Текст книги "Кот, который читал справа налево (сборник)"

Автор книги: Лилиан Джексон Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– И это решило проблему?

– К сожалению, нет. Он продолжал свои атаки, и меня засасывало все глубже и глубже. Это был какой-то кошмар! Я жила в постоянном напряжении от вынужденной лжи.

– Твой муж не знал о том, что происходит?

Зоя вздохнула:

– В течение долгого времени он и не подозревал. Эрл был так погружен в свои собственные проблемы, что оставался слеп и глух ко всему окружающему. Но случайно до него дошли слухи, последовала ужасная сцена. В конце концов я убедила его, что попала в отвратительное положение поневоле.

Зоя снова начала нервно открывать и закрывать сумочку. Запинаясь, она сказала:

– Знаешь, Эрл, кажется, цеплялся за меня, несмотря на то что мы не были больше близки, – надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Когда я решила выйти за него замуж, Эрл вцепился в меня, потому что мне везло в жизни. А он родился неудачником. Его единственным достижением была счастливая случайность – находка половины Гиротто, единственная цель – найти вторую половину картины и разбогатеть.

– Маунтклеменс мог убить твоего мужа?

Зоя беспомощно посмотрела на него:

– Не знаю. Просто не знаю. Он не сделал бы столь решительного шага, чтобы получить меня. В этом я уверена! Он не был способен на такую страстную любовь. Но он мог бы пойти на это, чтобы получить меня в придачу ко второй половине Гиротто.

«Неплохая компенсация за убийство», – подумал Квиллер.

Вслух он заметил:

– Маунтклеменс питал страсть к искусству.

– Только как к форме богатства. Чтобы собирать и копить. Он не делился тем, чем владел. Он даже не хотел, чтобы люди знали о его невероятных сокровищах.

– На какие деньги он приобретал все это? Определенно не за гонорары, получаемые в «Прибое».

Зоя оставила его вопрос без ответа. Она, казалось, вжалась в стул.

– Я устала. Я хочу домой.

– Сейчас я вызову такси.

– Спасибо за то, что понял меня.

– Я польщен твоим доверием.

Зоя прикусила губу:

– Я могу признаться: когда Эрла убили, моей реакцией был скорее страх, чем печаль, – я боялась Маунтклеменса и того, что произойдет дальше. Теперь, когда страха нет, я могу только радоваться.

Квиллер провожал взглядом исчезающее в темноте такси с Зоей. Его интересовало, подозревала ли она Маунтклеменса с самого начала. Был ли критик одним из врагов Эрла, одним из тех «важных» людей, о которых она побоялась сообщить полиции? С другой стороны, зачем такому человеку, как Маунтклеменс, которому было что терять в жизни, идти на риск и убивать только для того, чтобы получить женщину и ценное полотно? Квиллер терялся в догадках.

Потом его мысли вернулись к обезьяне, водруженной на камин в его комнате. Что будет с ней сейчас? Вместе с рисунками Рембрандта и Ван Гога обезьяна Гиротто отправится к этой женщине из Милуоки, которая вряд ли сможет оценить ее значимость. По всей вероятности, она возненавидит эту безобразную вещь. Как легко было бы…

Мысль начала оформляться: «Сохранить ее… Ничего не сказать… Отдать ее Зое…»

Он вернулся в комнату, чтобы еще раз взглянуть на обезьяну. На камине перед холстом, как часовой, сидел Као Ко Кун, укоризненно глядя на Квиллера.

– Ладно, твоя взяла, – сказал репортер. – Я сообщу об этом полиции.

Четырнадцать

В четверг утром Квиллер позвонил Лоджу Кендалу в пресс-центр главного управления полиции.

– Я собрал кое-какую информацию по Ламбрету и Маунтклеменсу. Почему бы тебе не пригласить парней, расследующих эти убийства, на обед в клуб?

– Давай перенесем это на ужин. У Хеймса и Войцека ночная смена.

– Как ты думаешь, захотят ли они обсуждать это дело?

– О, несомненно. Особенно Хеймс. Хоть он и производит впечатление разгильдяя, голова у него работает, как компьютер.

– Я приеду в клуб пораньше и закажу столик наверху, где потише, – предложил Квиллер. – В шесть часов подойдет?

