Текст книги "Смотрите, как мы танцуем"

Автор книги: Лейла Слимани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Аиша не танцевала и тем более не курила переходившие из рук в руки косячки, от которых краснели глаза. Чаще всего она сидела в сторонке и думала о Карле Марксе. С тех пор как она приехала, он так и не появлялся. Каждый день она ждала, что он войдет в домик Анри или внезапно окажется на пляже. Порой Аише мерещилось, что она его узнала, и сердце у нее бешено колотилось, но когда выяснялось, что это не его борода, не его длинные волосы, у нее от разочарования слезы подступали к глазам. Она стала думать, что Анри с ним поссорился или что он уехал писать книгу и она его больше не увидит. Ночью, когда окно хлопало от ветра и в комнату пробирался холод, она воображала, ей чудилось, что Мехди арестован или даже погиб. За то время, что она провела в домике на берегу, ей много раз приходилось слышать истории о похищениях, заговорах и арестах. Она гадала, не ввязался ли Мехди во что-нибудь такое.

Однажды, едва они закончили обедать, Анри поднялся из-за стола и сообщил, что собирается вторую половину дня провести в Рабате: ему нужно кое-что купить и сделать несколько телефонных звонков. Все то время, что они жили в домике на Золотых песках, он безуспешно пытался провести в свой дом телефон.

– А еще я, может быть, встречусь с Мехди. С Карлом Марксом. Ты его помнишь? – спросил он Аишу. – Это я дал ему такое прозвище.

Аиша прожгла его взглядом. И едва сдержалась, чтобы не засыпать его вопросами. Где сейчас Мехди? Почему он не приезжает к ним в гости? Здоров ли он? Но она ответила только:

– Да, припоминаю.

– Он поступил на должность старшего преподавателя в университете Рабата. Я его отговаривал. В университете забастовки, это мешает работать. Со своим дипломом Мехди мог бы получить высокий пост в администрации. Но он вбил себе в голову написать фундаментальный труд о психологических последствиях экономической отсталости. Если он думает, что ему дадут за это Нобелевскую премию по экономике, то зря надеется.

В тот день Анри по дороге в столицу вспоминал, как в 1965 году, не проработав и нескольких месяцев, чуть было не уехал из Марокко. Он собрал чемодан и позвонил декану своего факультета, чтобы сообщить, что его надежды не оправдались. Он бежал от бывшей жены, от семьи, от друзей, не приносивших ни радости, ни утешения. От серой, вялой жизни без впечатлений и эмоций, которая вызывала у него ощущение, будто он катится по узкому желобу прямиком к старческому слабоумию. Но не для того он все это оставил позади, чтобы очутиться в самом центре страны, охваченной огнем и залитой кровью, страны, где его учеников могли убить у него на глазах. Сегодня он не сожалел, что изменил свое решение. Если бы он тогда отступился, если бы сел в самолет и улетел отсюда, то не встретил бы Монетт, не снял домик на пляже и у него не было бы этой жизни, которую он считал самой счастливой, самой прекрасной из всех возможных. Но именно это счастье, эта сладость бытия порой казались ему неприличными, неуместными. Он ощущал, что за этой безграничной, разлитой в воздухе радостью, за этой беспечной жизнью на прохладном берегу под жгучим солнцем таится страх и угнетение душ.

Его неотступно преследовало воспоминание о мартовских днях 1965 года, когда сотни лицеистов выплеснулись на улицы Касабланки, чтобы выразить протест против циркуляра, запрещающего учащимся старше шестнадцати лет поступать в лицей. Тогда Анри еще жил в городе, в районе Готье. Он видел, как молодые люди переходят через залитые солнцем улицы и направляются к рабочему кварталу Дерб-Султан. Парни несли девушек на плечах. Они скандировали: «Хотим учиться! Хасан Второй, убирайся вон, стране не нужен твой закон! Хлеба, работы, школ!» К ним присоединились родители, безработные, бедняки из трущоб, они начали возводить баррикады и поджигать здания. На другой день Анри проходил мимо центрального комиссариата полиции и видел толпу встревоженных родителей: они умоляли сказать, известно ли что-нибудь об их пропавших детях. У крепостной стены Новой Медины военные держали на прицеле лицеистов, приказав им сцепить руки за спиной. Анри до сих пор слышал свист пуль, жужжание минометов, сирены «скорых» и особенно ясно – шум лопастей вертолета, из которого, по слухам, генерал Уфкир[27]27
  Мохамед Уфкир (1920–1972) – марокканский генерал и государственный деятель, руководил репрессиями против оппозиции. В 1972 г. организовал военный заговор против Хасана II. Был арестован и, вероятно, убит. По официальной версии, покончил с собой.


