Текст книги "Хищницы"
Автор книги: Лев Лурье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Тюрьма и ссылка
Летом 1908 года Штейн этапировали из Нью-Йорка в Петербург. Второй суд над мошенницей в Петербурге состоялся в декабре 1908 года.
На этот раз ей грозила каторга, но Ольга Григорьевна решила купить снисхождение предательством соучастников: она передала в руки следствия записи, сделанные для нее Пергаментом при устройстве побега. Штейн показала, что о побеге знали и двое других адвокатов, а также дала показания в отношении присяжных поверенных Леонтия Базунова и Григория Аронсона. Против депутата Думы Осипа Пергамента по требованию руководства думских фракций начали парламентское расследование. Решался вопрос о привлечении депутата к уголовной ответственности за «попустительство» и «укрывательство». А это – позор.
16 мая 1909 года Осип Яковлевич Пергамент впрыснул себе в вену смертельную дозу морфия.
Ольгу Штейн приговорили к 16 месяцам тюремного заключения, с зачетом предварительного заключения. Ее родственники за это время успели выплатить большую часть долгов и, в результате, часть потерпевших отказалась свидетельствовать против нее.
Приговор Ольга восприняла гораздо спокойнее, чем другое известие: Шульц бросил ее. Он не отвечал на письма и, освободившись из тюрьмы, вышел в отставку и уехал во Владивосток капитаном торгового судна.
В марте 1910 года Штейн вышла из Царскосельской женской тюрьмы. К этому времени ее имя стало нарицательным. Взглянуть на знаменитую мошенницу приходили десятки любопытных. Штейн выслали из Петербурга в уездный город Остров.
Вскоре в городе появились афиши: «В непродолжительном времени в театре «Аркадия» состоится благотворительный концерт с участием проживающей в городе Острове Ольги Григорьевны Штейн, которая благосклонно изъявила согласие спеть несколько романсов». Учитывая ажиотаж, администрация театра просила заблаговременно записываться на билеты. Цены были баснословно высокими, до 50 рублей за место. Штейн, наверное, могла бы неплохо прокормиться музицированием. Но это было не для нее. В Острове она затосковала, постная была жизнь, а Штейн всегда питалась «живой кровью».
Второе дело
Ольга Штейн вновь взялась за старое. Остров – не Петербург; деньги – в столице. Но с фамилий Штейн в Петербурге лучше не появляться.
Газеты начала XX века пестрели объявлениями профессиональных свах и специальных брачных бюро. К услугам посредников прибегали в основном люди немолодые, одинокие, небогатые. Речь не шла о взаимной любви или эротике. Гвардейцы и сановники через газеты искали содержанок. «Средний класс» решал важные житейские задачи: обрести материальную опору, найти отчима или мачеху для осиротевших детей. Меняли города, хотели улучшить социальный статус.
Штейн обратилась к Остахову, комиссионеру по брачным делам. Она сказала, что нуждается в смене фамилии, так как ее преследуют. Она намекнула, что очень богата, продемонстрировав письма от влиятельных людей, одно из них от графа Будберга.
Остахов предложил Штейн познакомиться с бароном Остен-Сакеном, который нуждался в деньгах. Он изобрел верную систему выигрывать в рулетку и собирался ехать в Монте-Карло, а потому ему необходимы были средства – 10 тысяч рублей. Штейн воскликнула: «Ах, берите и больше, но дайте мне мужа посановнее». Остахов передал разговор барону, честно сообщив, что его невеста – знаменитая мошенница Ольга Штейн. Тот ответил: «Ничего, фамилию она переменит, а в Монте-Карло мне очень хочется». Состоялись смотрины, встреча, ужин, вино. Барону приглянулась невеста.
Комиссионер предупредил Штейн: она как лишенная дворянских титулов по суду, не сможет именоваться «баронессой». На это уверенная Ольга Григорьевна отвечала: «У меня большие связи, и я все устрою». Штейн обещала барону 6 тысяч рублей, а комиссионеру – 4 тысячи и выдала расписку на всю сумму.