– Давай на шесть пятнадцать. Я не обещаю, но попытаюсь доставить их туда.

Квиллер записал «шесть пятнадцать» на своем настольном календаре и нехотя подумал о том, что пора садиться за работу. Он заточил несколько карандашей, очистил поднос для скрепок, наполнил баночку для клея, привел в порядок груду бумаг. Потом достал черновик интервью с Батчи Болтон и снова убрал его. Не стоит торопиться: фотолаборатория еще не сделала снимки. Без особых усилий он нашел веские причины для того, чтобы отложить большую часть других незаконченных работ.

У него не было настроения работать. Он был слишком занят размышлениями о том, как «Дневной прибой» отреагирует на то, что один из ее сотрудников оказался убийцей.

Квиллер представил себе смущение редактора, если полиция навесит убийство Ламбрета на Маунтклеменса. Было нетрудно вообразить и то, как другие газеты поизгаляются, пронюхав об этой скандальной истории… Хотя вряд ли. Газетчики скорее всего просто дадут отчет о расследовании и не позволят себе насмешки по адресу редакции.

Квиллеру нравился Маунтклеменс. Этот человек был замечательным хозяином, умным писателем, бессовестным эгоистом, почитателем котов, бесстрашным критиком, скрягой, когда дело касалось электрических лампочек, сентиментальным по отношению к старым домам и вообще непредсказуемым человеческим существом. Он мог быть кратким сегодня и общительным завтра, как в ту ночь, когда он услышал об убийстве Ламбрета.

Репортер посмотрел на свой календарь. До шести пятнадцати не было назначено никаких встреч. Шесть пятнадцать – час, когда для Эрла Ламбрета остановилось время. Шесть пятнадцать? Квиллер почувствовал покалывание в усах. Шесть пятнадцать! Тогда у Маунтклеменса есть алиби!

В двадцать минут седьмого прибыли полицейский репортер и двое из отдела по расследованию убийств – Хеймс, очень дружелюбный, и Войцек, очень деловой.

– Это твой кот умеет читать? – спросил Хеймс.

– Он умеет не только читать, – ответил Квиллер. – Он умеет читать задом наперед, и не смейтесь. Я пошлю его в школу ФБР, когда подрастет, и, возможно, он получит там работу.

– У него будет все хорошо. Коты рождены для того, чтобы совать нос в чужие дела. У моих детей есть кот, который лезет везде. Он стал бы прекрасным копом или хорошим репортером. – Хеймс просмотрел меню. – До того как я сделаю заказ, – кто платит за ужин? «Прибой»? Или мы, низкооплачиваемые стражи общественного порядка?

– Кендал сказал нам, что ты хочешь поговорить об убийствах, – перешел к делу Войцек, обращаясь к Квиллеру.

– Я собрал несколько фактов. Хотите услышать все сейчас или сначала сделаете заказ?

– Давай послушаем.

– Отлично. Вот что я хочу сообщить. Вдова Ламбрета, кажется, очень доверяет мне, и она рассказала кое-что интересное. А кое-что я и сам нашел в квартире Маунтклеменса.

– Что ты там делал?

– Искал игрушку Коко. Это старый носок, заполненный высушенной мятой. Он бесился, потому что не мог найти его.

– Наш кот тоже без ума от кошачьей мяты, – заметил Хеймс.

– Это не кошачья мята. Это свежая мята, которую Маунтклеменс выращивал в горшках на подоконнике.

– Одно и то же, – сказал Хеймс. – Кошачья мята тоже из семейства мятных.

– Итак, что же ты нашел, кроме игрушки? – спросил Войцек.

– Картину, которая изображает обезьяну, звонящую в колокол. Я позвонил миссис Ламбрет, она приехала и сразу узнала полотно.

– Чем же эта обезьяна примечательна?

– Она имеет отношение к картине с балериной работы Гиротто в галерее Ламбретов.

– Моя жена купила похожую за пятнадцать долларов, – вставил Хеймс.

– Гиротто написал много балерин, – пояснил Квиллер. – Его репродукции очень популярны. Но эта картина уникальна. Холст был разорван, и две части проданы отдельно. Ламбрет владел половиной с подписью Гиротто и охотился за другой половиной, на которой изображена обезьяна. Сложенные вместе и восстановленные, они будут стоить сто пятьдесят тысяч долларов.