[Закрыть] лично стрелял по толпе. Потом еще несколько дней Анри не раз замечал следы крови на мостовых Касабланки. Он тогда подумал, что власть посылает народу предупреждение: здесь стреляют даже по детям, и приказы не обсуждаются. А 29 марта Хасан Второй сделал следующее заявление: «Для страны нет более серьезной угрозы, чем так называемые интеллектуалы. Было бы гораздо лучше, если бы вы были неграмотными». Тон был задан.

Хозяином «Океана», самого красивого ресторана на побережье, был Зиппо, высокий бербер с серыми глазами и бычьей шеей. Своим прозвищем он был обязан зажигалке, которую постоянно вертел в руках. Он ее все время открывал, закрывал, и его руки пропитались резким запахом бензина. Эту зажигалку ему подарили в 1950 году американские солдаты с военной базы в Кенитре: «Это были потрясающие парни с такими белыми зубами, что они выглядели как ненастоящие. Я никогда не видел таких красивых, таких сильных мужчин. Да, Америка – это что-то!» Солдаты очень к нему привязались. Они давали ему слушать пластинки, которые получали спустя всего неделю после выпуска. Диски Элвиса и Билла Хейли. Едва заслышав музыку, юный Зиппо начинал вилять бедрами, и военные покатывались со смеху.

Зиппо часто говорил: «Я благодарен Богу за то, что никогда не учился». Он был убежден в том, что избыток знаний только вредит делу, и полагал, что за свои блестящие финансовые успехи должен благодарить интуицию. Необязательно просиживать штаны на университетских скамьях, чтобы понять, как раскрутить небольшой ресторан и примыкающий к нему ночной клуб. Ключевое слово: музыка. В «Океане» музыкальный автомат был включен всю ночь на максимальную громкость. Музыка заставляла молодых людей танцевать, от танцев им хотелось пить, они шли к стойке и заказывали пиво. Проще простого. Зиппо весь вечер боролся с сонным оцепенением клиентов. Он подходил к столикам, за которыми сидели компании робких прыщавых молодых людей, молча взиравших на танцевальную площадку и потягивавших из бутылок кока-колу. Он поднимал их боевой дух, советовал быть смелее, пользоваться своей молодостью и приглашать на танец девушек, тихонько хихикавших за соседним столом. Он внимательно наблюдал за входом и старался не допускать потасовок, чаще всего случавшихся ближе к полуночи. Марокканцы, утверждал он, плохо переносят алкоголь, к тому же имеют неприятную склонность приставать к хорошеньким испанкам, за что и получают от их братьев кулаком по физиономии со словами: «Хотели независимости? Ну и охотьтесь на своих землях, а наших женщин не трогайте».

Десятого июля 1969 года Анри, Монетт, Аиша и вся их компания расположились на террасе «Океана». Монетт уговорила подругу надеть облегающее фигуру платье из белого муслина. Она заявила, что нужно подчеркнуть ее стройность, и одолжила Аише комплект браслетов и кольцо, которое ей было велико, и она боялась его потерять. Она зачесала волосы назад, открыв загорелое лицо. Во время ужина Монетт напоила ее ром-колой и пообещала, что ничего плохого с ней не случится, если она немного опьянеет. Аиша уже начала чувствовать действие коктейля, щеки у нее порозовели. Они поужинали креветками пиль-пиль[28]28
  Креветки пиль-пиль – очищенные креветки, томленные в пряном соусе.


[Закрыть], жареной рыбой и салатом из помидоров и сладких перцев, приправленных кумином. Музыка звучала так громко, что они почти оглохли, а потому поскорее вышли из-за столика и отправились на танцпол. Там Аиша его и увидела.

Мехди танцевал среди толпы.

Чтобы понять Мехди, нужно было увидеть, как он танцует. Его жесты, его движения были мастерскими и при этом удивительно непринужденными. Казалось, он отдается ритму музыки, позволяет ей завладеть им и управлять, словно марионеткой, которая оживает в руках хозяина. Он закрывал глаза, подтягивал руки к груди, сжимал кулаки – и мир переставал для него существовать. Потом он открывал глаза и бросал вызывающий взгляд на других танцоров. «Полюбуйтесь, вот что я умею», – как будто говорил он. Приподнимал правую ногу и начинал танцевать твист. Он уже был не в ночном клубе на побережье, а в одной из музыкальных комедий, которые он смотрел через дыру в ванной комнате. Он был в тот момент Джином Келли или Фредом Астером и мечтал о том, что сейчас Сид Чарисс раздвинет толпу и протянет ему руку. Аиша смотрела на него как завороженная. Автомат заиграл The Great Pretender[29]29
  Композиция группы The Platters (1955), вновь ставшая популярной в исполнении Фредди Меркьюри (1987).


