную с собой бутылку вина.

–Любопытно, – признался Амадей.

–Тогда слушай. Я уверен, что лис Рейнар уже рассказал тебе мою горестную историю, печальную повесть о бедном, несчастном принце, рожденном от безумного отца и мертвой матери. Все так, Амадей, можешь не отводить глаз, – я живу с этим знанием уже двадцать лет и успел к нему привыкнуть. Однако же в детстве мне приходилось временами несладко. И уж совсем невыносимым был для меня день рождения. В этот день мои сверстники объедались сладостями, получали подарки, и даже самые отъявленные паршивцы были обласканы, были любимы… А я… а я вспоминал, что в день моего рождения моя мать перерезала себе горло, а отец сошел с ума.

–Зачем вам это рассказали? – Нахмурился Амадей. – Могли бы подождать до совершеннолетия хотя бы.

–Ишь, чего захотел. Всем во дворце рот не заткнешь, и далеко не все любят тех, кому служат. Так что до моих ушей все дошло в весьма неприкрашенном виде. Бабушка пыталась устраивать мне праздники, но я редко когда доходил до праздничной залы, почти всегда сбегал. Мне была невыносима мысль, что все будут смотреть на меня, кто с жалостью, кто с неприязнью, и делать вид, что веселятся и радуются. Я не выношу неискренности, Амадей, не терплю лжи.

Дионин замолчал, глядя на пляску огня в камине. Амадей взял принесенную бутылку, налил полный бокал и подал принцу. Тот принял его, поблагодарив кивком.

–Во дворце было два места, где я чувствовал себя спокойно и не озирался поминутно. Это комната моей няни и кухня, где служила ее старшая сестра. У няни было уютно и тепло, можно было печь в камине яблоки, с ногами залезать на постель и даже плакать. А в кухне меня усаживали в самый укромный уголок у очага, рядом с длинным столом, на котором лежали груды зелени и орехов, и угощали всем самым вкусным, самым поджаристым и пряным, что только могла найти сестра-повариха. И никакой тебе каши. Няня садилась рядом и принималась помогать – обычно обе сестры шелушили горох или чистили каленые каштаны. А я сидел на высокой скамье, болтал ногами и уплетал за обе щеки…

–Запеченный крем? – Предположил Амадей.

–Иногда и так везло. – Улыбнулся принц. – Думаешь, я не понял, чем ты для меня пожертвовал? Ки Стафида готовила его для тебя раз в год, так ведь?

Он отхлебнул вина раз, и еще раз.

–Я знаю то, что знаю. Но это не значит, что это знание не угнетает меня порой сверх меры. Иногда я сбегаю из дворца, а потом и из Трискелиона. Хорошо, что друзья знают, где меня искать, и следуют за мной. Но в этот раз я сбежал и от них, и как опавший лист пустился на волю ветра. И когда желание спешиться, сесть на берегу реки и ждать, пока снег засыплет меня с головой, стало совсем невыносимым, я нашел ваш двор, и ты принял меня так, как принял. Ты вернул мне тепло и покой, каких я не знал с детства, ведь взрослым принцам не разрешено бегать на кухню и прятаться от невзгод у няни.

Дионин допил вино и протянул бокал Амадею.

–Наливай. Я глазам своим не поверил, когда ты привел меня на кухню. А там уютная тетка орехи перебирает… кот мурлычет… и похлебка такая, что жить только ради нее захочешь! Ты чувствовал, что мне действительно нужно – и не побоялся дать мне это. – Дионин допил вино, глянул поверх бокала на Амадея. – А ведь я так и не поблагодарил тебя за твой именинный десерт, который ты уступил мне. Благодарю сейчас.

–Мессер… – Смутился Амадей. – Я не сделал ничего особенного. Клянусь, я сделаю для вас гораздо больше, когда буду в силах.

–Ничуть в этом не сомневаюсь. Теперь ты понимаешь, что после такого подарка я не мог расстаться с тобой. Помни об этом, особенно когда мы окажемся во дворце, и обязательно найдется доброжелатель, который попытается объяснить тебе, как опасно служить сыну проклятого короля. А сейчас проводи меня до моей комнаты, будь другом.

Дойдя до порога, Дионин обернулся к Амадею.