– Люди получают в наши дни такие большие и нелепые деньги за какие-то картинки, – сказал Хеймс. – Неужели еще есть охотники до этой мазни?

– Ты нашел отсутствующую половину… – начал Войцек.

– В кладовке в квартире Маунтклеменса, – окончил Квиллер.

– В кладовке? Ты и впрямь занимался сыском, а?

Усы Квиллера протестующе вздернулись, и он успокаивающе пригладил их.

– Я искал кошачью…

– Хорошо, хорошо. Значит, это выглядит так, словно Маунтклеменс убил человека, чтобы завладеть портретом дамы в короткой юбке. Что ты еще знаешь?

Квиллер, раздраженный бесцеремонностью Войцека, почувствовал, что его желание сотрудничать с ними ослабевает. Он сказал себе: «Пусть они сами раскапывают свои паршивые улики».

– Маунтклеменс, по-видимому, имел виды на миссис Ламбрет.

– Она сама тебе это рассказала?

Квиллер кивнул.

– Женщины всегда так говорят. Сама-то она интересовалась Маунтклеменсом?

Квиллер покачал головой.

– Запутался, – констатировал общительный Хеймс. – Итак, этот негодяй приехал домой, сделал харакири во дворике, после чего проглотил нож, чтобы скрыть доказательство самоубийства и бросить подозрение на бедную вдову. Передай мне, пожалуйста, масло.

Войцек бросил на своего партнера нетерпеливый сердитый взгляд.

– Однако, – сказал Квиллер холодно, – у Маунтклеменса есть алиби. – Он сделал паузу, подождав, какой будет реакция.

Кендал был весь внимание; Войцек вертел в руках ложку; Хеймс намазывал маслом еще одну булочку.

Квиллер продолжил:

– Ламбрета убили в шесть пятнадцать согласно электрическим настольным часам, которые остановились, но Маунтклеменс должен был в три часа улететь в Нью-Йорк. Я сам покупал для него билет на самолет.

– Билет ты ему купил, – сказал Хеймс, – но откуда ты знаешь, что он им воспользовался? Возможно, он обменял билет и улетел на семичасовом самолете, после того как в шесть пятнадцать убил Ламбрета… Забавная штука с этими часами, которые остановились в шесть пятнадцать. Они не были повреждены, просто вилку выдернули из розетки на стене. Убийца инсценировал ужасную драку: он положил часы на пол и отключил питание, таким образом точно зафиксировав время убийства. Если бы драка была подлинной и часы были сброшены на пол в разгаре борьбы, они, несомненно, были бы повреждены. Даже если предположить, что часы остались целыми, они продолжали бы идти. Правда, штепсельная вилка могла бы выскочить из настенной розетки в результате падения. Однако, если посмотреть на положение стола, на расположение розетки и место, где были найдены часы, сомнительно, чтобы такое падение могло отсоединить вилку случайно. Итак, очевидно, что убийца предпринял определенные шаги с целью зафиксировать время убийства, чтобы впоследствии иметь алиби, после чего улетел на более позднем самолете… Принимая во внимание все вышесказанное, делаем вывод, что ваш критик с его билетом на трехчасовой самолет действительно убийца.

– Мы запросим аэропорт, – сказал Войцек.

После того как детективы ушли, Квиллер и Лодж Кендал выпили еще по чашечке кофе, и Квиллер сказал:

– Ты говорил, что у Хеймса мозг работает, как компьютер. Нет уж, скорее как бетономешалка.

– Я думаю, он прав, – ответил Кендал. – Могу поспорить, что Маунтклеменс попросил тебя взять ему билет на самолет явно с целью подчеркнуть, что в три часа он улетает. Потом он улетел на более позднем самолете. Ламбрет без колебаний впустил Маунтклеменса в галерею после закрытия, и Маунтклеменс, вероятно, застал его врасплох и убил.

– С одной-то рукой?

– Он был высоким. Он подошел к Ламбрету сзади, схватил его за горло протезом и вонзил резец в незащищенное горло Ламбрета здоровой левой рукой. Потом создал беспорядок в офисе, отсоединил часы, повредил некоторые картины, чтобы оставить ложные улики, и улетел в Нью-Йорк.