На следующий день Остахов созвонился со Штейн. Она потребовала вернуть вексель: «Он мне не понравился, он слишком худ и плохо говорит по-английски». Когда Остахов отказался отдать расписку, Штейн пригрозила полицией.
А через некоторое время Остахов узнал, что Штейн вышла замуж за барона фон дер Остен-Сакена, но обещанные на Монте-Карло деньги не дала. Тогда Остахов решил отомстить новоявленной баронессе. Вначале он прорывался к ней, требуя денег, затем донес, что баронесса Ольга Остен-Сакен – скандально известная Ольга Штейн, живущая по поддельному паспорту. Но у баронессы снова оказались могущественные покровители.
Приобретя баронский титул, Штейн наняла приличествующую ее положению виллу на станции Александровской, рядом с Царским Селом. И вновь доверчивые управляющие, которые проникались обаянием Штейн, ее роскошью, работали в ожидании денег, да и горничным, и кухаркам она старалась не платить.
Однажды Ольга Штейн прочла в газете объявление слушателя политехнических курсов Сигаева, который искал место управляющего. Пригласила к себе, окружила роскошью и блеском, рассказала: она богата, у нее есть 2 миллиона наличных и ей ничего не стоит израсходовать полмиллиона. Она уже обладает двумя имениями и хочет купить особняк на Морской. Сигаеву она предложила место управляющего с жалованием 125 рублей в месяц. Взяла у него залог в 1 850 рублей. Просила, вообще говоря, больше, но у слушателя не было денег. Штейн морочила Сигаеву голову несколько месяцев, пока он сам не понял, что обманут.
Баронесса меняла квартиры по сезонам. В новую, на Николаевской улице, пришел студент Чуринский. Его встретил лакей в белых перчатках, управляющий баронессы. Хозяйка приняла гостя в будуаре. Штейн объяснила: она «патронесса» общества Синего Креста, много занимается благотворительностью, тратит десятки тысяч рублей в год. Чуринскому было предложено место секретаря общества. Он должен будет писать письма высокопоставленным лицам, заниматься раздачей денег другим благотворительным обществам. Естественно, попросила залог 2 тысячи рублей. У Чуринского было только 1 500. «Ну, что ж, – заметила баронесса, – в остальной сумме я за вас поручусь обществу, вы мне внушаете доверие». И какое-то время Чуринский, действительно, занимался тем, что раздавал свои деньги нуждавшимся. Потратил 20 рублей.
Вскоре Штейн попросила внести оставшиеся 500 рублей, в обществе-де недовольны малым размером залога. Студент, боясь потерять место, написал отцу, и тот, оторвав от себя последнее, выслал сыну необходимую сумму. Жалование Штейн секретарю, естественно, не платила. Обещала: когда удастся уладить дело с продажей богатого имения, она тут же все выплатит сполна.
Через 2 месяца Чуринский понял, что влип, и отправился в сыскную полицию. Там ему почему-то не поверили, предложили разрешить это дело мирно. Чуринский пошел к Штейн и был сражен наповал: та заявила, что знает о посещении им полиции. Испуганный Чуринский под диктовку баронессы написал заявление в сыскную полицию: произошло недоразумение. Однако это не помогло студенту вернуть свой залог.
Кроме Чуринского, появились еще два простака: Карнович и Астахов. Им она выдала себя за попечительницу детских приютов имени императрицы Марии Федоровны. Карнович и Астахов принесли в копилку Штейн еще порядка 3 тысяч рублей.
Штейн не гнушалась и «мелочевкой». В рамках следствия давала показания Иоганна Фидршпиль, у которой был свой «кабинет массажа» на Бассейной улице. У нее баронесса просто украла косметические препараты на тысячу рублей.
