Текст книги "Немка"

Автор книги: Лидия Герман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

С кем-то у Анны состоялся серьёзный разговор, и её убедили, что её сыну никто не сможет помочь. Так осталась она одна со своим горем. Её невестка стала Анны сторониться, с родившейся внучкой она всё реже получала возможность видеться. Без Саши, без любви, без внучки.

Печальная и униженная, вернулась Анна в наш Мариенталь. Дружественное, радостное окружение её близких родственников, бодрящие разговоры оживили постепенно её жизненную энергию, её прежний оптимизм. Жить она стала у своей мачехи Маргариты, т. е. в доме своего отца Йохана (Ивана) Германа (Франце Ханнеса), где жила её сводная сестра Берта. Хороший друг моего отца, доктор Корнелиус, устроил её на работу в больнице санитаркой по уходу за больными, и она проявила себя прилежной, добродушной, всегда готовой помочь работницей.

Её лучшей подругой была моя мама – её сноха. Все называли её Anagout, что воспринималось как «крёстная». Было ей тогда 45 лет. Её фартуки были обшиты пёстрой бейкой, что привлекало к ним внимание, а один из карманов отличался особенно затейливой яркой вышивкой, и мы, дети, знали, что в нем непременно можно что-то найти. Сперва она гладит тебя по голове и говорит, что зайчик опять приходил к ней и что-то положил в этот карман, а что – не знает, потом достает из кармана что-нибудь: конфету, завёрнутое печенье, маленькую красивую картинку или куколку самодельную – что угодно. Так же она приходила к моей сестре Марии, у неё уже было двое-трое детей. Для меня понятие «тётя» навсегда олицетворяло мою тётю Анну. Её красивые карие глаза, небольшой прямой нос (я думаю, единственный красивый нос во всей нашей родне). Невысокого роста, несколько округлой формы, в общем, вполне женственного сложения. Это была наша Анагоут, позднее тётя Анна, а еще позднее – тётя Нюра (для всех уже в Сибири). И такой я представляла себе мою бабушку Доротею, рожденную Боос, которая умерла, когда мой отец был подростком, а тетя Нюра еще маленькой.

В доме моей бабушки, мачехи моего отца (в доме Францев), происходило что-то необычное. Берта, которой было уже 31, еще никогда не бывала вместе с кем-либо из лиц мужского пола, даже не разговаривала ни с кем, кроме своих братьев. Теперь же старшие женщины семьи Герман: бабушка Маргарита (мать Берты), тётя Анна и моя мать Синэ решили, во что бы то ни стало выдать Берту замуж. Нашелся жених такого же возраста, такого же склада характера (прямо по Гоголю) – Мартин Зальцман, и родственники поженили их.

Сыграли скромную свадьбу, и Мартин пришел жить в дом Франце Ханнеса.

Когда до Анны дошло, что её тоже хотят с кем-то свести, она воспротивилась, даже слышать не хотела об этом. Её не покидала надежда, и она твёрдо еще верила, что Якоб к ней вернется. «Никакая другая женщина на земле не может его так любить, как я, и никакую другую женщину не может он любить, как меня». Это утверждение дошло до моего сознания, безусловно, не в те годы, а гораздо позднее, когда я уже была взрослой.

И всё-таки это сводничество состоялось. И состоялся новый брак моей тётушки. Анну заметил и она понравилась недавно овдовевшему весьма уважаемому, приятной внешности – отцу шестерых детей – человеку, работавшим бухгалтером или другим должностным лицом. И он нашел её единственно подходящей. И Маргарита, и Синэ, и Берта советовали Анне выйти за него замуж, утверждали, что он порядочный человек и его дети хорошо воспитаны, а она сама ведь любит детей. Да. Да. Да. Анна признавала все представленные аргументы, признавала, что это был бы разумный и правильный шаг в её жизни, но… она не могла выбить из своей головы Яшу. А Саша, её сын, как он расценит это, когда вернется? Однако после длительного разговора с глазу на глаз со своим братом Александром (моим отцом), который смог её убедить, что тщетно лелеять надежду на возвращение Якова и пора его забыть – после этого разговора Анна дала согласие на брак. Теперь она носила фамилию своего супруга – Гросс. К сожалению всех родных, через год закончилась их совместная жизнь, Анна ушла из семьи. Он был хорошим человеком, она хорошо обходилась с детьми, младшие называли её мамой. «Я не могу, – объясняла она моей матери. – Яков стоит перед моими глазами». И она вернулась в дом своего отца.