–И вот еще что. Ты все-таки держи ухо востро с Дамиано. При всей его симпатии к тебе он может быть опасен. Не забывай о том, что видел.

Дом мессера Дамиано Амадей покидал не без сожаления. Тот исполнил данное слово, и юноша увозил с собой неплохой новый гардероб и несколько рисунков, по которым ему было приказано пошить недостающие вещи у конкретно названных портных в Трискелионе.

–Запомни, юноша, – никаких слабых и глухих цветов, они обесценят твою белизну. Если красный – то винные оттенки, если зеленый – то никакой желтизны на изломе, если черный – то непременно матовый. Отдавай предпочтение холодным тонам, но серый выбирай потеплее. Захочешь всех сразить – надень свой синий плащ. И сделай милость, не стриги коротко волосы. – Наставлял юношу портной, заканчивая укладывать его обновы.

–Мессер Дамиано. – Амадей взял аккуратно увязанные в дорожный тюк новые вещи. – Когда я стану мастером ритуалов, вы окажете мне честь работать со мной?

–Ох, мальчик… не делай в порыве благодарности предложений, о которых потом пожалеешь.

–А вы не отказывайтесь от предложения, которого всю жизнь ждали, только потому, что семья не одобряет ваших занятий. Плевать на них, мессер. Вы слишком хороши, чтобы на деревянных болванов шить.

Неожиданно для себя самого Амадей крепко обнял Дамиано, потом отстранился, почтительно поклонился и вышел из своей комнаты. Сборы были закончены. Сразу после завтрака они уехали.

Покачиваясь в седле за Цатхом, Амадей вспоминал недели, проведенные в доме корабельной крысы. Отправляясь вслед за принцем, он, разумеется, рассчитывал на приключения, хотя и не ожидал их так скоро. Альбинос был доволен собой – ему удалось многому научиться и разжиться новой одеждой, достойной его нынешнего статуса. Теперь он знал толк не только в кухне, но еще и в нарядах; это добавляло ему уверенности в себе, столь необходимой каждому, кто подъезжает к вратам Трискелиона.

Глава седьмая, в которой герой приезжает в Трискелион и встречает там того, кого никак не ожидал встретить

«Если ты хочешь выжить в этом городе – будь терпелив и осторожен как лань на водопое. Хочешь преуспеть – будь быстр и безжалостен, как тигр, охотящийся на лань. Входя в самый дешевый трактир, будь учтив, иначе будешь битым. А в дорогом заведении забудь об учтивости, иначе будешь унижен. Привыкай, что здесь не мясо прячут в овощах, а овощи ютятся по ободу блюда, на котором правит жареный кабан. Не ищи в этом чудовищном городе гармонии, не жди от него порядка. Просто останься здесь пообедать – ты останешься здесь навсегда».

Так сказал о Трискелионе суртонец.

«Да услышит Вседержитель голос твой, когда ты будешь молить его о спасении из цепких лап этой блудницы, этой обольстительницы, этой скверной и безрассудной! Пусть подобна она бесценному алмазу, пусть сладок голос ее и приятны речи – яд под языком ее, да и сам язык – змеиный. Все силы юности своей ты отдал ей безоглядно, без счета сыпал наследное золото, душу свою расстилал как ковер ей под ноги. Чего только не делал ты ради нее – разве что не торговал честно. И когда ты заплачешь, взывая к Всесильному, то посмотрит он на тебя, и скажет: «Сын мой, разве для того создавал я самум, чтобы поливать сады?» У этого города, как у продажной женщины, нет для тебя жалости – есть только любовь».

Таково было слово шаммахита.

А сыновья Эригона, Маноры, Арзахеля и Одайна говорили так громко и торопливо, перебивая друг друга, что даже сами не все поняли.

-Ваш королевский дворец – жалкая копия нашего! Гораздо легче сделать колонны целиком из мрамора, чем раскрашивать под мрамор оштукатуренный кирпич. И что может быть вульгарнее полов из оникса, сердолика и агата? Разве что гобелены с золотыми нитями!