Незадолго до ареста Штейн заехала на авто в табачный магазин Шмеца и купила на несколько рублей сигар. В разговоре с хозяином магазина она заметила, что будет отныне закупать сигары только у него. В тот же день она заехала к торговцу, рассказала, что ее ограбили, похитили ридикюль с деньгами. «Дайте мне, пожалуйста, несколько десятков рублей до завтра, мне надо кое-что купить». Владелец сказал, что все товары могут доставить к ней домой, где она расплатится. Штейн вывернулась, объяснив, что в злополучном ридикюле лежал ключ от несгораемого шкафа. Тогда Шмец отдал ей под расписку 30 рублей. Штейн сделала «ошибку»: в расписке написала вместо 30 рублей 50, Шмецу пришлось дать ей на 20 рублей больше.
Вновь, как и в 1902–1905 годах, Штейн заказывала в лучших модных магазинах палантины, боа, горжетки. Счет рос, и баронесса объясняла: «У меня привычка платить сразу за весь заказ, 3–4 тысячи для богатых людей не страшны». Рассказывала о своих дачах, показывала план своего доходного дома на Каменноостровском проспекте. Случайно продавщица, ходившая к баронессе с закройщиком, узнала, что имеет дело со знаменитой Ольгой Штейн. Хозяин одного из магазинов предъявил счет на 4 500 рублей и потребовал деньги или вещи. Но ничего не получил. Оказалось, что сразу после получения нарядов, она тотчас же отправляла их в ломбард.
Никому из своих залогодателей баронесса не выдавала залоговых квитанций, а вручала векселя. Она уверяла: «Я беру залог, пока узнаю человека, а как узнаю, верну. По времени истечения срока векселя я определяю, что за человек». На самом деле, Штейн знала, что залоговая расписка – вещь опасная, а вексель – коммерческое дело. На суде Штейн признала себя виновной лишь в мелких растратах, об остальном она говорила: «Это ведь коммерческое дело… Я брала взаймы под векселя, а Сигаев, так тот прямо гонялся за мной: бери да бери деньги… Ну и взяла…»
Когда ее опознавали как Ольгу Штейн, она отвечала со вздохом: «Нет, я не Ольга Штейн; Ольга Штейн – гениальная женщина, и я хотела бы быть ею».
Шантаж во все времена был и остается очень доходным и относительно безопасным преступным промыслом.
Жертвам шантажа, как правило, есть что скрывать, и они готовы платить за то, чтобы тайное не стало явным. Для того чтобы получать компрометирующие сведения, нужно иметь много знакомых, живущих городскими слухами.
Бывший городской головой Иван Лихачев познакомился со Штейн еще в далеком 1903 году, у них были близкие, скорее всего интимные отношения. После возвращения из Острова Ольга Григорьевна часто звонила Лихачеву, но тот ее опасался и встреч избегал. Однажды авантюристка даже приехала в Городскую думу и пыталась проникнуть в его кабинет под видом жены, но Лихачев позорно бежал от нее через черный ход.
Однажды Штейн дозвонилась до Лихачева, сказала, что вышла замуж за барона из немцев, и ей известно, что брат городского головы застрял в Германии (уже шла Первая мировая война), и она может помочь выручить его из плена. Штейн назначила Лихачеву встречу в гостинице «Москва». Лихачев пошел на свидание, ради брата. Зная, что бывший друг быстро пьянеет, Штейн напоила его и заставила подписать вексель на 500 рублей.
После встречи у Лихачева исчез дорогой золотой портсигар. С тех пор Ольга Григорьевна стала шантажировать Лихачева. Писала письма, где уверяла, что он подарил ей портсигар сам, клялся развестись и жениться. Грозила застрелиться, оставив письмо на имя его жены, разоблачающее его в любовных похождениях. Лихачев откупался от нее.