К этому времени, в 1938 году, арестовали и моего дядю Петра Германа, который жил с семьей в Магнитогорске. Его жена Евгения с двумя детьми, Геликом (3) и Голдой (1), тоже приехали в Мариенталь и поселились в доме отца.

Незадолго до войны, по отбытии срока, вернулся Александр, а Петра освободили по амнистии.

Саша недолго пробыл в Мариентале, ему предоставили работу в том же издательстве, где он работал раньше. С семьей связь не установилась, видимо, молодая женщина поверила (как многие и многие в те годы) в то, что он враг народа, и вышла замуж за другого. Началась война, и перед нашим изгнанием Саша приехал в Мариенталь, чтобы вместе с родными уехать в Сибирь. Петр работал слесарем на мариентальской МТС.

Теперь же мы пишем о 1945 годе, когда Саша погиб. И Берта должна завтра утром пойти в Родино и сообщить своей сестре о смерти её сына. Наша Анагоут!

В этот вечер в нашей семье много говорили об Анне. Так как мне нужно было только утром выходить в поле, я тоже принимала участие в этих разговорах и многое узнала о жизни Анны, о её счастье в браке с Барбье и о Саше, что он был милым бравым ребенком, и потом уже взрослым его ценили как высоко интеллигентного человека.

И внешность его была впечатляющей: высокого роста, худощав, красивой формы голова, выразительные карие глаза. «Он даже начал писать роман, это Анна еще до войны говорила», – заявила моя мать.

Потом начали молиться. Бабушка Лиза и мама взяли молитвенные книги и стали читать молитвы за упокой нашего дорогого Саши.

Потом разговор зашел о Петре и о моем отце. Петр ведь тоже был в Воркуте на шахте, может быть, он тоже погиб? Боже милостивый! А наш отец? Почему мы не получили ни одной весточки от него? Уже почти три года прошло, как его забрали. Жив ли он еще, или его убили? Мать моя тихо плакала в свой фартук. И что с нами еще будет, как мы будем жить дальше? Никто не мог ответить на этот вопрос.

Слава Богу, что Мария получала регулярно письма от мужа – Александра Цвингера, его не арестовали, и он остался в трудармии, так же как Мартин Зальцман – муж Берты. Неизвестно только, как долго еще им придется служить в этой армии.

На следующее утро, как всегда, как только заря занялась, я ушла в поле в ботинках с новыми подошвами, с которыми я должна осторожно обращаться, чтоб остались целыми до начала учебного года. Я хотела еще у Эллы спросить, не могут ли они мне иногда по бутылке молока передавать?.. И не посмела. Моя мама и бабушка Лиза так истощенно выглядели, а восьмилетние близнецы Иза и Тоня определенно были всегда голодны…

Ботинки мои остались целы, но для школы они мне в эту осень не понадобились, так как мы работали в поле, пока снег не лег, до морозов. В школу мы пошли в начале ноября – в валенках.

В один из последних дней нашей работы выдавали зерно на заработанные трудодни. Собрались мы у небольшого амбара на хозяйственном дворе. Было объявлено, чтоб имели при себе по нормальному мешку, т. е. много не будет. Мы с Розой стали в очередь. Потом пришла Галина. Вынесли большие весы и поставили перед дверью амбара. Галина взяла свою амбарную книгу, отыскивала фамилию подошедшего по очереди и называла количество причитающего ему зерна в кг. Две её помощницы брали мешок и отвешивали соответствующее количество зерна. В этот раз я особенно внимательно следила за Галиной, потому как в прошлом году при этой процедуре мне что-то показалось подозрительным. Да. Точно так же, как в прошлом году, произошло и теперь. Когда подошла моя очередь, Галя вообще не посмотрела в свою книгу, она назвала просто почти столько же, сколько получила Роза. По-моему, было 21–23 кг. Почему она не смотрела в книгу? Почему у неё был в памяти только мой заработок? Для всех других она смотрела в книгу. Обманывала она меня понемногу? Или она мне давала немного больше? Может, она питает ко мне какое-то особое отношение? Может ли это быть? Странно. Очень странно.