–Никто не смел сказать о гобеленах – «они вульгарны!» – пока вы не украли их у нас! Наши картоньеры знали свое место и лишнего завитка в арабеске себе не позволяли. А у вас? Разве это порядок, когда невозможно отличить, где вышитый цветок, а где живой?!

–Да куда вам до наших цветников! Что с того, что наши розы мельче, бледнее и пахнут не так сладко – зато они цветут как полагается, один раз в году, а не два, как ваши пышные, роскошные, столепестковые сокровища…

И, не сговариваясь, они дружно стонут, исходя восхищенными проклятиями.

Таков Трискелион, столица Тринакрии.

Город окружен крепостной стеной, местами уходящей в рыжие скальники, и попасть в него можно либо через охраняемые ворота, либо потайными путями. Несколько горных речек текут по склонам Трискелиона, а вокруг простираются обширные предместья.

На восточном склоне горы, на первых ярусах расположились ратуша, рыночная площадь с лавками и харчевнями, мастерские ювелиров, портных, гобеленщиков, мебельщиков и обойщиков, лавки менял и скромные конторы денежных воротил; тут же расположилась гордость Тринакрии – академия художеств, в спину ей дышит университет, с бока подпирает медицинская школа. От богатых особняков шумные кварталы отделяют сады и храмы мелких богов, в которые школяры бегают отдыхать от полуденного зноя. Еще выше – королевский парк с фонтанами и озерами, и сам королевский дворец, со всеми службами и угодьями. Вершина же горы опоясана крепостью, в которой со времен Аригетто Первого стоит гарнизон из солдат-альмугавари, несущих службу во дворце и на улицах Трискелиона. Эту половину города называют Полдень.

Что же касается западного склона, не столь пологого и удобного для строительства (хотя и на восточном хватает насыпных террас), то большую его часть занимают трактиры, множество мастерских и лавочек всякого рода и разбора, а также веселые дома. Есть даже небольшая больница для бедных, которую по традиции патронирует королева-мать. Здесь же селятся те, кто не в состоянии платить за жилье в Полудне, так что местами склоны похожи на муравейник. Однако ошибочно предполагать, что все дома здесь грязные и неустроенные; напротив, многие здешние хозяйки одну половину своей жизни проводят за мытьем полов, а другую половину – за побелкой стен. Конечно, если постоялец – свинья, то грязь по себе он найдет с легкостью. Самый же мрачный ночлежный притон, в насмешку прозванный «Благодатью», расположился на краю огромного обрыва на месте бывшей каменоломни; число вошедших в него людей и число вышедших не сойдутся даже у слепого привратника. В самом низу квартала – застава ночной стражи и тюрьма. Нетрудно догадаться, что имя этой половины – Полночь.

Однако же Полдень и Полночь не разделены безоговорочно, как части Ирема или Аль-Джелы. Местами они переходят друг в друга незаметно, как сумерки уходят в ночь или утро расцветает в день. Так же и жители столицы – кто-то начинает во тьме и выходит на свет, кто-то рождается в самом сердце Полудня, но умирает в больнице для бедных, а то и в «Благодати». Почти все студенты Полудня, а вместе с ними подмастерья и конторщики живут в полуночных наемных комнатах, самый лучший в городе театр расположен отнюдь не в богатом квартале, и некоторые полуночные лавочки могут похвастать постоянными клиентами с противоположного склона.

Чем ближе подъезжал Амадей к городу, тем невыносимее становилось его ожидание, смешанное со страхом. Возможно, именно так чувствует себя человек, стоя у клетки хищника, который несказанно прекрасен – и при этом разрывает в клочья любого рискнувшего войти. У высоких, окованных железными полосами ворот толпились люди – пешие, конные, на телегах и в дорожных возках, молодые, старые, богатые, нищие… Все они переговаривались, перекрикивались, поторапливали стражников, мусорили, ругались и спорили… Мутная, бурлящая людская река вливалась в ворота и обрушивалась в город как вода с плотины.

-Это Рассветные ворота. Если хочешь попасть на самый верх, лучше входить в них. – Рейнар осадил коня, обращаясь к Амадею.

–А еще какие есть?

–Навозные. – Цатх не упустил случая сбавить высокий тон Рейнара.

–А куда без них? – Возразил рыжий. – Нечистоты вывозить надо, не все реки смывают. Да и на виселицу не из Королевских же провожать.