Квиллер покачал головой:

– Не могу представить себе Маунтклеменса с резцом в руке.

– У тебя есть более правдоподобная версия?

– Есть одна, но она еще не выкристаллизовалась.

Однако с ее помощью можно было бы объяснить все три смерти… Что в этом пакете?

– Пленки, которые полиция конфисковала. На них ничего нет, только заметок по искусству. Они тебе нужны?

– Я отдам их Арчи, – сказал Квиллер. – И возможно, напишу что-то вроде некролога, который будет напечатан рядом с последней колонкой Маунтклеменса.

– Поаккуратнее выражай свои соболезнования.

Возможно, ты будешь писать некролог убийце.

Усы Квиллера упрямо топорщились.

– У меня есть предчувствие, что Маунтклеменс улетел на этом трехчасовом самолете, – сказал он.

Когда Квиллер приехал домой с пленкой под мышкой, было около восьми часов, и Коко встретил его возле двери нетерпеливыми криками. Кот был не в восторге от весьма небрежного расписания приема пищи.

– Если бы ты мог говорить, я не сидел бы в прессклубе так долго, – объяснил репортер, – и ты бы получал свой ужин вовремя.

Коко заложил левую лапу за правое ухо и дважды коротко лизнул левую лопатку.

– Я полагаю, ты можешь отлично объясняться, – задумчиво сказал Квиллер. – Просто я не всегда могу тебя понять.

После ужина кот и человек поднялись наверх к диктофону на столе критика, и Квиллер поставил одну из кассет. Резкий голос покойного Джорджа Бонефилда Маунтклеменса, еще более гнусавый из-за невысокого качества аппаратуры, заполнил комнату.

Для публикации в воскресенье, восьмого марта. Серьезные коллекционеры современного искусства тайно приобретают все доступные работы знаменитого итальянского художника Скрано. По причине плохого здоровья художник, в течение двадцати лет живший в уединении на Умбрийских холмах, больше не в состоянии писать картины, которые дали ему право называться мастером современности.

Последние картины Скрано сейчас, по словам его нью-йоркского агента, на пути в Соединенные Штаты, и ожидается, что цены на них будут очень высоки. В моей собственной скромной коллекции есть небольшое полотно Скрано, написанное в пятьдесят восьмом году. Мне раз двадцать предлагали ее первоначальную стоимость. Нет необходимости говорить, что я не согласился.

Потом была пауза, несколько дюймов пленки прокрутилось с задумчивым шорохом. И снова раздался гнусавый голос, уже с более небрежной интонацией:

Коррекция! Редактор, удалите два последних предложения.

И после небольшой паузы:

Работы Скрано выставляются в галерее Ламбретов, которая скоро откроется, как это было объявлено. Галерея была закрыта на следующий день после трагедии двадцать пятого февраля, и мир искусства оплакивает… Коррекция! Местный мир искусства оплакивает уход влиятельной и уважаемой фигуры…

Несмотря на возраст и болезнь художника, работы Скрано объединяют в себе технику старого мастера, веяния нового времени, проницательность мудреца и выразительность…

Коко сидел на столе, зачарованно глядя на пленку и сопровождая ее движение гортанным мурлыканьем.

– Узнаешь своего компаньона? – спросил Квиллер печально. Он сам был под впечатлением последних слов Маунтклеменса.

Когда пленка на большой скорости отматывалась назад, Коко склонил голову и энергично потерся о край диктофона.

– Кто его убил, Коко? – спросил Квиллер. – Мне кажется, ты знаешь.

Кот сел на задние лапы и пристально посмотрел на Квиллера своими широко расставленными глазами. Синева исчезла, и глаза зияли большими черными пустотами. Кот слегка покачивался.

– Ну давай! Говори! Ты должен знать, кто его убил.

Коко закрыл глаза и издал скорбный писк.

– Ты должен был видеть, как это случилось. Во вторник ночью. За окном во двор. Коты могут видеть в темноте, не так ли?