Тогда я не знала, никто из нас, немцев, не знал, что мы не значимся ни в одном списке членов колхоза или села. Ни в одном списке не было наших фамилий. Как будто мы вообще не существовали. Мы работали сколько могли, но нигде наши старания не отмечались. Как животные колхоза. Только в НКВД имелись списки немцев-выселенцев, и мы должны были ежемесячно отмечаться, чтобы мы не сбежали.

В качестве заработка мы получали столько, чтобы не умереть с голода. Я не жалуюсь, я не обвиняю учетчицу Галину и правление колхоза, они ни при чем… Об этом всем я узнала, лишь когда (по-моему) в 1990 году приехала в Степной Кучук, чтоб навестить своих родственников и одновременно получить справку об отработанных мной днях в колхозе за годы войны, необходимую мне для прибавки к пенсии. Я узнала, что все архивные документы колхоза находятся в сельсовете. Без малейших проблем я получила регистрационные книги со списками в алфавитном порядке всех колхозников с отметками о каждом рабочем дне в определенные годы. Молодая женщина – секретарь сельсовета, безусловно, мне совершенно незнакомая, любезно подала мне эти списки. Я быстро нашла первую букву моей фамилии Герман и стала искать… Моей фамилии не было. Тогда я стала искать фамилии моих сестер… И моих тётушек. Никого нет. Спросила секретаршу, она, разобравшись, о чем идет речь, ответила, что нас и не было в списках, но об этом лучше всего узнать у Галины Ефимовны Шкурко (бывшей нашей учётчицы). Мне уже не хотелось ни у кого спрашивать, мне не хотелось больше ничего слышать об этом…

И когда через некоторое время меня сзади обняла Галина и плача сказала: «Лида, ты же ничего тогда не знала, и никто из вас не знал…», я никак не отреагировала. А при других обстоятельствах как бы я обрадовалась встрече с ней.

Теперь же сидела я, окаменев, словно парализованная, униженная и пристыженная, как тогда, в молодые годы, когда я была просто немкой…

Теперь же вернёмся в учебный 1945–46 год.

Глава 2

В 1945 году нас было уже пятеро из Кучука, которые учились в Родино. Как мы приехали в Родино, я не помню, так как другое событие занимало меня в значительной степени больше: моя тётушка Анна со своей семьей переехала на новую квартиру на территории Родинской МТС. Эту квартиру предоставили Петру Штаубу как специалисту кузнечного дела, с тем, чтобы его в любое время можно было вызвать на работу. Расстояние до моей школы осталось такое же, как от прежней квартиры, только идти приходилось в противоположную сторону. Роза, Вера и Нюра остались там же, где и в прошлом году. И мне от моей до Розиной квартиры надо теперь добрый час прошагать. Разочарованная этим, я ломала голову, как я теперь буду обходиться без учебников Розы, своих у меня так и не было. Теперь мы с Розой встречались только в школе. Сидели мы вместе за третьей партой в ряду у окон. Павел сидел где-то сзади, т. к. после перемены он всегда проходил мимо нас назад. Я бы никогда не оглянулась, чтобы его увидеть, и избегала встречи с ним во время перемен. Собственно, у меня сложилось впечатление, что и он старался не попадаться мне на глаза. И это мне нравилось. И это не мешало мне быть о нем самого высокого мнения.

В первый день школьных занятий, когда я во дворе попрощалась с Розой и с повлажневшими глазами направилась в сторону МТС, кто-то тронул меня за локоть. Это была Нона Антипина. Я обратила на нее внимание еще в 8-м классе из-за её маленького роста. Запомнилась она мне симпатичной девчонкой.

