Текст книги "Две могилы"

Автор книги: Линкольн Чайлд

Соавторы: Дуглас Престон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

25

Внутри хижины оказалось на удивление чисто, уютно и даже мило, хотя обстановка была бедновата. Джек – у Кори никак не получалось произнести вслух слово «папа» – показывал свое жилище не без некоторой гордости. Оно состояло из двух комнат: кухни-столовой-гостиной и крошечной спальни, едва вмещавшей шаткую колченогую кровать, стол и умывальник. Ни электричества, ни водопровода здесь не было. Старенькая печь Франклина[52]52
  Печь Франклина (Пенсильванский камин) – экономичная малогабаритная автономная печь для дома.


[Закрыть]давала достаточно тепла. Для приготовления пищи Джек пользовался установленным на ножках примусом, работающим на сжиженном газе. Рядом располагалась раковина из мыльного камня[53]53
  Мыльный камень (талькохлорит, стеатит) – горная порода, состоящая из талька, магнезита и хлорита. Благодаря легкости обработки и долговечности является прекрасным строительным и облицовочным огнеупорным материалом, также используется для изготовления посуды.


[Закрыть] размером два на четыре фута, со сливной трубой, уходящей куда-то под половицы. Вдоль стены рядом с входной дверью стояли пластиковые канистры с питьевой водой. Отец объяснил, что набирает воду из родника в полумиле отсюда.

Везде было прибрано, все вещи аккуратно расставлены. Кори нигде не заметила пустых бутылок или банок из-под пива. Красные узорчатые занавески на окнах радовали глаз, грубый деревянный стол был накрыт клетчатой скатертью. Но больше всего ее удивили – хотя она и старалась не подавать виду – развешенные над столом фотографии в рамках, ее фотографии. Кори даже не подозревала, что ее в детстве так часто фотографировали.

– Тебя мы поселим в спальне, – сказал Джек, открывая дверь во вторую комнату. – А я буду спать на диване.

Кори не стала спорить. Она сбросила рюкзак на кровать и вернулась в кухню. Отец склонился над примусом.

– Ты ведь поживешь у меня? – спросил он.

– Если это удобно.

– Еще как удобно. Будешь кофе?

– Господи, конечно буду.

– Вот только кофеварки у меня нет, – усмехнулся он, насыпал молотого кофе в эмалированную кружку с водой, размешал и поставил на огонь.

После трогательной встречи прошло уже немало времени, но они все еще не решались расспрашивать о чем-то друг друга. Хотя Кори умирала от любопытства, и отец, по-видимому, тоже. Никто не хотел торопить события.

Отец что-то напевал себе под нос, вынимая пончики из картонной коробки и выкладывая их на тарелку. Кори вдруг вспомнила, что и раньше, пятнадцать лет назад, у отца была такая привычка. Она тайком наблюдала за его хлопотами. Он похудел и как будто стал ниже ростом, но это, наверное, потому, что она сама выросла. Не мог же он из великана, каким Кори его помнила, вдруг превратиться в коротышку с жалкими пятью футами и восемью дюймами. Волосы отца поредели, только одна прядь торчала над макушкой. Лицо покрылось морщинами, но все еще сохраняло былую, чисто ирландскую живость и привлекательность. Притом что в крови Джека Свенсона едва набралась бы даже четверть ирландской крови, а остальные предки были шведами, поляками, болгарами, итальянцами и венграми. «Я – еще тот двортерьер», – вспомнила Кори давнишнюю присказку отца.

– Сахар, молоко? – предложил он.

– А можно со сливками?

– Есть только жирные.

– Отлично. Немного жирных сливок и три ложки сахара.

Он принес две дымящиеся чашки, поставил на стол и сел рядом. Сначала они пили молча, Кори почувствовала, что проголодалась, и съела один пончик. За окнами щебетали птицы, утреннее солнце пробивалось сквозь листву, ароматы леса проникали в комнату. Это было так замечательно, что у Кори навернулись слезы на глаза.

Джек тут же переполошился:

– Что с тобой, Кори? У тебя что-то случилось? Чем я могу помочь?

Она успокаивающе махнула рукой, утерла слезы и улыбнулась:

– Ничего страшного. Не беспокойся. Я… просто устала немного.

Все еще взволнованный, он сел обратно на стул, протянул руку, чтобы обнять ее, но она отстранилась:

– Дай мне время привыкнуть.