[Закрыть], и Мехди продолжил танцевать один, щелкая пальцами в ритме музыки, опустив глаза на мыски кожаных ботинок. Он был стройным и грациозным. Аиша заметила, что у него новые очки модного фасона, в толстой черепаховой оправе.

Танцпол опустел. Часть гостей собралась у телевизора. Зиппо согласился поставить его на латунную стойку при условии, что все продолжат пить и танцевать. Но клиенты не сводили глаз с экрана, на котором сначала замигало, потом исчезло изображение. Раздались нетерпеливые возгласы зрителей. Они потребовали, чтобы кого-нибудь отправили на крышу поправить антенну. Когда картинка восстановилась, кто-то из мужчин сделал музыку тише, чтобы лучше слышать голос комментатора. Теперь уже никто не наполнял стаканы, бармены повесили полотенце на руку и, открыв рот, всматривались в кадры с американскими космонавтами. Хозяин клуба уже не слушал музыку, не отбивал такт кончиком ботинка, а опустив руки, разглядывал эти изображения, которые, как он ни уговаривал себя, все же казались ему дьявольскими. Что это вообще такое – ящик, говорящий человеческим голосом и показывающий картинки? Что это за непонятные истории про людей, слетавших на Луну?

Мехди взял Аишу за руку, и они спустились на пляж. Они слышали приглушенный шум аплодисментов и мелодию французской песенки в стиле йе-йе. Аиша была немного пьяна и напоминала маленькую девочку, готовую уснуть на заднем сиденье автомобиля. Она почти не слышала, о чем рассказывал ей Мехди. Она произнесла: «Я хочу сесть» и, не успев договорить, рухнула на песок. Он опустился рядом. Хотел прикоснуться к ней, но не посмел. Он ждал знака, приглашения, а пока что зачерпнул горсть песка и высыпал его струйками между пальцев. Она повернулась и поцеловала его. Еще больше, чем раньше, она выглядела как ребенок, как невинное создание, и его удивляло, что она так горячо отвечает на его поцелуи – приоткрыв рот, обхватив его за шею. В ее жестах не было ни намека на вульгарность, и он не мог бы сказать, как говорил себе не раз, встречаясь с другими женщинами, что в ее поцелуях заметен след других поцелуев, подаренных другим мужчинам. Ее рот приоткрылся, и она позволила его языку проникнуть в него. Откинулась назад, и луна осветила ее длинную лебединую шею. Аиша покрыла невесомыми торопливыми поцелуями его лицо, крепко зажмурившись, как будто уйдя внутрь себя. Волшебные чары ночи, алкоголя, звездного неба помогли ей преодолеть робость. Это свело его с ума, и он с такой же жадностью, с такой же страстью стал целовать ее в ответ. Свою страсть – он чувствовал, он это знал – она до него не дарила никому. Она стала именно его открытием, словно необитаемая земля для завоевателя, причалившего первым к ее берегам. Эта женщина была далеким островом, неизведанным материком, планетой, которую никто еще не видел. По крайней мере так, как он видел ее в эту ночь.

Аиша открыла глаза. Под утренним солнцем они блестели, словно иней или лед. Он боялся, что ее взгляд будет неясным, туманным, что это будет взгляд нетрезвой женщины, не отдающей себе отчета в происходящем, и тогда Мехди будет выглядеть падким до легкой наживы негодяем, низким типом, таким же, как другие. Но его, напротив, взволновала ясность, даже решительность ее взгляда. В ее глазах он не заметил ни вызова, ни смирения. Она совершенно осознанно поцеловала его, с такой силой и желанием, что сердце Мехди едва не выскочило из груди, и он сжал ее в объятиях так крепко, как только мог. Он обхватил ее спину и пришел в восторг от того, какая она гибкая и изящная. Его пальцы чувствовали каждое ее ребро. Спина Аиши напоминала старинный музыкальный инструмент, персидский сетар, греческую кифару. И он представил себе трепетную, светящуюся наготу, скрытую под этим легким платьем, таким красивым, что он сразу его заметил, когда умолкла музыка и он, оставшийся в одиночестве на танцполе, поднял глаза.