«Мы теперь с тобой попутчицы, ты же живешь во дворе МТС? Я безумно рада, что мы вместе можем ходить в школу и обратно, а то я всё время одна была».

Всё сказанное отражалось в её маленьких серо-голубых выразительных глазах. Мы обе радостно смеялись и сожалели, что уже сегодня утром не пошли вместе в школу. Потом Нона говорила о некоторых девочках из нашего класса, которых я не знала. Так, в разговорах, время пути очень быстро прошло. Возле моего дома мы остановились. Нона жила в следующем доме, может, не более двадцати шагов от нашего дома. И проблема с учебниками была решена – в любое время можно было у Ноны взять необходимую книгу.

Новая квартира была больше и лучше прежней: свежеокрашенный в желтый цвет дощатый пол, большие окна и небольшая боковая комната, которая ранее, видимо, служила кладовой. В этой комнатке теперь поселилась Амалия. Я спросила, нельзя ли и мне тут квартироваться, на что Амалия ответила: «Только при условии, что ты вечером не будешь зажигать свет». Этого я пообещать не могла, вечером выполнялись домашние задания. Было решено, что Миша будет спать в комнате своей сестры Амалии, а я остаюсь в большой комнате вместе с тётей Анной и дядей Петром. В определенные дни давали электрический свет – до 10 часов вечера. Но дядя Пётр ложился спать в 9:00, иногда и в 8:00. И я должна была вывернуть лампочку (тогда у нас еще не было выключателей). Зато я могла зажечь керосиновую лампу, которая стояла на столе в углу. Этому я очень радовалась и была крайне благодарна. Сложившиеся обстоятельства в моей жизни мне были очень приятны. Однако вид моей тётушки не производил радостного впечатления. Она заметно изменилась, на её лице редко появлялась улыбка. Мне было жаль её, и я находила причину её настроения в гибели Саши. И это было вполне естественно. Однако постепенно во мне зародились сомнения, я стала наблюдать за ней и заметила, что она никогда не ложилась в постель, пока Петр не спал. Она штопала носки или чулки, чистила картошку на завтра, гладила свой фартук или белый в голубой горошек хлопчатобумажный головной платок, который она носила не только летом, так, чтобы прикрывало немного лоб и уши, и чтобы её коротко стриженные тёмного цвета волосы с лёгкой проседью едва видны были. И этот на затылке завязанный бантом платочек выглядел всегда как новый, и Бог знает каким образом удавалось Анне доставать эти новые платочки. Тогда я не могла этого понять.

Не всегда зажигала я керосиновую лампу после того, когда надо было выключать электрическую, даже если не полностью выполняла задания. То я слишком много времени уделяла сочинению по литературе и уставала, то слишком сложные задачи по математике, то забыла своевременно взять у Ноны учебник (по физике, истории, основам дарвинизма, химии). Иногда Нона приносила мне учебники сама, а иногда от голода не хотелось ломать голову, а иногда просто хотела дать возможность Анне без помех лечь спать.

Но она не хотела ложиться.

Случалось, что после ужина Анна и Петр ставили большой табурет перед кроватью и играли в карты, в дурака. Это приводило их обычно в хорошее настроение, и Анна даже смеялась. Миша и Амалия иногда стояли рядом и подсмеивались над отцом, когда он оставался в дураках, Анна же сама над собой подтрунивала, оставшись дурочкой.

Но и после этого приятного времяпровождения, когда время было идти ко сну, у Анны резко менялось настроение, и она не хотела или не могла ложиться в постель, даже если я уже была в кровати и притворялась спящей. Мучительно это было для Анны. И виной тому была я. Из-за меня она пошла жить в эту семью. Официально они не были женаты, а по моим тогдашним понятиям они были супружеской парой. Петр был неплохим человеком, и Анна ему нравилась.

«Яков не выходит у неё из головы», – вспоминала я слова своей матери.

«И что это только за Яков?» – думала я и тайно его ненавидела.