–Эй вы! – Окликнул спутников Дионин. – Присловье не забыли?

–Как можно? – Рыжий даже руками всплеснул. – Вот что, Цатх, шепни ему на ухо, а ты – повтори, да улыбнуться не забудь! Трискелион кислых рож не любит. И хорошо, что у тебя есть свои деньги. Расплатись за вход сам.

Амадей выслушал слова, произносимые по давней традиции желающими испытать удачу в столице, и повторил их:

-Полдень – прими.

Полночь – возьми.

Он не стал спрашивать смысл присловья, и так все было понятно. У одного нужно просить, чтобы взял, а вот другой лучше дать самому.

Когда они подъехали вплотную к людскому потоку, Цатх приподнялся на стременах и взревел:

–Дорогу его высочеству! Дорогу принцу Тринакрии! А ну, посторонись, кому сказал!

И въехал на мощеную дорогу, расталкивая конем недостаточно расторопных; вслед за ним ехали Дионин и Рейнар. Амадей поднял голову: серые громады городских стен нависли над ним, закрывая небо, шум и запахи толпы оглушали. Цатх окликнул одного из стражников и указал на сидящего позади юношу. Амадей спрыгнул с коня и подошел к страже.

–Полдень, прими. Полночь, возьми. – И он опустил в два небольших ящика с прорезью на крышке по монете, из тех, что дала ему ки Стафида.

–Щедро. – Отозвался на монетный звон один из стражников. – Однако в свите тебя и без мзды пропустили бы.

–Это традиция, – ответил ему другой. – А кому ее соблюдать, как не им, – и он кивком указал на ожидающих юношу всадников. – У них-то всяко на это деньги найдутся. Ну, парень, проходи. Будь как дома, путник.

И вся привратная стража дружно заржала.

Мощеная круглым булыжником дорога вела всадников вверх, мимо ратуши, украшенной башней с часами и ажурной галереей, мимо небольшого храма, через площадь с фонтаном. Едущему верхом Амадею столица представлялась серым морем, неспокойно ходящим у его ног. За годы, проведенные в «Копченом хвосте», он несколько подзабыл о том смятении, какое способен вызывать город, однако закалка, полученная им в Шэлоте, никуда не делась. Амадей смотрел в оба, стараясь одновременно уловить душу города и запомнить, где у этой души слабые места. В нем вновь проснулся уличный мальчишка, недоверчивый и бессовестный; убаюканный безлюдьем отдаленного пригорода, он оставил на время все свои хитрости и повадки. Теперь же пришло время вспомнить о них и пустить их в ход.

–Мой тебе совет, – негромко сказал Рейнар, подъехав вплотную, – во дворце держи себя так же, как с нами поначалу. Всем и сразу ты не понравишься, кое-кто держит своих претендентов на место мэтра Панфило. Постарайся избегать серьезных ссор, но если почуешь неладное – не тяни, ищи или меня, или Цатха. И дверь на ночь запирай. Мне не улыбается найти тебя с перерезанным горлом и потом оправдываться перед принцем. Все понял?

Миновав распахнутые перед ними ворота, они остановили коней на широком дворе; со стороны конюшен уже спешили слуги, из боковых дверей вышел высокий, широкоплечий мужчина, одетый богаче обычного слуги, с серебряной цепью на груди.

–Ваше высочество! Ее величеству уже доложили о вашем прибытии, она настоятельно просит вас проследовать в охотничий зал!

–Не замедлю. – Дионин улыбнулся управляющему. – Бабушка сердита или опечалена?

–Скорее опечалена, мессер, – тот укоризненно посмотрел на принца. – Пока вас не было, ни разу не брала в руки виолу, и хронику не диктовала. – Он сокрушенно вздохнул.

–Это недопустимо. – Дионин покачал головой. – Поспешим, друзья мои.

–Ага, поспешим, – буркнул Рейнар. – Удрал-то он, а влетит нам.