Кот передернул ушами и спрыгнул на пол. Квиллер наблюдал, как Коко бесцельно бродит по комнате, заглядывая под стол здесь и шкаф там, всматриваясь в холодную черноту камина, осторожно касаясь лапой электрического провода. Потом он выбросил голову вперед и немножко вниз и, петляя, побежал по длинному холлу в кухню. Квиллер последовал за ним.

Пробегая мимо спальни, Коко мимоходом понюхал дверь.

На пороге кухни он остановился, пробормотал что-то, потом повернулся и побежал обратно, к гобелену, который покрывал большую часть стены напротив двери в спальню.

На гобелене была выткана сцена, изображающая королевскую охоту, с лошадьми, соколами, собаками и разной дичью. Тусклый свет и время сделали фигуры почти неразличимыми, но Коко проявил ярко выраженный интерес к дичи, которая заполняла один угол гобелена.

Интересно, задумался Квиллер, правда ли, что коты понимают содержание картины?

Коко осторожно коснулся гобелена лапой. Потом он встал на задние лапы и замотал головой из стороны в сторону, как кобра. Потом, упав на все четыре лапы, понюхал нижний край гобелена, который слегка касался пола.

– За этой штукой что-то есть? – спросил Квиллер. Он поднял один угол тяжелого гобелена и не увидел ничего, кроме чистой стены. Тем не менее Коко издал довольный крик. Квиллер поднял угол выше, и кот, счастливо завопив, бросился на стену.

– Подожди минутку.

Квиллер сходил за электрическим фонариком и посветил между гобеленом и стеной. Ему открылся край дверного проема как раз в том месте, где Коко нюхал, терся и выражал голосом свое возбуждение.

Квиллер с трудом протискивался между тяжелым гобеленом и стеной до тех пор, пока не уткнулся в запертую на засов дверь. Засов открылся легко, и дверь зависла над узкой лестницей, которая вела вниз, где была еще одна запертая дверь. На первый взгляд это могло показаться служебной лестницей.

На стене висел выключатель, но электрической лампы не было. Квиллер не удивился. Он спустился, светя себе электрическим фонариком. Если вторая дверь вела в заднюю квартиру, которую критик планировал использовать под хранилище, – там могут оказаться самые невероятные сокровища!

Коко уже давно спустился вниз и ждал его с нетерпением. Квиллер подхватил кота и открыл дверь.

Он оказался в большой старомодной кухне с зашторенными окнами и затхлым воздухом. Здесь было тепло. Это была скорее мастерская, чем кухня. Об этом говорили мольберт, стол, стул и койка возле стены. На полу стояли холсты без рамок, повернутые к стене.

Одна дверь вела в маленький дворик. Вторая, по направлению к фасаду дома, открывалась в гостиную. Квиллер посветил фонариком на мраморный камин и богато украшенный встроенный буфет. Больше в гостиной ничего не было.

Коко изогнулся, желая вырваться на свободу, но кругом было так пыльно, что Квиллер сильнее сжал кота и снова вернулся в кухню-мастерскую.

Одна картина стояла на раковине, упертая верхним краем в сушилку для чашек. Это был портрет синевато-стального робота на красно-ржавом фоне, волнующе реальный и подписанный: «О. Наркс».

Картина была выполнена в трехмерном измерении, и сам робот блестел, как настоящий металл. Квиллер где-то слышал, что старые дома сами создают свою пыль.

Рядом с дверью находился кухонный стол, покрытый коркой разноцветных засохших красок. На нем стояла банка, из которой торчали кисти, лежал мастихин[7]7
  Мастихин – нож, которым пользуются художники, соскабливая краски с холста.


[Закрыть] и несколько выжатых тюбиков. Мольберт находился возле окна, на нем стояло еще одно изображение механического человека – с квадратной головой, в угрожающей позе. Картина была не закончена, и мазок белой краски через весь холст уродовал ее.

Коко извивался, пронзительно крича, и Квиллер предложил:

– Пойдем наверх. Здесь нет ничего, кроме пыли.

Когда они выбрались из-под гобелена, Квиллер укоризненно сказал:

– Ложный звонок, Коко. Ты теряешь сноровку. Там не было никаких улик.

Као Ко Кун испепелил его взглядом, потом повернулся спиной и принялся облизывать себя с ног до головы.