Между тем, прошли 2–3 недели учебного года. С Ноной мы крепко подружились. Её дружеская улыбка, её открытость мне очень нравились, и я даже находила привлекательной её небольшую слабость охотно и многовато говорить, тем более что я была, напротив, слишком молчалива.

В эти дни наша классная руководительница Валентина Андреевна напомнила нам, что приближается Новый год, что в этом году мы отпразднуем его совсем необычно, а именно, бал-маскарадом. Взрыв голосов, выражавших и удивление, и просто непонимание, раздался в классе. Она сказала, что война кончилась и в год победы мы можем себе позволить что-нибудь исключительное. Почему же не бал-маскарад? Желательно, чтобы все ученики старших классов пришли в маскарадных костюмах. Опять гул возмущения, непонимания. Она объясняла, что есть много возможностей, чтобы совсем простыми средствами изготовить определенные костюмы, и мы можем в любое время к ней обратиться за советом и за помощью.

«Поговорите сначала со своими родителями, а потом придете ко мне за советом и встать на учет».

Мы с Розой скептически переглянулись – что это еще? О маскарадном костюме и речи быть не может. Однако Нона была в полном восторге от этой идеи. Всю дорогу от школы до дома темой разговора был бал-маскарад. Она перечисляла всевозможные варианты решения проблемы с костюмом.

«Моя мама что-нибудь придумает, – сказала она. – А ты?»

«Я вообще не пойду на этот бал. Сразу после последнего урока перед каникулами я пойду в Кучук к маме».

Она резко встала передо мной, так, что и мне пришлось остановиться.

«Это ты не всерьез считаешь?» – потрясенная, она уставилась на меня. Моим доводам, что у меня, кроме того что на мне, ничего нет, чтобы надеть, она не хотела верить. Она считала, что когда она еще училась в 8-м А классе, а я в 8-м Б, я одевалась вообще лучше всех, что она мне завидовала и мечтала тоже иметь такие платья, как у меня: одно черное, другое вишнёвого цвета. В самом деле, носила я два платья моей матери из кашемира. Как объясняла мама, она и её сёстры унаследовали от рано умершей матери Анны-Марии два платья, сшитые в стиле 17–18 столетия. Из них уже в начале 20-го века сшили троим по одному черного и одному вишнёвого цвета платью прямого покроя, чуть ниже колен, с длинными рукавами и красивым воротником, отделанного контрастного цвета тонкой бейкой; пояс с элегантной пряжкой охватывал талию.

Еще ребенком я любовалась мамой, когда она в черном кашемировом платье ходила в церковь или в вишнёвом с папой или со мной на какой-нибудь праздник.

Когда после 7-го класса мне предстояло пойти в 8-й класс в Родино, и мои детские платья были уже перешиты для работы в колхозе или изорваны, то мама достала из сундука эти два платья и передала их мне. Сказала, что они из очень старой ткани сшиты, хотя выглядят как новые, и что надолго мне их не хватит, т. к. они уже изношены.

Уже через 2–3 месяца локти были с дырками. Я разрезала рукава и сшила их, так что они стали гораздо короче. Потом они проносились под мышками. К концу учебного года сшила из черного для близнецов юбочку с бретелями, и платьице – из вишнёвого.

Теперь мне надо убедить подругу, что этих платьев уже нет.

На следующее утро по дороге в школу Нона рассказывала мне, как после долгой дискуссии с матерью они пришли к соглашению, что Нона к новогоднему бал-маскараду получит новое платье из черного панбархата. Ткань эту подарил отец Ноны своей жене еще перед войной, на день рождения. Теперь она хочет сшить своей дочери платье из этой ткани. Однако Нона появится на новогоднем балу не в маскарадном костюме, а просто в красивом элегантном платье и в черных лакированных маминых туфлях на высоком каблуке. Но никто не должен знать об этом. Как сюрприз! И я должна там присутствовать – во что бы то ни стало. Она говорила со своей матерью обо мне, может быть, она что-нибудь придумает.