Они так быстро прошли по дворцовым покоям, что Амадей почти ничего не успел рассмотреть, кроме того, что дворец велик, немноголюден и очень красив. Миновав череду покоев, они вошли в небольшой зал. Стены здесь были расписаны сценами охоты – сквозь лесную чащу мчались всадники с арбалетами и дротиками, впереди них заливалась звонким лаем пестрая свора гончих, где-то позади трубили в рога ловчие и не спеша ехала кавалькада нарядных дам. Из высоких окон со свинцовыми переплетами лился холодный свет зимнего утра. У жарко пылавшего камина в высоком кресле сидела королева, высокая, сухопарая женщина, одетая с тонко выверенной роскошью. Верхнее платье цвета темного янтаря, отороченное по вороту золотистым мехом, ложилось мягкими складками, скрадывая старческую худобу. Волосы ее прятал белый вдовий чепец, глубоко запавшие глаза смотрели недобро и внимательно. На коленях королевы, свернувшись клубочком, спал циморил – домашнее животное, разводимое исключительно в Суртоне и почти не встречающееся за его пределами. Циморилы похожи на кошек, только вместо шерсти у них теплая, сухая на ощупь чешуя, меняющая цвет в зависимости от чего угодно: погоды, времени года, настроения самого циморила или его хозяина; эти зверьки умны, капризны и самолюбивы.

–Ваше величество. Бабушка… – Принц опустился на колени возле королевы, покаянно опустив голову. – Простите меня…

–Ах ты негодник. – Королева вздохнула, жестом подзывая Дионина к себе, приглашая его сесть в кресло напротив; циморил на ее коленях проснулся, и, едва повернув голову, одним глазом глянул на принца и, решив, что дело не стоит его вмешательства, вновь уснул. – Ты же знаешь, я не могу на тебя сердиться. Надеюсь, твои спутники не позволили тебе оставаться одному? – И она коротко взглянула на друзей принца; Амадею показалось, что в их сторону выстрелили из арбалета, он отчетливо слышал, как глухо просвистел мимо его уха тяжелый королевский взгляд.

–Теперь ты дома, и я спокойна. – Фьяметта погладила циморила по спинке пшеничного цвета. – Я так понимаю, на это раз ты прятался в лесной глуши? Однако же не испытывай мое любопытство и ответь – кто это прячется за спиной Цатха?

–Ваше величество, это… – тут Дионин понизил голос до шепота, и никто, кроме королевы, не услышал его слов. Говорил он довольно долго.

–Вот как? Тогда пусть подойдет поближе.

Рейнар подтолкнул Амадея в спину, и юноша подошел к сидящим у камина. Он низко поклонился им и отступил на шаг.

–Ваш верный слуга, ваше величество.

–Как тебя зовут, юноша?

–Амадей.

–Мой внук сказал, что избрал тебя, Амадей, на место нашего мастера ритуалов. Итак, ты готов занять его?

–Простите, но – нет, ваше величество. – Амадей поклонился еще раз. – Было бы бессовестной похвальбой с моей стороны утверждать обратное.

–Вот как. Значит, мой внук обманулся? Или это ты обманул его?

–Ваше величество, мессер Дионин увидел во мне то, что скрыто пока и от меня самого. Чтобы стать достойным его прозорливости, я должен многому научиться, ибо только природных дарований для исполнения воли принца мало. И поверьте мне, ваше величество, я не пожалею жизни, чтобы мессер Дионин не разочаровался в своем выборе. – Амадей посмотрел королеве в глаза: они изучали его, пристально и недружелюбно.

–Принц сказал, что тебя учил Ибн-Сина. Это правда? – Шаммахитский королевы оставлял желать лучшего, в ее произношении последний вопрос прозвучал как «это пыравыда».

–Да, ваше величество. Это была незаслуженная честь для меня и это правда. – Амадей постарался говорить так, будто сам Ибн-Сина стоял рядом и мог дернуть его за ухо за неверный выговор. «Да что ж такое, – подумал он, – неужто говорящий не только на всеобщем такая редкость, что каждый норовит подловить меня, перейдя на шаммахитский?»

–Ты молод. – Это прозвучало как обвинение. – В чем ты знаешь толк, кроме как в прислуживании за столом? И не надо так часто повторять «ваше величество», я и без тебя знаю свой титул.