За баронессой накопилось немало грехов. Но все это были дела мелкие, они направлялись к мировому судье. Однако, в конце концов, Штейн перешла грань дозволенного, и ее дело попало в сферу компетенции окружного суда. В 1915 году Ольга Штейн была вновь арестована.
По распоряжению прокурора петроградского окружного суда ее дело было передано судебному следователю по важнейшим делам Павлу Александрову (в 1917 году он вел дело по обвинению Владимира Ленина в шпионаже, в 1940-м расстрелян). К следователю Штейн явилась шикарно одетой: в модном пальто, большой шляпе с пером, с золотыми украшениями, кольцами и браслетами на руках.
Штейн просила допросить ее побыстрее, она спешит на прием к одному из великих князей. Допрос занял два часа, по его итогам Штейн была арестована и отправлена в тюрьму.
Прокурору петроградского окружного суда поступило 80 заявлений пострадавших от мошеннических проделок Штейн. Были и те, кто увлекся ею как женщиной, несмотря на то, что ей на тот момент было почти 50 лет.
Находясь в заключении, Штейн изводила всех своими жалобами – ей жарко, мучают сквозняки, ей скучно, она привыкла к обществу. На все обвинения отвечала: страдает невинно, а считала бы себя виновной, то отравилась. Она пыталась освободиться на поруки, заявляла, что беременна и скоро должна родить. У нее вдруг проявлялись признаки нервной болезни, но тюремные медики разоблачали ее каждый раз. Из заключения она писала письма знакомым, мужу, заявляла, что стала жертвой ошибки.
4 мая 1915 года в Окружном суде Петрограда начало слушаться дело Штейн. Как отмечала пресса, это была уже не та Штейн. Прежней осталась лишь ее развязность. Она сильно постарела, конвойные водили ее под руки. К публике она сидела спиной, закрыв лицо густой вуалью. Со слезами на глазах утверждала, что ее гнетет прошлое, что и здесь, на скамье подсудимых она из-за того, что ее знают как Ольгу Штейн.
Процесс вызвал ажиотаж. В зале суда было не протолкнуться. Преобладали женщины. За места приходилось биться. Когда на второй день, после обеденного перерыва, публика ворвалась в зал, послышались возгласы: «Задавили!» Одну даму сильно прижали к стене.
Штейн никто из адвокатов не согласился защищать: все помнили судьбу Пергамента. Присяжный поверенный Пржесмыцкий был назначен судом в ее защитники. Ему категорически не нравилось поведение подопечной, и он не раз просил освободить его от защиты и предупредить обвиняемую, чтобы она вела себя приличнее.
Штейн вела себя вызывающе. Уверяла: хотела открыть коммерческое предприятие и впоследствии отдать все долги, но арест вызвал крах ее предприятия.
Потянулись свидетели. Прислуга утверждала, что им Штейн должна деньги, должна даже священнику за венчание с бароном. Горничной она задолжала 400 рублей. По словам прислуги, если они переставали настаивать на возврате жалования, баронесса делала им хороший подарок. Баронесса всюду, где только могла, не платила: мясникам она задолжала сотни рублей; за лошадей, которых она держала, и автомобиль не платила; за наем меблированных комнат, стоивших 2 тысячи рублей в год, также.
Дворянин Карпович рассказывал, что по объявлению в газете был на приеме у Штейн. Баронесса представилась председательницей Мариинских детских приютов. Залог – 2 тысячи рублей. Когда Карпович предложил положить деньги в банк, Штейн заявила: «Вы не знаете, с кем имеете дело. Деньги будут переданы фрейлине Нарышкиной». Вскоре раздался телефонный звонок, к Штейн подошел управляющий и объявил, что ее просят к телефону из Мраморного дворца. Был допрошен и барон Остен-Сакен; он утверждал, что не знал о проделках жены.