«Пожалуйста, Лида. Я прошу тебя, – Нона умоляюще смотрела снизу в мои глаза. – Я же не могу одна ночью идти на бал-маскарад. Мои родители разрешат мне только с тобой пойти туда». Мне хотелось ей помочь, но я не знала как. Всё-таки милое создание эта маленькая Нона. И я пообещала ей завтра, в субботу, пойти домой в Кучук, чтобы узнать, как отнесется моя сестра к моей идее пойти на бал-маскарадный вечер. Когда я пришла из школы, Анна уже была в курсе дела. Мать Ноны приходила к ней, все объяснила и просила её меня уговорить пойти на этот неожиданный и заманчивый бал-маскарад. Анна считала, что у Эллы еще найдется пара нарядных платьев в сундуке, а также туфли и чулки, и она уверена, что моя сестра мне их одолжит на один вечер. В субботу сразу после школы мы с Розой отправились в Кучук. Мои две книги, не учебники, а толстые романы на немецком языке, которые я использовала как писчую бумагу, одну по русскому языку и литературе, другую по физике, математике, химии – их Нона взяла с собой домой. Роза еще не знала, в чем она пойдет на вечер, но она пойдет обязательно. Я же не смела и мечтать…

Была середина декабря, пора самых коротких дней. Школа начиналась в 9:00 часов, уроки длились шесть часов, потом надо было по дороге отметиться в комендатуре, что я на выходной иду в Кучук, затем мы еще зашли к Розе, она оставила свои книги, и когда мы покинули Родино, уже смеркалось. Мы должны еще пройти 14 км. Мороз прибавил, но небо было ясное, снег на полях лежал толстым покровом и еще сверкал на закате дня, белая зимняя тишь окутывала нас с едва слышным звоном электрических проводов, натянутых на телеграфных столбах, снег на полевой дороге был твердо утоптан и хрустел под нашими подшитыми валенками.

Мы шагали в быстром темпе и говорили мало. Нам хотелось еще до темноты дойти до дома, но это уже было невозможно. Насыпной холм (курган), обозначающий для нас полпути, мы уже прошли, когда Роза схватила меня за руку и шепнула: «волки», при этом она приблизила свое лицо к моему и почти одновременно я воскликнула: «Твой нос!». Кончик её носа был белый, т. е. приморожен. Быстро потерев нос комочком снега и рукавицей, мы пошли дальше, придерживая перед лицом руку в рукавицах. Волков я тоже увидела, но они были так далеко от нас, что нам видны были только их горящие глаза. Мы уже знали, что это волки, не то можно было бы принять их за блуждающие огни.

Случалось не раз, что в бригадном стане нас будили среди ночи, мы подскакивали и по команде: «Младшим всем на крышу! И не забудьте взять тарахтелки!» мы брали свои жестяные миски и ложки, и забирались через пристроенный погреб на крышу. Волки обычно подходили небольшими стаями по пустоши в сторону конюшни, что рядом с нашим лагерем. Собственно, это была не конюшня, а огороженная площадка с крышей. В темноте мы видели только горящие огоньки. И мы начинали тарабанить по металлическим мискам или кружкам и кричать, визжать, свистеть что есть силы, а внизу, где всегда была наготове сухая солома, взрослые зажигали пучки соломы и бросали их в сторону волков, или прямо у конюшни разжигали большой костёр. Волки боятся огня, и они недолго выдерживали и уходили. Случалось, что они приходили уже под утро, тогда угасали их огоньки, и мы их видели, особенно когда они уходили по лежалому полю через высокую высохшую полынь, и мы видели их серые спины. Было два случая с весьма трагическим исходом. Один раз волки подобрались незаметно и унесли жеребенка, от которого утром только кости в поле нашли. Другой раз конюх проснулся, когда два волка уже вытащили жеребенка через изгородь, забили тревогу, но поздно: жеребенок был мертв. И наши слёзы уже не помогли. Никогда мы не слышали, чтобы волки нападали на людей, а вот теперь нас обеих охватил какой-то страх. Совсем близко друг от друга, мы обе, держа одну руку перед носом и кося глазами в сторону волков, шли четким быстрым шагом нашей деревне навстречу. «Через ложок мы уже как-нибудь перейдём», пронеслось у меня в голове не без страха. Перед самым логом мы коротко остановились, оглянулись крадучись, не видно ли светящихся огней слева, справа или в ложке, и ринулись через ложок, как будто волки гнались за нами по пятам. И вот уже мы услышали собачий лай в нашей деревне и увидели слева первый дом колхоза Ворошилова, а потом справа МТС нашего Кучука. Теперь мы пошли спокойным замедленным шагом вниз по дороге к речке, которая летом бывает совсем мелкой и её можно без проблем переехать на любой телеге, любым транспортом. Теперь она замерзла и покрылась снегом. На этом месте можно было бы вообще не признать, что тут протекает речка, а мы-то знали, что это наша речка Кучук. Сразу за речкой внизу Бикбулатов дом, где мы зимой живем. Мы с Розой договорились завтра, как можно раньше выйти из дому, чтобы при дневном свете дойти до Родино.