Амадей изо всех сил старался почувствовать хоть что-то, что могло помочь ему понять королеву, но все его усилия пропадали втуне; на этой старухе, похожей на древний, тускло и холодно поблескивающий клинок в пятнах ржавчины, будто броня была надета. То ли она не чувствовала уже совсем ничего, то ли прятала свои чувства так далеко, что и сама забывала, где они есть.

–Ваше величество, мой недостаток легко исправить со временем. Принц нашел меня в безвестности, оставленного отцом, отвергнутого семьей… – И вот тут в безучастных глазах королевы блеснул намек на тепло. – Позвольте мне служить, ваше величество, позвольте хотя бы попытаться воздать принцу за его доброту. Я сделаю все, чтобы стать таким, каким он увидел меня.

–Похвальное стремление. Удовольствуемся пока и этим. – Королева поджала и без того тонкие сизые губы. – Будь по-твоему, Дионин. Я прикажу, чтобы твоего слугу отвели в покои Панфило. Я призову тебя позднее, юноша. А пока ступай.

Амадей отвесил поклон и отошел за спасительную спину орка. Там он выдохнул и украдкой глянул на Рейнара. Тот одобрительно кивнул ему – мол, все хорошо.

Королева еще недолго побеседовала с внуком, затем взяла со столика колокольчик и позвонила в него. Вошедшему слуге, тому, что встречал их во дворце, она дала несколько негромких распоряжений, тот выслушал их, поклонился и жестом пригласил Амадея следовать за собой.

–Амадей, – окликнул его Дионин, – захочешь меня увидеть – спроси, где покои принца. Удачи тебе.

–Благодарю. Ваше величество, с вашего позволения…

Королева жестом отпустила его. Юноша поклонился и вышел вслед за слугой, с трудом переводя дыхание.

Окна комнат, отведенных мастеру ритуалов, выходили на северную сторону, в сад; покои располагались на втором этаже, занимали целых три комнаты, не считая крохотной ванной. Размерами они были невелики, в спальне и вовсе с трудом помещалась одна кровать, но зато в кабинете были огромный стол, несколько массивных шкафов и сундуков, портновский манекен, мольберт, модели театральных машин. Сейчас в нем царил строгий порядок, все было расставлено вдоль стен и загнано в углы, однако же чувствовалось, что это в корне неверно и хаос здесь намного предпочтительнее порядка. В небольшой приемной, обставленной более богато, внимание Амадея привлекла каминная доска – на ней резчик изобразил сцену из старинной баллады, привезенной на остров северными мореходами: стоящая на коленях с протянутыми в мольбе руками безобразная горная троллиха и отвернувшийся от нее статный рыцарь, жестом отвергающий ее просьбы. И выбор сюжета, и манера резчика живо напомнили юноше большой зал в «Копченом хвосте» и каминную доску с танцующими зверями. Балладу о троллихе и рыцаре Амадей знал, ее часто пели моряки, останавливавшиеся погостить лишний вечерок; он немало удивился, увидев этих персонажей в покоях королевского дворца, уж слишком они напоминали историю самой королевской семьи.

–Мессер, я принес ваши вещи.

Амадей обернулся. В дверях стоял мальчишка лет двенадцати, чисто одетый, держащий в охапке амадеевы пожитки, включая аккуратные тючки, упакованные самим Дамиано.

–Благодарю. Клади на стол. И «мессера» я пока не стою, достаточно и «ка». – Амадей помог слуге избавиться от вещей. – Я Амадей. Тебя как зовут?

–Лукас. Я сын управляющего. – И парень приосанился.

–А я сын старьевщика. – И Амадей подмигнул слуге, отчего тот малость опешил. – Можешь рассказать об этом своему папаше. Слушай, не в службу, а в дружбу – я так проголодался, что готов ножку стула обглодать.

–Понял, – кивнул слуга. – Я мигом.

Амадей не успел даже толком распаковать все свои книги, как Лукас вернулся. В руках он держал поднос с дымящейся миской. Амадей уселся за стол, потирая руки, склонился над подносом… и медленно повернулся к стоящему у порога мальчишке.

–Неправильно стоишь, Лукас. Если рванешь с места, зацепишься за порог ногой и растянешься носом в пол. В следующий раз вставай на шаг дальше, чтобы было место для первого прыжка.

Дернувшийся было Лукас остановился.