Отец резко отдернул руку:

– Да-да, конечно.

Его заботливость растрогала Кори. Она захлюпала носом. Возникла неловкая пауза, никто не хотел первым задать вопрос.

– Ты можешь оставаться у меня, сколько захочешь, – решился наконец Джек. – Я ни на чем не настаиваю, приезжай и уезжай, когда тебе вздумается… Хм, а где же твоя машина?

Я что-то не заметил.

Она покачала головой и тут же спросила без всякого перехода:

– Говорят, ты ограбил банк?

Он замер от неожиданности, но все-таки ответил:

– Нет, это неправда.

Внутри у Кори похолодело. Он уже начал лгать ей.

– Я действительно не делал этого. Меня подставили.

– Но ведь ты… сбежал.

Он вздернул голову, тряхнув остатками волос:

– Да, я сбежал. Как последний дурак. Знаю, что сглупил, но ведь я же не виноват. У них есть доказательства, но это потому, что меня подставили. Все выглядит так, будто…

– Постой. – Кори подняла руку. – Не рассказывай дальше.

Ей не хотелось слушать, как он лжет… если это в самом деле была ложь.

Отец замолчал.

Кори сделала большой глоток. У кофе был изумительный вкус. Она взяла второй пончик и надкусила его. Остановись, мгновенье! Кори попыталась расслабиться, но один вопрос, который она гнала от себя, возвращался снова и снова. В конце концов она сглотнула слюну и произнесла:

– А что это за пакеты и письма лежали в твоем шкафу?

Джек уставился на нее:

– Ты их видела?

– Что тогда произошло на самом деле? Почему ты уехал и… ни разу даже не позвонил? За все пятнадцать лет.

Он взглянул на дочь с удивлением и грустью:

– Дьютт не разрешила звонить тебе, она сказала, что ты не хочешь со мной разговаривать, и я… я подумал, что ты права. Но я каждую неделю посылал тебе что-нибудь, Кори. Письма, а то и подарки, если появлялась возможность. Ты становилась старше, и я пытался угадать, что тебе могло бы понравиться. Куклы Барби, детские книжки. На каждый день рождения я посылал тебе подарок, а когда не было денег, то хотя бы открытку. Я отправил тебе, наверное, тысячу писем… писал о том, чем занят, что у меня случилось нового, пытался дать тебе советы, в которых ты, как я представлял, нуждалась. И все они возвращались обратно. Все до единого. Должно быть, Дьютт не принимала их. Или переехала куда-нибудь, не оставив адреса для пересылки.

Кори снова глотнула кофе.

– Тогда зачем же ты посылал мне подарки, если знал, что я все равно их не получу?

Он опустил голову:

– Надеялся, что когда-нибудь смогу передать их тебе в руки – сразу все. В каком-то смысле это дневник всей моей жизни и – как ни странно – твоей тоже. Или той жизни, которой ты жила в моем воображении. Я представлял, как ты взрослеешь, какие у тебя появляются увлечения. Или, может быть, парень. И… – Смутившись, он ненадолго замолчал. – Эти письма и посылки, пусть даже возвращенные… да, это была хоть какая-то возможность пообщаться с тобой, побыть рядом. – Еще одна пауза. – Понимаешь, я надеялся, что когда-нибудь ты сама напишешь мне…

Увидев шкаф, заполненный письмами и пакетами, Кори предполагала и надеялась, что объяснение будет именно таким. Но об одном она все-таки не догадывалась: все то время, что она ожидала писем от отца, он точно так же ждал весточки от нее.

– Она говорила, что ты отказался платить пособие на ребенка, живешь с другой женщиной, не задерживаешься подолгу ни на одной работе и постоянно пьянствуешь в барах.

– Все это неправда, Кори, или, по крайней мере… – Он покраснел. – Я действительно часто сидел в барах. И женщины… они тоже были. Но я не пью уже девять лет. И я старался выплачивать пособие, когда мог. Иногда я даже оставался без еды, лишь бы послать ей чек.

Кори покачала головой. То, что рассказывала мать все эти годы, конечно же, оказалось неправдой. Как можно было верить озлобленной, пьющей матери? Кори вдруг почувствовала себя ужасно глупой. И виноватой в том, что пятнадцать лет так плохо думала об отце.

И все-таки главным было чувство облегчения.

– Мне так жаль, – сказала Кори.

– Чего?

– Жаль, что я ничего не понимала… ничего не делала.