Домашние удивились моему приходу, они ждали меня только перед зимними каникулами, и всё-таки были рады меня увидеть. После объяснения причины моего прихода все какое-то время безмолвно смотрели на меня, потом Элла сказала: «Конечно, Лида, ты должна тоже принять участие. Обязательно». Я еще не совсем понимала, что она этим хочет сказать. Она медленно подошла к сундуку, открыла его и долго рылась на самом дне… и подала мне журнал мод за 1939 год (по-моему) с названием города Рига. Потом она сама полистала его, открыла и положила возле горящей коптилки на швейной машине. К моему огромному удивлению я увидела на двух страницах, может, 15–18 различных карнавальных костюмов. Мне она предложила выбрать, какой мне больше всех нравится. Мне запомнились такие, как «урожай», «весна в цвету», «звездная ночь», «снегурочка», «покоритель недр», «цыганка», а больше всех мне понравился костюм «шахматы». Но мне казалось совершенно невозможным изготовить любой из этих костюмов… И я спросила Эллу, нет ли у неё платья, в котором я могла бы пойти на этот вечер, без всякого костюмирования. Элла достала свое платье из черной шелковистой ткани, прямого покроя, с длинными рукавами грибком и узкими к низу, со вставкой мысом на груди до самой талии, без воротника и с поясом. Я померила его, бабушка Лиза сказала, что оно мне не идет, слишком широкое, а моя мама нашла, что рукава точно такие, как в костюме «шахматы». Мне же было трудно оценить, как сидело на мне платье, при свете коптилки и в осколке зеркала. Костюм, конечно, был очень красив, это признали все. Черная юбка ниже колен, узкая в талии и сильно расклешенная к низу с белыми квадратами в шахматном порядке, увеличивающимися от пояса книзу. На узко облегающей верхней части изображены несколько различных шахматных фигур, рукава внизу отделаны густым широким кружевным рюшем, так же отделана горловина с длинной вставкой, вокруг талии тугой пояс. На голове – фигура черного шахматного коня. Белые чулки, черные туфли на высоких каблуках. Фантастика. Дальше шла дискуссия о том, что понадобилось бы, чтобы смастерить это великолепие. Элла вспомнила, что она еще до войны скроила для Евгении, жены дяди Петра, платье из черной тонкой, но плотной ткани с юбкой в форме колокола. Элла считала, что это платье еще не дошито.