–Это ты сам меня так угостил или на кухне постарались?

–На кухне. – Буркнул слуга. – Сказали, мол, невелика птица, чтобы тебе в покои еду носить.

–Так то еду. А это даже вон та троллиха – и Амадей кивнул в сторону камина – едой не назовет.

И правда, в миске пузырилась неаппетитная масса зелено-бурого цвета, к тому же холодная.

–Пошли, проводишь меня.

–Куда?

–Как куда? На кухню. Хочу поблагодарить за угощение.

Спорить Лукас не стал. Они прошли длинным коридором, миновали пару поворотов и спустились на первый этаж. Распахнутые двери кухни исторгали дребезг, запахи и крики – все, как положено. Амадей вошел и огляделся. Все так же, как у госпожи Стафиды, только намного, намного больше. А так – ничего особенного.

–Государи. – Амадей с грохотом поставил поднос на ближайший стол. – Я пришел лично поблагодарить того повара, который готовил это.

В кухне стало почти тихо, только где-то в углу постукивал по доске нож.

–Ему пришлось постараться, чтобы превратить обычные горох с брюквой в такое отвратительное варево, от которого и свинья отвернет рыло. Моя прежняя хозяйка, ки Стафида, говорила мне: если не можешь определить первоначальный вид того, из чего готовили твою еду – пусть ее ест кто-нибудь другой. А она давала мне только хорошие советы.

–Влихадская школа. – Вместо приветствия ответил Амадею невысокий, коренастый повар, не поворачивая головы – он наблюдал за тихо кипевшим в котле соусом. – Они берут куски мяса, грубо крошат овощи, швыряют это на огонь и называют едой.

–Но это вкусно, господин. И никто не скормит мне кошку под видом поросенка. – Амадей краем глаза заметил, как навострили уши повара и служки.

–Это примитивно и не вызывает почтения. – По-прежнему не поворачивая головы, ответствовал повар. – Такой подход хорош на охоте или на войне. Но во дворце он неуместен.

–А что вы скажете о вечном котле, господин?

Повар еще раз перемешал соус длинной ложкой, вынул ее и отложил в сторону. После этого он повернулся в сторону незваного гостя. И Амадей увидел, что это женщина. Суртонка примерно пятидесяти лет, опрятная и аккуратная, лицом же похожая на новую садовую лопату, в которой неизвестно для чего гвоздем прокололи две дырочки. Голос у нее был низкий и хрипловатый, сила в руках ощущалась незаурядная, а складки на ее головной повязке были образцом гармонии и порядка.

–Скажу, что это стоит всех усилий. Твоя хозяйка держала вечный котел?

–Да. И я шесть лет ей в этом помогал.

–Да ниспошлет Небесный Старец долгие годы благополучия этой достойнейшей женщине. Ты голоден, юноша? Так приготовь себе все, что захочешь. – И суртонка повела рукой, приглашая Амадея в кухню. При этом все остальные повара отступили на шаг назад, будто освобождая арену новому смертнику.

Амадей же сделал шаг вперед и оглянулся. И хотя королевская кухня была весьма обширна, и открытых очагов в ней было целых три, а в хлебной печи можно было спрятать не одного человека, и столов было больше десятка, и от припасов ломились полки и лари, и одних служек путался под ногами целый выводок, – это была кухня. Хорошо знакомое, прирученное место. Амадей поклонился суртонке и принялся за дело. Первым долгом он как следует вымыл руки – висящий у входа рукомойник оказался как нельзя кстати, тщательно подвернул рукава и надел снятый с одного из подмастерьев фартук.

–Ну что, Лукас, ты, поди, тоже проголодался, пока таскал мои сокровища? – Амадей взял с полки кастрюлю и заполнил ее горячим бульоном из отдыхавшего на столе котла. – Погоди чуток, я тебя накормлю.

В кастрюлю отправились кусок, отрезанный прямо от оленьей туши, шипевшей на вертеле, и огузки со спинками от пары жареных куропаток, приготовленных для паштета. Амадей вымыл, вычистил и сноровисто связал в пучок коренья, добавил к ним несколько мелких клубней сладкого картофеля и осторожно опустил все это в начинающий закипать суп.