Штейн заявляла: кредиторы навязывали ей деньги, утверждая, что с нее дорого не возьмут и сделают скидку 20 %. «Я предупредила, что сразу не плачу, но продавщица ответила, что я могу заплатить когда и как угодно. За такую любезность я подарила ей страусовое перо». Штейн утверждала, что платила и некоторым обвинителям, и сыскной полиции, дабы те не доносили и не арестовывали ее. Штейн рассказала о домогательствах со стороны Лихачева, как он стрелялся из-за нее, но она осталась верна мужу. Вызвало смех заявление Штейн о том, что ее муж был в ресторане с ней, так как оберегал ее нравственность.
Штейн говорила, сбиваясь и путаясь. Она пускала слезу, говорила сдавленным голосом, просила прощения у потерпевших.
Присяжные заседатели после часового совещания на все 15 вопросов ответили, что она виновна. Окружной суд приговорил лишенную прав Ольгу Штейн, баронессу Остен-Сакен к заключению в тюрьме на 5 лет.
Эпилог
В 1917-м, после того как из тюрем освободили всех заключенных: и политических, и уголовников, – в стране пролетарской диктатуры Ольга Штейн продолжила заниматься излюбленным промыслом – мошенничеством.
Ее главным занятием теперь стал обман тех, кто собирался бежать из Советской России и хотел переправить в Финляндию ценности. Утверждая, что у нее есть знакомые контрабандисты и финские пограничники, она брала драгоценности, произведения искусства. Понятно, что она ничего никуда не переправляла. А жаловаться потерпевшие боялись. Все же в августе 1919 года ее арестовали, но оправдали за недостаточностью улик.
В январе 1920 года она арестована снова и на этот раз приговорена к пожизненному заключению. Впрочем, и среди комиссаров у нее были покровители. По амнистии 7 ноября 1920 года срок Штейн сократили до 5 лет, а к следующей годовщине Октября снизили еще на год. Последним местом заключения была трудовая колония в Костромской губернии. Но в начале 1923 года, когда ей оставалось сидеть еще год, милиция задержала ее в Москве, где она, разъезжая на автомобиле с водителем, выдавала себя за представителя Пролетарского общества помощи голодающим и вымогала пожертвования у нэпманов, угрожая им ЧК. Ее возвратили в колонию, откуда она вышла в августе 1924 года.
Уже в сентябре 1924 года Штейн задержала ленинградская милиция: родственники мошенницы пожаловались прокурору, что она выманила у них вещей на 20 рублей. Вещи продала, но денег не отдавала.
На суде Штейн кокетничала с народными заседателями и выглядела значительно моложе своих 55 лет. Новый срок, вынесенный 24 ноября 1924 года, – 1 год колонии.
Как закончила Штейн, неизвестно, скорее всего, в ее жизни были и Соловки, и Беломорканал. 30 июля 1937 года был принят приказ НКВД № 00447. Согласно этому приказу, арестовывались все уголовники-рецидивисты. Большинство из них расстреляли, и если Ольга Григорьевна дожила до 1937 года, то прах ее покоится на Левашовской пустоши, под Петербургом.
Глава 3
Она придумала фашизм
28 марта 1922 года в здании Берлинской консерватории прогремели выстрелы. От зрителей отделились два человека и с криком «Месть за императрицу!» бросились вперед. На сцене делал доклад глава партии кадетов Павел Милюков. Раздался выстрел, еще один. В зале закричали: «Убит, убит!» Но не Милюков, а его товарищ Владимир Набоков, случайно попавший под пулю. Фамилия убийцы – Шабельский-Борк. Современники писали: «В этой двойной фамилии уже злой рок, болезнь и помешательство. Стоит хотя бы вспомнить, кем была его мать».