– Ты же была ребенком.

– Мне двадцать два года. Я давно должна была обо всем догадаться.

Джек махнул рукой:

– Что было…

– …то прошло, – не удержалась она от улыбки.

– Я никогда не умел красиво говорить. Но я стараюсь жить по одному хорошему правилу.

– Какому?

– Не держи на людей зла.

Про себя Кори такого сказать никак не могла.

Отец поднял кружку с заваренным кофе:

– Будешь еще?

– Пожалуйста.

Он разлил напиток по чашкам и снова сел.

– Кори, я все-таки хочу рассказать тебе об этом ограблении банка. Меня подставил кто-то из сослуживцев, но я не знаю, кто именно. По-моему, это как-то связано с обманом клиентов, завышением ставок по кредитам. Они наживались на этих процентах. Проблема в том, что так поступали все. За исключением Чарли – единственного честного парня среди них.

– Но ты сбежал, – повторила она.

– Да, я понимаю, что поступил глупо, необдуманно. Я решил, что укроюсь здесь и смогу выяснить правду. Но у меня даже нет телефона. Мне пришлось его выбросить, чтобы меня не отыскали по звонкам. И теперь я не могу ничего выяснить… и все думают, что я виновен, раз сбежал. Черт возьми, я не могу отсюда выбраться.

Кори посмотрела отцу в глаза. Ей так хотелось верить ему.

– Но я-то могу, – возразила она. – И я проведу расследование.

– Не говори глупостей, – рассмеялся он. – Ты понятия не имеешь, как это делается.

– Уверен? Да будет тебе известно, что я учусь в колледже уголовного права имени Джона Джея, получаю только отличные оценки, а год назад в Медсин-Крике помогала одному агенту ФБР расследовать дело серийного убийцы.

Джек вытаращил глаза от удивления:

– О нет! Моя дочь служит в полиции?

26

Незнакомый мужчина возник в дверях приемной так внезапно, что Мадлен Тил подскочила на стуле. Посетитель выглядел очень странно: весь в черном, с бледным лицом и серыми глазами, он буквально излучал возбуждение, граничащее с нетерпением.

– Господи, как вы меня напугали! – сказала она, приложив руку к груди. – Чем я могу помочь вам?

– Мне необходимо увидеться с доктором Хеффлером.

Это трудно выразить словами, но он действительно выглядел как Старуха с косой, но при этом обладал приятным голосом с очаровательным южным акцентом. Сама Мадлен выросла на Среднем Западе, и нью-йоркское разнообразие говоров и акцентов до сих пор резало ей слух.

– Вы записаны на прием?

– Нет, но мы с ним старые приятели.

«Старые приятели». Ей не понравилось, как он это произнес. Вряд ли кто-то из знакомых доктора Уэйна Хеффлера назвал бы его приятелем. Мадлен считала его напыщенным, самодовольным индюком с необоснованными претензиями на аристократизм. За годы работы она много узнала о Хеффлере, но самым отвратительным было то удовольствие, с каким он прилюдно, во всеуслышание указывал подчиненным на ошибки. Причем сам он частенько пренебрегал своей работой, сваливая ее на других, если вдруг что-то пошло не так, и в итоге им доставались все шишки, а он всегда выходил сухим из воды.

– Как ваше имя, сэр?

– Специальный агент Пендергаст.

– О, так вы из ФБР?

С широкой улыбкой, которая особенно беспокоила Мадлен, агент вынул из кармана бумажник, раскрыл его и предъявил жетон и удостоверение. Затем плавно закрыл и спрятал во внутренний карман черного шерстяного пиджака. Со смутным, непонятно чем вызванным недовольством Мадлен нажала кнопку интеркома и подняла трубку:

– Доктор Хеффлер, вас хочет видеть агент ФБР по фамилии Пендергаст. Он не записан на прием, но утверждает, что хорошо знаком с вами.

Короткая пауза.

– Вы сказали, Пендергаст?

– Да, доктор.

– Пригласите его.

Мадлен повесила трубку:

– Вы можете войти.

Но агент не двинулся с места:

– Было бы лучше, если бы доктор вышел сам.

Так, это уже интересней. Она снова взяла трубку.

– Он просит, чтобы вы вышли к нему.

– Скажите этому сукину сыну: если он хочет видеть меня, пусть заходит в кабинет или проваливает ко всем чертям.

Пендергаст вытянул руку, схватил трубку и легонько дернул ее на себя:

– Позвольте мне.