Вдали раздавались крики, аплодисменты, в баре, где они пили, поднялся гвалт. Мехди с Аишей было не до них. То, что происходило у них за спиной, там, в отдалении, казалось им пустым и нелепым, ничто не могло быть важнее того, что совершалось здесь, на холодном песке, в нескольких метрах от набегающих волн. Отныне они существовали в ином географическом пространстве, в ином времени, нежели их друзья, отсутствие которых их не беспокоило.

Молодые посетители клуба с раскрасневшимися от выпивки лицами сновали как угорелые между террасой и баром. Они задирали голову к небу и, смеясь, смотрели на лунный диск. Они говорили: «Потрясно! Невероятно». Некоторые расположились на мокрых шезлонгах, и парни, напустив на себя важность в такой исключительной ситуации, принялись рассуждать о том, как эта ночь изменит мир. Отныне для человека нет ничего невозможного, и так же, как мы покорили Луну, мы победим нищету, угнетение, положим конец болезням и войнам. Девушки хихикали и пыжились от гордости, хоть были тут абсолютно ни при чем. Они говорили друг дружке, что это правда, сегодняшняя ночь действительно особенная. Прогресс доберется и сюда, и чтобы это отметить, они, так и быть, готовы сесть на колени к своим любимым. Этой ночью они готовы оставить излишнюю щепетильность, сбросить одежду и нагими войти в этот нарождающийся мир, новый мир, полный надежд. Спиртное, танцы, томные движения и ботинок астронавта, ступивший в лунную пыль, – все это вскружило голову молодым людям на террасе, которые вопили по-французски и по-арабски. Они завывали, как стая волков в глубине леса. Через десять, двадцать или даже сто лет все будут говорить об этом дне, когда человек поставил ногу на поверхность Луны. Люди скажут: «Я прекрасно помню, откуда все пошло». Они поведают своим детям о телевизоре на блестящей стойке бара, о звучавшей там музыке. И всякий раз, как кто-нибудь упоминал об этой ночи, Аиша вспоминала об их первых поцелуях и повторяла знаменитую фразу: «Это маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества»[30]30
  Слова астронавта Нила Армстронга, произнесенные после высадки на Луне 20 июля 1969 г.


[Закрыть].

Матильда позвала всех к столу. Никто не откликнулся, тогда она крикнула: – Идите скорей, все остынет! Селим с рассеянным видом приплелся в столовую. Амин наконец тоже появился и сел напротив сына. Развернул салфетку и принялся поносить нерадивых работников. Потом с раздражением заговорил о поставщике, который продал ему негодные семена, и сказал Матильде, что собирается его засудить.

– Не горбись! – заметил он Селиму, который буркнул в ответ, что он не ребенок. Амин отрезал: – Не ребенок? Ну так веди себя как взрослый!

Пока они пререкались, Матильда смотрела, как стынет блюдо из чечевицы. Она подумала, что вкус у соуса будет уже не тот, что еда безнадежно испорчена. Она схватила тарелки и, ни слова не говоря, разложила еду. Она хотела, чтобы они жевали и молчали, но они продолжали ссориться, не обращая внимания на аппетитный запах, исходивший от приготовленного ею блюда.

– Ты палец о палец не ударил, чтобы хоть со второго раза сдать на бакалавра, – бросил Амин. – Собираешься, как обычно, болтаться без дела? Тогда знай, на этот случай я уже принял решение. Отправим тебя служить в армию, там ты поймешь, что значит быть мужчиной. В твоем возрасте я уже воевал.

Селим закатил глаза, а Матильда уже ничего не слышала. Она хотела, чтоб они ели, и больше ничего.

– Почему вы не взяли Сабах к себе, а устроили ее в этот ужасный интернат? – спросил Селим.

– Мы с твоей матерью вырастили своих детей. Мы много лет работали, чтобы вы ни в чем не нуждались. И заслужили покой. Сельме следовало бы самой заботиться о дочери, вместо того чтобы болтаться в Рабате. Нет, она никогда не принесет этой семье ничего, кроме стыда и разочарований.

Селим швырнул салфетку на стол:

– Я уже сыт. Поеду куда-нибудь.

В тот день, склонившись над кастрюлей, Матильда размышляла: «Сколько раз я смотрела, как кипит вода? Сколько времени потратила, закупая провизию для них?» Она подняла глаза и посмотрела на холодильник как на злейшего врага. В это белое холодное чудовище приходилось постоянно закидывать продукты, словно в бочку из греческого мифа[31]31
  Имеется в виду миф о Данаидах: попав в царство мертвых, дочери царя Даная были осуждены вечно наполнять водой бездонную бочку в наказание за свои преступления.