Пятнадцать

В пятницу утром Квиллер сидел за своей печатной машинкой и тупо смотрел на ряд клавишей. Он давно должен был написать статью, но в голове у него не было ни одной мысли.

Прошло три дня с тех пор, как он нашел распростертое тело Маунтклеменса во дворе, четыре дня с тех пор, как Нино свалился с подмостков, и девять дней со дня убийства Ламбрета.

Усы Квиллера подергивались. По-прежнему оставалось в силе предположение, что все три смерти связаны. Один и тот же человек убил владельца галереи, столкнул Нино с подмостков и зарезал Маунтклеменса. И тем не менее существовала возможность, что первое убийство совершил Маунтклеменс.

Телефон на столе прозвонил три раза, прежде чем Квиллер снял трубку.

– Я подумал, тебе будет интересно узнать, что отдел по расследованию убийств получил информацию из аэропорта, – сообщил Лодж Кендал.

– Да? И что они узнали?

– Алиби подтверждается. Маунтклеменс числится в списке пассажиров трехчасового самолета.

– Задержки рейса не было?

– Нет, самолет улетел точно по расписанию. Ты знал, что авиакомпания записывает фамилии пассажиров и хранит списки три года?

– Нет. Очень хорошо, что они это делают. Спасибо за информацию.

Итак, у Маунтклеменса было алиби. И Квиллер получил подтверждение своей версии. Только один человек, говорил он себе, имел мотив для всех трех преступлений, обладал достаточной силой, чтобы воткнуть нож в человека, и имел благоприятную возможность подтолкнуть Нино к смерти. Только Батчи Болтон.

Квиллер вернулся к своей печатной машинке, задумчиво посмотрел на зеленые клавиши и чистый лист бумаги.

Батчи, он знал это наверняка, имела серьезные претензии к Эрлу Ламбрету. Она думала, что он надувал ее при продаже работ и умалял ее достоинства. Более того, Ламбрет подбивал свою жену дать отставку Батчи. Обиды, подобные этим, могли распалить воображение женщины, которая имела личные проблемы и была склонна к припадкам ярости.

Если убрать Ламбрета, могла рассуждать она, Зоя снова будет моим лучшим другом, как в старые времена.

Но на пути к сердцу Зои было еще одно препятствие – Нино, к которому Зоя проявляла нескрываемый интерес. Если с Нино произойдет несчастный случай, Зоя, возможно, с большим энтузиазмом отнесется к возобновлению девической дружбы.

Квиллер присвистнул сквозь зубы, когда вспомнил еще один факт: по словам миссис Бахвайтер, идея поставить творение джанк-скульптуры на подмостки принадлежала Батчи.

После устранения Нино Батчи обратила внимание и на другие проблемы. Маунтклеменс представлял угрозу счастью Зои и ее карьере, и Батчи, свирепо защищая подругу, могла убрать это последнее препятствие…

– Ты всегда выглядишь таким загадочным, когда пишешь? – раздался мягкий голос.

Испуганный, Квиллер поспешно вскочил на ноги.

– Прости, мне не следовало приезжать к тебе без предварительного звонка, но я выехала в город подстричься и решила заодно заглянуть к тебе. Девушка в приемной сказала, что я могу пройти. Я не отрываю тебя от чего-нибудь важного?

– Нисколько, – сказал Квиллер. – Рад, что ты зашла. Пойдем пообедаем.

Зоя прекрасно выглядела. Он представил себе, как, наслаждаясь любопытными взглядами, он вводит ее в пресс-клуб.

Но Зоя сказала:

– Не сегодня. Спасибо. У меня есть другие дела. Я буквально на пару минут.

Квиллер нашел для нее стул, и она подвинула его поближе к стулу Квиллера.

Понизив голос, она сказала:

– Я должна кое-что поведать тебе – это лежит на моей совести.

– Это поможет расследованию?

– Не знаю. На самом деле не знаю. – Она оглядела комнату: – Здесь можно говорить?

– Абсолютно безопасно, – успокоил ее Квиллер. – Записывающая аппаратура музыкального критика выключена, а человек за соседним столом полностью погружен в себя: последние две недели он пишет статью о налогообложении.