Мадлен отпустила трубку. Никто не посмеет упрекнуть ее за то, что она не оказала сопротивления агенту ФБР.

– Доктор Хеффлер? Это агент Пендергаст.

Мадлен не смогла разобрать ответ, но доносившиеся из трубки звуки, напоминающие стрекотание сверчка, подсказали ей, что Хеффлер ответил на повышенных тонах.

«Похоже, будет весело», – подумала она.

Агент терпеливо выслушал доктора, а затем ответил:

– Я приехал за результатами анализа митохондриальной ДНК по делу Убийцы из отеля.

Из трубки снова раздалось сердитое стрекотание.

– Какая досада. – Агент повернулся к Мадлен, протянул ей трубку и улыбнулся, на этот раз вроде бы искренне. – Благодарю вас. И вот еще что: как пройти в лабораторию, где проводят митохондриальный анализ?

– Направо по коридору, но… туда нельзя входить без сопровождающего, – тихо произнесла она.

– У меня будет сопровождающий. Доктор Хеффлер согласился проводить меня или, по крайней мере, скоро согласится.

– Но…

Пендергаст достал свой сотовый телефон и набрал номер, затем вышел из приемной, повернул направо и неспешно зашагал по коридору. Как только он исчез из виду, зазвонил телефон Мадлен.

– Позовите, пожалуйста, доктора Хеффлера, – попросил голос из трубки. – Это мэр Старк.

– Мэр Старк? – Невероятно, но это действительно звонил мэр, собственной персоной. – Да, сэр, одну секунду.

Она переключила звонок на телефон Хеффлера. Не прошло и минуты, как доктор с багровым лицом пулей вылетел из кабинета:

– Куда он пошел?

– По коридору, в лабораторию. Я сказала ему…

Но Хеффлер уже припустил неуклюжей трусцой вдогонку за агентом. Мадлен никогда не видела шефа таким расстроенным и напуганным, и – к чему скрывать – она наслаждалась этим зрелищем.

«Роллс-ройс» остановился у крыльца особняка на Риверсайд-драйв. Агент Пендергаст вышел из машины, держа в руке тонкую папку из манильской бумаги. Вечерело, с Гудзона подул холодный ветер и растрепал его светлые волосы. Засохшие листья неслись над тротуаром и, когда открылась тяжелая дубовая дверь, залетели в прихожую вместе с ним.

Петляя по темным коридорам, Пендергаст решительным шагом направился в библиотеку. Здесь все оставалось неубранным, стол был завален бумагами, разбросанными также и по полу. Дверцы книжного шкафа были открыты нараспашку. Агент прошел к дальней стене, быстро щелкнул пальцами, и книжные полки, повинуясь скрытому механизму, разошлись в стороны, а за ними появился небольшой рабочий стол с компьютером и монитором. Даже не присев, Пендергаст быстро застучал пальцами по клавиатуре, и монитор тут же ожил. Агент вытащил из папки плоский пакет, нетерпеливо разорвал бумагу, достал компакт-диск и вставил его в дисковод. Затем набрал пароль, и на экране появилась долгожданная черно-белая страница официального документа:

Группа специалистов по клиническим исследованиям

База данных митохондриальной ДНК

Митохондриальная гаплогруппа[54]54
  Гаплоидная группа (гаплогруппа) – генетическая характеристика определенной общности людей, которые имели одного общего предка. При тестировании митохондриальной ДНК определяется количество генетических изменений. Сумма и характер мутаций помогает определить человека в ту или иную гаплогруппу.


[Закрыть] homo sapiens

Полиморфизмы[55]55
  Полиморфизм – наличие в той или иной популяции нескольких разновидностей (аллелей) одного и того же гена, выражающихся либо в заменах одного нуклеотида, либо в изменении числа повторяющихся фрагментов ДНК.


[Закрыть] и мутации

ЭТО КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ БАЗА ДАННЫХ,

ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЕЕ БЕЗ СПЕЦИАЛЬНОГО РАЗРЕШЕНИЯ

СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО.

Строчки бежали по экрану со скоростью пулемета, затем появилось изображение вращающегося колеса. Еще через секунду замигал короткий ответ. Пендергаст, по-прежнему стоя перед монитором, смотрел на этот ответ пять долгих секунд – и вдруг пошатнулся. Он отступил на шаг, задрожал и рухнул на колени.