[Закрыть]. Каждый раз начинать все заново, совершать одни и те же действия, чтобы потом опять ничего не осталось. Ей было стыдно, нестерпимо стыдно. Она подумала об ушедших годах, о жизни с мужем и детьми, о тоннах поглощенной ими еды. Она представила себе помещение, до потолка заваленное жареным мясом, хлебом, вареными овощами. Почувствовала, что ее тошнит и от всего этого, и от себя самой. Подумать только, она ведь верила в дурацкие сказки о замарашке, превратившейся в принцессу. Бедная Золушка, она всю юность занималась домашним хозяйством, и ей не давали учиться, а потом, выйдя замуж за принца, она, должно быть, до самой смерти перебирала в памяти несбывшиеся мечты.

Сегодня, стоило Матильде взглянуть на мужчину, как она сразу определяла, сколько женщин скрывается за кулисами его жизни. Держит ли он одну для того, чтобы подавать ему тарелку с горячей едой, а другую – чтобы стелить ему постель и утром протирать зеркало, перед которым он причесывается. В каждой отутюженной рубашке, в каждом начищенном ботинке, в каждом мужском животе, свисающем над ремнем, она видела труды женских рук. Рук, погруженных в ледяную воду и отстирывающих мылом измазанные соусом манжеты. Рук, покрытых следами ожогов и незаживающими порезами. Одиноких мужчин она тоже сразу распознавала. Их-то, пожалуй, в первую очередь. Она искала их, она их желала. Одиноких мужчин, которых выдавали потертые воротники, нечищеные ботинки, оторванные пуговицы.

Матильде исполнилось сорок три года. Она чувствовала себя старой, изношенной, ненужной. Она была уверена, что лучшее в ее жизни уже прошло и ей остается только ждать смерти, проявляя еще больше самоотверженности, еще больше мудрости, чем когда-либо. Одинокие мужчины на нее не смотрели, и мысль о любви стала казаться ей унизительной. Любовь? Кто еще мог бы ее полюбить? Кто мог желать этого тела, растолстевшего от обжорства? Амин упрекал ее в том, что она бездельничает, тратит деньги на всякую ерунду, попусту теряет время, встречаясь за чашкой чаю с глупыми женщинами. Он считал, что она постоянно ест пироги, полдня спит и читает книги о людях, которые никогда не существовали, и событиях, которых никогда не было. Приходя вечером, он заставал ее сидящей за кухонным столом: положив руку на клеенку, она смотрела неведомо куда. Ужин был готов, дом прибран. Счета и бухгалтерские документы лежали на письменном столе. Мусорное ведро в амбулатории было доверху набито пропитанными бетадином марлевыми салфетками и бинтами с пятнами засохшей крови.

В то время как ее дочь училась в университете, а Сельма устраивала свою жизнь в Рабате, она сидела здесь, на этой кухне, уткнувшись носом в пахнущую мокрыми тряпками клеенку. Чему можно научиться на кухне? Веками женщины готовили там еду и варили снадобья, чтобы лечить и растить детей, чтобы утешать и приносить радость. Они придумывали отвары для стариков на закате жизни и лекарства для девушек, у которых прекратились месячные. Они подогревали масло и мазали им живот ребенка, измученного коликами, и, имея в своем распоряжении немного муки, воды и жира, умудрялись кормить большую семью. Разве это ничего не стоит? Разве они ничему не научились?

В такие минуты она хотела все объяснить Амину. Сказать, что он считает это отдыхом, но он ошибается. Он думает, что все это она делает из любви, а ей хочется крикнуть: «То, что ты называешь любовью, на самом деле тяжелый труд!» Получается, женщины до того преданны, до того добры, что способны всю жизнь, целую жизнь от начала до конца, заботиться о других? Когда Матильда думала об этом, ее охватывала ярость. Что-то во всем этом было не так, она явно попала в какую-то ловушку, только не знала, как ее назвать. Она не говорила об этом с подругами из Ротари-клуба, с которыми пила чай. Она улыбалась, кончиком языка слизывала взбитые сливки, оставлявшие след на ее губах, потом клала ладонь на живот, чтобы убедиться в том, что она еще немного потолстела. Она ела, словно наказывая себя.

Порой она чувствовала себя чужой в этом доме. Правда, в такие моменты она не представляла себе другого дома, более теплого и менее враждебного. Она понимала, что любой дом – западня, в которую она неизбежно попадет. Ее не пугала и даже казалась полезной идея хаоса: это единственное, чего она хотела, единственное, что могло вернуть ей иллюзию высокого служения.