Елизавета Шабельская – актриса, журналистка, писательница, политическая активистка, виртуозная интриганка, аферистка, сумасшедшая. «Ее жизни хватило бы на три романа Дюма», – сказал один из современников, а в ее некрологе написали: «Она могла бы быть Сонькой – Золотой Ручкой, агентом-провокатором, держать политический салон, как мадам Эдмон Адан, могла бы стать теософом, как Блаватская, и упоительно врать про голубые горы в Индии, могла бы прижить сорок дочерей от разных отцов. Она могла бы многое и самое противоположное…»
Она умерла в августе 1917 года. Застала революцию, против которой боролась, как фанатичка, последние 20 лет жизни. Сотрудничество с царской охранкой, письма Николаю II, борьба с масонами и евреями… Старуха Шабельская придумала свой «обыкновенный фашизм».
В молодости о ее роковой красоте знала чуть ли не вся Европа. Если верить слухам, только из ее любовников можно было собрать целую Государственную думу. Банкиры, финансисты, миллионеры. Говорили, одновременно она чуть ли не с «шестью министрами была в связи».
Елизавета Шабельская
Девочка из Харькова
1870-й год. Городской харьковский суд присяжных. Зал ломится от зрителей. Слушается дело «О подлоге расписки в 35 тысяч рублей серебром от имени княгини Щербатовой». Звучит красочная речь молодого прокурора. Дело громкое. Прокурор Анатолий Кони еще плохо знаком с городом, не знает нравов местной публики. А вот в Харькове о нем уже говорят во всех гостиных. Его речи – настоящие драмы, таким бы и писатели позавидовали.
Дело – о подлоге, и Анатолий Федорович рассказывает об особенностях этого вида преступлений: «Преступление подлога совершается всегда путем длинного ряда приготовительных действий и почти всегда таким образом, что виновный имеет возможность обдумать каждый свой шаг, предусмотреть его последствия и рассчитать все шансы успеха. Кроме того, это преступление осуществляется спокойно и, так сказать, разумно. Очень часто бессознательным помощником, пособником, средством для совершения подлога является тот, против кого он совершается, является лицо слишком доверчивое, мало осторожное».
Анатолий Кони в царской России станет чуть ли не самым известным юристом.
В зале – шумная толпа гимназисток. Самая красивая – дочь помещика Лиза Шабельская. К 15 годам она превратилась в чудо-девушку: отличная фигурка, алые губы, маленький изящный носик, густые кудрявые светлые волосы. По всем предметам в гимназии у нее 12 – высший балл; свободно говорит по-немецки и по-французски. Но главное – чарующий голос. К Шабельским ездят специально слушать, как Лиза поет романсы. Она мечтает о театре, и только о нем. Родители в ужасе, для девочек из благородных дворянских семей театральная карьера немыслима и позорна. Но Лизе старшие нипочем, она любит только себя и свою будущую славу.
В XIX веке в судах часто было веселее, чем в театрах. На особенно громкие процессы даже билеты продавали. Иногда, как на премьерный спектакль, лишнего было не достать. Лиза Шабельская в этот год судебных «премьер» почти не пропускала. Такие страсти! А еще и молодой красавец-прокурор. Знала бы она, что и ее много лет спустя обвинят в подлоге, слушала бы еще внимательней.
Лиза выпустилась из харьковской женской гимназии и твердо поняла: обычная жизнь в тихом дворянском гнезде – не для нее. Она сверстница будущих знаменитых террористок – Софьи Перовской, Веры Фигнер, Веры Засулич. Дух нового времени носится в воздухе, в Америке появились первые суфражистки, во Франции женское движение растет с каждым днем. Русским «семидесятницам», в их числе и Лизе, лозунг «Все мужчины и женщины созданы равными!» тоже нравится. Ей хочется жить «по-новому». Юная Шабельская уже настоящая эмансипе.
Состоятельная семья, отец отставной штаб-ротмистр – богатый землевладелец, прекрасная усадьба в Ступках, под Харьковом. Через 18 лет эти места в один день станут знаменитыми на всю Россию – совсем недалеко от поместья Шабельских, около станции Борки, в 1888-м произойдет железнодорожная катастрофа с царским поездом Александра III, и его семья чудом останется жива. А пока на троне Александр II, жизнь в Харькове спокойная, размеренная и бедная на события. Все почти как в Москве, разве что чуть-чуть провинциальнее.