27

Специальный агент Пендергаст вошел в гостиную своей квартиры в «Дакоте». Остановился, прислушиваясь к шуму водопада. Шагнул к небольшой картине кисти Моне и поправил ее, хотя рама идеально ровно висела на розовой стене. Агент двинулся дальше к горшку с бонсаем, взял со стола садовые ножницы ручной ковки и аккуратно срезал несколько свежих побегов. Рука немного дрожала.

Закончив с подрезкой, он принялся беспокойно бродить по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы подтолкнуть плавающие в чаше фонтана лепестки лотоса.

Он должен был совершить некое деяние, но даже думать об этом было невыносимо.

Наконец он покинул гостиную и решительно зашагал по длинному коридору с множеством дверей. Кивнул мисс Ишимуре, отдыхающей в своей комнате с книгой на японском языке. Потом свернул за угол в другой коридор и вошел в первую дверь справа.

Вдоль обеих боковых стен комнаты располагались высокие, до потолка, книжные шкафы красного дерева, заставленные изданиями восемнадцатого и девятнадцатого века в тяжелых кожаных переплетах. Всю дальнюю стену занимала огромная ниша, также отделанная красным деревом, в ее углах стояли две скамейки с мягкими вышитыми подушками, развернутые одна к другой. Между ними располагалось огромное панорамное окно, выходящее на пересечение Сентрал-Парк-Уэст и Семьдесят второй улицы. Дальше начинался сам необъятный Центральный парк с оголенными, продрогшими под лучами холодного зимнего солнца деревьями.

Пендергаст закрыл глаза, позволил телу расслабиться, выровнял дыхание. Окружающая обстановка начала постепенно исчезать: сначала комната, потом квартира, здание, остров, затем весь мир растворился во все расширяющейся сфере контролируемого забвения. Процедура заняла около четверти часа. Он погрузился в полную темноту, абсолютную пустоту и непоколебимое спокойствие. Потом медленно, очень медленно открыл глаза – не в физическом смысле, а свое внутреннее, духовное зрение.

Небольшая комната вновь предстала перед ним во всех деталях. Но она оказалась абсолютно пустой.

Пендергаст не позволил себе удивиться. Он был мастером чонгг ран – древней тибетской духовной практики, потратил много лет на ее изучение. Прежде крайне редко случалось такое, чтобы ему не удавалось достичь «стонг па нийд» – состояния чистой пустоты. Очевидно, помешало нечто сокрытое в нем самом.

Придется потратить на медитацию больше времени, намного больше.

Он снова успокоил дыхание, замедлил пульс до сорока ударов в минуту. Отключил свой разум, чтобы заставить умолкнуть внутренний голос, освободиться от надежд и желаний, забыть даже о том, зачем пришел в эту комнату. На какое-то мгновение он завис в невесомости в пустом пространстве. Затем – намного медленней, чем в прошлый раз, – начал воссоздавать в уме совершенную копию острова Манхэттен, начиная с собственной квартиры и постепенно отодвигаясь все дальше и дальше. Он проходил комнату за комнатой, дом за домом, наконец – с заботливым вниманием – квартал за кварталом. Пендергаст удерживал в уме каждую улицу Манхэттена, каждого живущего здесь человека. Он задерживал взгляд на каждом углу, на каждом перекрестке, на каждом ничем не примечательном здании, собирая все детали в прекрасное кружево памяти. Шаг за шагом он продолжал напряженную умственную работу, расширяя круг, пока не достиг Гудзона на западе и Гарлема на востоке, Бэттери-парка на юге и Спайтен-Дайвила[56]56
  Спайтен-Дайвил – пригород Нью-Йорка на севере острова Манхэттен.


[Закрыть]на севере. Бесконечно долго он удерживал в голове весь остров и каждую его деталь по отдельности и во взаимосвязи с остальными, а убедившись в их совершенстве, одним щелчком выбросил из головы. Смыл. Растворил. Погасил. Не оставил внутри ничего, кроме темноты.

Теперь он мысленно снова открыл глаза. Было пять часов вечера. На скамейке напротив него сидела Хелен Эстерхази-Пендергаст. Это была любимая комната Хелен. Ей не особенно нравился Нью-Йорк, и эта крошечная каморка – уютная, обставленная книгами, с запахом полированного дерева и видом на Центральный парк – служила ей тайным убежищем.