На следующее утро, когда я еще спала, Элла пошла к Евгении, чтобы разведать судьбу этого платья, и вернулась вместе с Евгенией и вместе с недошитым черным платьем. Юбка-колокол была уже сшита и даже подрублена, и как нельзя лучше подходила к Эллиному платью и по цвету, и по качеству. Еще раз обсудили возможность изготовления костюма «шахматы» и решили, что я возьму с собой в Родино всё имеющееся, что может понадобиться: платье, юбка, туфли, чулки, нитки черные и белые. Если же не удастся всё собрать, чтобы сделать костюм, то я надену только платье, или только Эллино, немного ушитое, или вместе с юбкой Евгении. Еще мне посоветовали обратиться в Родинскую больницу или медпункт и попросить перевязочные бинты или кусок марли, чтобы нашить клетки на шахматную юбку-доску. И напоследок Элла открыла сундук и достала кусок кружева, длиной 3 м. и шириной 15–18 см., просто невероятной красоты. Элла не смогла умолчать, что она берегла его для своих дочерей, но когда я хотела ей вернуть их, она сказала решительно: «Нет, нет, возьми их с собой, ты должна себе сделать самый лучший костюм. Кто знает, представится ли еще когда-нибудь возможность применить эти кружева. Я знаю, что ты бережно используешь их». Мы обнялись. Я очень радовалась, и в то же время мне было неприятно, и чувствовала я себя как-то пристыжено. Мы жили в такой бедности, питались кое-как, жилище едва отапливалось, один из углов комнаты покрыт инеем, мы отодвигали на ночь наши спальные нары-кровати подальше от угла, спали в дневной одежде, не было постельного белья. Скудность обстановки, крайняя нужда, а я занята тем, что делала себе шикарный маскарадный костюм, чтобы потом в свое удовольствие в нём развлекаться, веселиться. Почему же Элла и вся моя семья хочет, чтобы я там участвовала? Несколько поколебавшись, я упаковала всё…

Еще при дневном свете я была уже в своей Родинской квартире. Нона не заставила себя долго ждать. Она мне принесла учебники назавтра. Было воскресенье, и семья Штауб полным составом собралась в большой комнате, что привело Нону в некоторое смущение. Хотя лицо её выражало полное любопытство что-нибудь узнать о моём костюме, она тактично промолчала, и только когда я её выпроводила и мы вдвоём остались на крыльце дома, она спросила, не принесла ли я что-нибудь для маскарада. Я ответила: «Завтра покажу тебе всё». Журнал мод я взяла с собой в школу и еще по дороге показала ей свой будущий костюм: «если получится». Она его нашла обворожительным. После школы мы с Ноной пошли в медпункт, где Нона подробно изложила нашу ситуацию и попросила дать нам немного перевязочного материала – бинтов. В настоящее время у них не было никакого перевязочного материала – всё израсходовано, но мы могли через две недели еще раз попытаться, они ожидали большую поставку. А через две недели останется 5–6 дней до Нового года… Чтобы коротко – через неделю Нона принесла мне коробку из тонкого плотного картона, которую она получила от своего отца – главного механика МТС. Мне она повелела заняться пока изготовлением шахматного коня, как головного убора. Но как? Я рисовать не умею, Нона тоже. Возможно, в школе кто-нибудь смог бы нарисовать, но узнать об этом я могла бы только через Валентину Андреевну. Незадолго до этого мы писали домашнее сочинение с заданным заголовком «Возмездие». Тема свободная, пиши по своему желанию, только бы соответствовало заголовку. Когда В. А. через несколько дней раздавала проверенные сочинения, она бросила на мою парту написанное со словами: «И где ты это списала?». В полном недоумении я посмотрела ей в лицо… и встретила её враждебный взгляд. Не в силах что-либо сказать, я молча опустила голову. Как ей доказать, что я писала это сочинение только из головы. И где мне можно было бы его списать? Ни газет, ни журналов, да и если бы они и были в наличии, я бы не стала списывать… Не стану же я оправдываться. Ну и пусть!.. Поверит ли Павел, что я списала?.. В классе тишина. У меня внутри всё сжалось, а в голове путались мысли. Почему она меня ненавидит? Это я заметила с самого начала, хотя и питала надежду, что она мне еще предложит принимать участие в школьном театре. С этим теперь покончено. И всё же, почему она меня так ненавидит, когда её предмет – литература и русский язык – мой любимый, и я всегда внимательно слушала и конспектировала всё, что было возможно (на своих хорошо изданных немецких книгах своими самодельными чернилами из сажи и молока), старательно записывала всё, потому как мы все признавали, что она хорошо преподает свой предмет… И как будто бы я списала сочинение… И теперь я должна попросить её мне помочь? Никогда. Мне бы и не следовало идти на этот бал. А Нона? Нет, Нона, я пойду, и не из-за тебя, а вопреки всему и всем. Кому всем? Пусть даже мне одной.