«Харьков – город весьма большой… Отличные магазины, богатые дома, прекрасные книжные лавки и ловкие извозчики». Так описал свои первые впечатления от Харькова молодой петербуржец Анатолий Кони, но вот о харьковском обществе он остался другого мнения: «Что касается до общества, то оно вполне провинциально; от безделья играет в карты, сплетничает и интригует».
Лиза скучает. Старшие братья, Михаил и Александр, хоть и выводят молодую красавицу в свет, но кавалеры все «какие-то не те». Разве только молодые гусары… Их полк каждое лето квартирует рядом с поместьем Шабельских. В автобиографическом романе Шабельской постаревший и грузный гусар ностальгически вздохнет: «Она была прелестной девушкой, и мы все, чуть не вся гвардия, увлекались ей до безумия».
Но молоденькая Шабельская все охотней интересуется не романтическими гусарскими балладами, а судебными речами. Анатолий Кони – их сосед и постоянный гость. Ее первая любовь. Позже, уже став писательницей, Шабельская дарила своим героиням разные отрезки собственной жизни. Пьеса «Лиза Ракитина» – это о Лизе в Харькове.
Из «Лизы Ракитиной»: «Как жаль, что ты не пошла со мной на процесс Марфы Бологовой. Как он говорил! И все плакали… А я чувствовала, что говорит он для меня одной».
Через 30 лет Елизавета Шабельская будет слушать материалы дела, очень похожего на историю княгини Щербатовой. Только прокурором будет господин Вогак, а арестанткой – сама Шабельская. Елизавета Шабельская часто признавалась: она чувствовала, что обязательно окажется на скамье подсудимых. Правда, за что-то романтичное – за убийство из ревности или по политике, – мечтала она.
В 16 Лиза не сильно увлекается мистикой и верит не в предчувствия, а в любовь. Популярность Кони среди харьковских дам набирает обороты, но Лиза надеется: «свирепый прокурор» (как его обозвали местные) с ней будет нежен.
На процессы Кони ходят, как на бенефисы театральных звезд. Лихие сюжеты, закрученные интриги, а какой психологизм! Литературный талант Кони позже отметит даже Лев Толстой. Особенно Кони любит разбирать души страдающих женщин.
Теперь страдает и Лиза. Она узнает: Кони помолвлен, его невеста – Надежда Морошкина, сестра коллеги Кони по суду. Лиза же для Анатолия Федоровича – милый друг, прелестное дитя. Терпеть такое равнодушие строптивая Елизавета Александровна долго не может. От любви, решает она, может вылечить только другая любовь.
Лиза завела интрижку с гусарским ротмистром. Об их отношениях скоро узнали родители Шабельской. Братья срочно увезли легкомысленную сестру в имение. По официальной версии – учиться пению.
Из письма Елизаветы Шабельской Алексею Суворину: «Братья увезли от некого Видамина, о коем говорить не хочу, ибо он всю жизнь мою испортил ради безбожного удовольствия развратить невинного до идиотства ребенка. Господь с ним, но этот первый полуопыт, должно быть, и убил во мне навеки всякий идеализм любовных отношений, показав гадость страсти».
Насчет «невинного до идиотства ребенка» Шабельская преувеличила. Позже, уже в преклонном возрасте, она любила переписывать историю своей бурной молодости. Если не в мемуарах, то хотя бы в книгах. Все ее героини – набожные кроткие девушки, почти монашки в миру. Лиза, на самом деле, была девушкой более свободных нравов. Она объявляет родителям: «С гимназией покончено, я ухожу на сцену». Старшие в ужасе и предлагают компромисс: Парижская консерватория, по слухам, – лучшая в Европе.