Конечно, в обычном понимании Хелен здесь не было, но в каком-то другом – в сознании Пендергаста, хранившем каждое воспоминание о ней, каждую мельчайшую деталь ее облика, – она оставалась частью его внутреннего мира и продолжала, так сказать, квазиавтономное существование.

В этом и заключалась сила и красота чонгг ран.

Руки Хелен были сложены на коленях, и на ней было то платье, которое Пендергаст хорошо помнил: черный шелк с бледно-коралловой вышивкой по краю глубокого выреза. Она выглядела теперь моложе – приблизительно как в то время, когда произошел этот несчастный случай на охоте.

Ирония заключается в том, что это действительно был несчастный случай, только совсем другого рода, чем он считал все эти годы.

– Хелен, – позвал он.

Она подняла глаза и на мгновение встретилась с его взглядом. Улыбнулась и снова опустила голову. Эта улыбка заставила его вздрогнуть от боли и отчаяния, изображение моргнуло и едва не погасло. Пендергаст подождал, пока картина восстановится, а его сердце станет биться спокойней.

– По городу разгуливает на свободе серийный убийца, – продолжил он. И сам удивился своему дрожащему голосу и сухому, официальному тону, каким он никогда не разговаривал с женой. – Он убил уже троих. И каждый раз оставлял какое-нибудь сообщение. Вторым было «С днем рождения».

Она молчала.

– Это второе убийство случилось в мой день рождения. Поэтому – и по некоторым другим деталям – я заподозрил в убийце своего брата Диогена. Потом я вроде бы получил подтверждение этой догадки, сравнив ДНК убийцы со своей и выяснив, что они очень похожи. Похожи, как бывает у родных братьев.

Он остановился, чтобы проверить, какое впечатление произвели на жену его слова. Но она продолжала смотреть на собственные руки, сложенные на коленях.

– Но сейчас я просмотрел анализы митохондриальной ДНК. И они показали еще одно совпадение. Убийца приходится родственником не только мне, но и тебе тоже.

Хелен вскинула голову. Но либо не могла, либо не хотела ничего отвечать.

– Помнишь, как ты уехала в Бразилию? Это было за год до того, как мы поженились. Ты долго отсутствовала – почти пять месяцев. Тогда ты объяснила мне, что была в миссии «Врачей на крыльях». Но ведь ты сказала неправду, так ведь? А правда заключается в том, что ты уехала в Бразилию, чтобы тайно родить там ребенка. Нашего ребенка.

Слова повисли в воздухе. В ответ на пристальный взгляд Пендергаста Хелен встревоженно посмотрела на него.

– Кажется, я даже понял, когда был зачат ребенок. В ту ночь, когда мы вместе встречали восход луны через две недели после нашего знакомства. Я ведь не ошибаюсь, да? А теперь… теперь ты поставила меня перед фактом, что у меня есть сын, о котором я ничего не знаю, которого никогда не видел… и который стал серийным убийцей.

Хелен снова опустила глаза.

– Кроме того, я видел документы, в которых сказано, что ты и твой брат Джадсон принимали участие в евгенических[57]57
  Евгеника – учение о наследственном здоровье человека и путях улучшения его наследственных свойств, о возможных методах активного влияния на эволюцию человечества в целях дальнейшего совершенствования его природы.


[Закрыть] экспериментах, корни которых уходят во времена нацистского режима. Бразилия, Джон Джеймс Одюбон[58]58
  анималист, автор труда «Птицы Америки».


[Закрыть], Менгеле[59]59
  Менгеле Йозеф – немецкий врач, проводивший опыты на узниках лагеря Освенцим во время Второй мировой войны.


[Закрыть], Вольфганг Фауст, «Лонжитьюд фармасьютиклз», «Ковенант», «Der Bund» – это все звенья одной длинной уродливой цепи, которые только сейчас начинают сходиться. Кое-что мне объяснил Джадсон незадолго до своей гибели. Он сказал: «Я стал тем, кем был предназначен стать с рождения. Для этого я и был рожден, и это от меня не зависит. Если бы ты только знал, через какие ужасы пришлось пройти нам с Хелен, ты бы понял».

Он остановился, проглотил ком в горле.

– Но в том-то и дело, что я не понимаю. Почему ты все скрывала от меня? Твою беременность, нашего ребенка, прошлое твоей семьи, все те ужасы, о которых говорил Джадсон… Почему ты не разрешила мне помочь тебе? Почему все эти годы держала нашего ребенка вдали от меня и тем самым, возможно, позволила ему стать… тем, кем он стал? Ты, конечно же, знала о мрачной наследственности моей семьи, возвращающейся через поколение. Но правда состоит в том, что ты ни разу не упомянула о нем до самого последнего момента, до этих слов: «Он скоро приедет».