Зоя постно улыбнулась:

– Ты спрашивал, на какие средства Маунтклеменс приобретал свои шедевры. Я уклонилась от ответа, но потом решила, что ты должен знать, потому что косвенно это отражается на вашей газете.

– Каким образом?

– Маунтклеменс участвовал в прибылях галереи Ламбретов.

– Ты имеешь в виду, что твой муж платил ему?

– Нет. Маунтклеменс владел галереей.

– Он был фактическим владельцем?

– Да, – кивнула Зоя. – Эрл был только наемным служащим.

– Вот это да! – выдохнул через усы Квиллер. – Маунтклеменс мог одновременно рекламировать свою галерею и уничтожать конкурентов, а «Прибой» платил ему за это. Почему ты не сказала об этом раньше?

Руки Зои задрожали.

– Мне было стыдно, что Эрл в этом участвовал. Я надеялась, что это умрет вместе с ним.

– Твой муж обсуждал дела галереи дома?

– Нет, до недавнего времени я понятия не имела, что Маунтклеменс связан с галереей, и узнала об этом несколько недель назад, когда мы с Эрлом откровенно обсудили Маунтклеменса. Именно тогда он сказал мне, что Маунтклеменс является фактическим владельцем галереи. Для меня это было шоком.

– Могу в это поверить.

– Я испугалась, что Эрл вовлечен в это дело. После того разговора он начал больше рассказывать мне о том, что происходит в галерее. Он ужасно много работал, часто переутомлялся. Работа хорошо оплачивалась, но ее было слишком много. Маунтклеменс больше не хотел никого нанимать или просто не хотел рисковать. Все делал Эрл. Помимо встреч с клиентами он мастерил рамы для картин и вел всю бухгалтерию.

– Да, я слышал это, – сказал Квиллер.

– Эрл вынужден был бороться со всеми бюрократическими препонами правительства и укрываться от налогов.

– Укрываться от налогов, я не ослышался?

Зоя горько усмехнулась:

– Неужели ты думаешь, что такой человек, как Маунтклеменс, сообщал обо всех своих доходах?

– И что твой муж думал об этом мошенничестве?

– Он говорил, что это касается только Маунтклеменса. Эрл просто делал то, что ему говорили, и не нес ответственности. – Зоя прикусила губу. – Но мой муж хранил полную запись реальных сделок.

– Он делал два отчета параллельно?

– Да. Один для себя.

– Он собирался использовать эту информацию?

– Эрл хотел положить этому конец. И потом еще неприятности со мной. Вот тогда Эрл и предъявил Маунтклеменсу свои требования.

– Ты слышала их разговор?

– Нет, но Эрл передал мне все подробности. Он потребовал, чтобы Маунтклеменс оставил меня в покое, и пригрозил ему.

– Могу представить себе, как легко было напугать нашего покойного сотрудника, – сказал Квиллер.

– О да! Он был напуган, – подтвердила Зоя. – Он знал, что мой муж не шутит. Эрл пригрозил, что предупредит налоговую инспекцию. У него имелись записи, которые доказывали мошенничество. Он даже мог получить вознаграждение от правительства за информацию.

Квиллер откинулся на стуле.

– Да, это могло вылиться в крупные неприятности.

– Если бы стало известно, кто настоящий владелец галереи, боюсь, «Дневной прибой» тоже выглядел бы неважно.

– Это в лучшем случае! Другие газеты обязательно подлили бы масла в огонь. И Маунтклеменс…

– Маунтклеменс предстал бы перед судом. Эрл говорил, что за обман инспекции он мог получить приличный срок.

– Это был бы конец для Маунтклеменса во всех отношениях.

Они молча посмотрели друг на друга, потом Квиллер нарушил паузу:

– У него был сложный характер.

– Да, – пробормотала Зоя.

– Он действительно разбирался в искусстве?

– У него были прекрасные знания. И между прочим, в его отзывах не было фальши. Все, что он хвалил в галерее Ламбретов, было достойно похвалы – картины, графика, джанк-скульптура Нино.

– А как же Скрано?

– Его концепция неприлична, но техника безупречна. Его работы имеют классическую красоту.

– Все, что я вижу в них, – это нагромождение треугольников.

– О, но пропорции, замысел, глубина – и все это в точной геометрической структуре! Великолепно! Немыслимо великолепно!