Хелен прятала от него глаза и лишь сжимала и разжимала пальцы неподвижно лежащих на коленях рук.

– Мне хотелось бы думать, что ты невиновна – или, по крайней мере, напрямую невиновна – в смерти своей сестры. Еще мне хотелось бы верить, что Эмма Гролье, как ее все называли, была уже мертва, что ее милосердно подвергли эвтаназии, когда ты узнала об этом ужасном плане. Я, конечно, надеюсь, что это было случайное совпадение. И конечно, тебе тоже было проще в это поверить. Но почему она должна была погибнуть вместо тебя? Я долго об этом думал и теперь, кажется, понимаю, что произошло. Узнав о трагедии семьи и о том, каким жестоким экспериментам она подвергалась, ты, должно быть, пригрозила Чарльзу Слейду и «Лонжитьюд» – а заодно и «Der Bund» – рассказать правду о препарате Одюбона. И они, в свою очередь, решили убить тебя, чтобы сохранить все в тайне. Правильно?

Руки Хелен задрожали.

– Твой брат Джадсон получил задание, которое не мог выполнить. Несомненно, именно поэтому он и решил порвать с «Ковенантом». И придумал хитрый план, как сохранить тебе жизнь. У твоей сестры-близняшки была неизлечимая болезнь – я только сегодня нашел в открытом доступе выписку из ее истории болезни. Тогда он организовал тот несчастный случай во время охоты на льва с красной гривой и предъявил заказчикам труп сестры вместо твоего. Джадсон рассказал им о холостых патронах в твоем ружье, о том, как ты увлеклась охотой и ушла далеко от остальных. «Der Bund» поверил его объяснениям. Он нашел дрессированного льва, который набросился на тебя и утащил, не причинив большого вреда, а потом по команде растерзал тело твоей сестры. Джадсон, вероятно, до последней возможности держал всю подготовку в тайне от тебя. Именно поэтому ты выглядела такой расстроенной в тот последний вечер в Африке: он был где-то рядом с лагерем вместе с дрессировщиком льва и трупом недавно умершей Эммы. Он встретился с тобой и объяснил свой план. Только все пошло не совсем так, как он задумал: лев вышел из повиновения и откусил тебе руку. К счастью, потом он набросился на труп твоей Эммы и достаточно его изуродовал, чтобы Джадсон смог подложить на место трагедии и твою руку с кольцом – еще одно подтверждение того, что ты погибла. Надо отдать ему должное: он умудрился сохранить голову в такой отчаянной ситуации.

Пендергаст сокрушенно покачал головой.

– Дьявольски сложный план, но такой и был необходим, чтобы не вызвать у меня подозрений. Если бы все не выглядело настолько естественно, я бы не успокоился, пока не докопался до правды, – точно так же, как не могу успокоиться теперь.

Ужасное, невыносимое молчание вместо ответа.

– И все-таки почему ты просто не подошла ко мне той ночью в охотничьем лагере? Почему не позволила помочь тебе? Почему, ну почему не доверилась мне?

Он перевел дух.

– И еще одно, чего я никак не могу понять. Ты любила меня, Хелен? Ты когда-нибудь любила меня? Я всегда чувствовал, что да, любила. Но теперь, узнав обо всем этом, я уже не уверен. Мне хотелось бы думать, что в первый раз ты встретилась со мной лишь для того, чтобы раздобыть дневники Одюбона, но неожиданно влюбилась в меня. Мне хотелось бы, чтобы моя догадка о твоей беременности оказалась ошибочной. Но ведь это не так? И наша свадьба тоже была частью плана? А я был просто пешкой в сложной игре, смысл которой мне до сих пор не вполне понятен? Хелен, прошу тебя, ответь мне! Это… это так мучительно – не знать правды.

Хелен сидела неподвижно. Лишь одинокая слезинка скатилась по ее щеке. В каком-то смысле это и был ответ.

Пендергаст долго смотрел на нее, дожидаясь еще какого-нибудь знака. Наконец вздохнул и закрыл глаза. А когда открыл снова, в комнате, кроме него, никого больше не было.

И тут где-то рядом с квартирой раздался приглушенный крик.