– А твои собственные картины? – резко спросил Квиллер. – Так ли они хороши, как говорил о них Маунтклеменс?

– Нет. Но они станут такими. Грязные тона, которые я использовала, выражали хаос в моей душе, но сейчас все закончилось. – Зоя хладнокровно улыбнулась Квиллеру. – Я не знаю, кто убил Маунтклеменса, но это самое лучшее, что могло случиться. – Злоба промелькнула в ее глазах. – Я не думаю, что есть какие-либо сомнения относительно того, кто убил моего мужа. В тот вечер Эрл остался в офисе, чтобы поработать с книгами… Я думаю, он ждал Маунтклеменса.

– Но полиция говорит, что Маунтклеменс улетел в Нью-Йорк в три часа дня.

– А я думаю, что он поехал в Нью-Йорк в большом автомобиле, который был припаркован в аллее. – Зоя резко встала, собираясь уходить. – Но теперь, когда его нет, никто ничего не докажет.

Квиллер поднялся, и Зоя протянула ему руку в мягкой кожаной перчатке. Она сделала это почти весело.

– Я должна поторопиться. У меня назначена встреча в Пенниманской школе. Они берут меня на работу. – Зоя ослепительно улыбнулась и вышла из офиса летящей походкой.

Квиллер посмотрел ей вслед и подумал, что сейчас она свободна и счастлива… Но кто освободил ее?

За свою следующую мысль он возненавидел сам себя: если это была Батчи, интересно, в какой степени идея принадлежит ей?

Какое-то время Профессиональная Подозрительность спорила в нем с Личной Симпатией.

Последняя утверждала: «Зоя прекрасная женщина, она не способна на такое злодеяние. И несомненно, человек порядочный!» На что Профессиональная Подозрительность отвечала: «Она достаточно энергична, чтобы взвалить убийство мужа на критика теперь, когда тот умер и не может себя защитить. Она продолжает выдавать информацию по кусочкам, всегда тщательно продуманную, которая делает Маунтклеменса мерзавцем».

«Но она такая мягкая, привлекательная, талантливая, интеллигентная! И этот голос – как бархат!»

«Она умная женщина. Два человека убиты… и она срывает банк! Было бы интересно знать, кто задумал все эти маневры. Батчи могла сделать грязную работу, но она недостаточно умна для того, чтобы разработать план. И кто дал ей ключ от задней двери галереи? И подсказал мысль осквернить фигуру женщины, чтобы бросить подозрение на сексуально озабоченного мужчину? Зоя даже не заинтересована в Батчи. Она просто использует ее».

«Но глаза Зои! Такие глубокие и честные…»

«Ты не можешь доверять женщине только за красивые глаза. Остановись и подумай, что могло случиться в ночь убийства Маунтклеменса. Зоя позвонила ему, назначила свидание и предупредила, что она прокрадется через безлюдную аллею к воротам, ведущим во внутренний дворик. Вероятно, она делала так всегда. Она постучит, Маунтклеменс выйдет и откроет ворота. Но на этот раз вместо Зои перед воротами стояла Батчи с коротким, широким и острым лезвием».

«Но Зоя такая прелестная женщина! И этот мягкий голос! И эти коленки!»

«Квиллер, ты дурак. Ты не помнишь, как она пригласила тебя поужинать в ночь убийства Маунтклеменса?»

Когда вечером Квиллер приехал домой, разговор с самим собой был продолжен.

«Ты поддался на уловку этой беспомощной женщины и позволил сделать из себя посмешище. Помнишь, как она кусала губы, вздыхала, называла тебя „таким понимающим“? Все это время она играла в свою игру, мучительными откровениями и прозрачными намеками создавая себе алиби… А ты заметил отвратительный блеск в ее глазах сегодня? Это был тот же беспощадный взгляд, что и у нарисованного кота на картине в галерее Ламбретов. Художники всегда рисуют самих себя. Ты разгадал ее».

Квиллер долго сидел, глубоко погрузившись в мягкое кресло и потягивая трубку.

Наконец Коко нарушил тяжелое молчание.

– Извини, старина, – сказал Квиллер. – Я не очень-то настроен общаться сегодня.