Текст книги "Святослав"
Автор книги: Лев Прозоров
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)
Еще напор – и ворог мрет,
Перунов мор – врагу удел!
С.Городецкий. «Перун»
Святослав подвел своим походом черту под вековым противостоянием Руси и Хазарии, под двумя столетиями хазарского ига. Но не только.
Каганат был частью, и, вероятно, гарантом монополии рахдонитов на торговые сношения Востока и Запада. «Основным товаром» Европы при господстве этих посредников были рабы. Надо ли объяснять всю чудовищность подобного положения? Часто говорят, что арабские, европейские, американские работорговцы обессилили Африку, затормозили ее развитие, подорвали силы. Что ж, какова тогда роль рахдонитов в том, что начало Средневековья зовется Темными веками? В Х веке, вместе с каганатом, рухнула и рахдонитская монополия. В следующем столетии в Европе расцветают торговые города, цеховые ремесла, искусства. Наступает расцвет Средневековья, рассвет после ночи Темных веков.
Случайность? Или не мы одни задолжали памятник Святославу Храброму?
О роли каганата в жизни славян мы уже хорошо знаем. Эта книга написана не зря, если читатель найдет, что ответить на становящиеся расхожими смердяковские рассуждения о Хазарии, защищавшей-де славян от кочевников. Мягко говоря, такое лечение хуже всякой болезни, такая защита опаснее всех опасностей.
Но корни вражды лежали глубже и торговых выгод, и государственных интересов. Мы говорили, что у славян были причины призвать варягов, но были причины и у варягов прийти на зов. От богатства варяжских берегов, – помните восторги Герборда и Эббона? – от набегов на города христианской Европы, от господства над ее торговыми путями – в глушь, ельники и болота, на изматывающую войну с сильным и беспощадным врагом.
Слишком разным был взгляд на мир двух народов. Между «хорошо» и «плохо» двух вер пролегло слишком большое расстояние. Даже мир оказался тесен для него.
Одни относились к рабам, как к детям. Даже слова для обозначения тех и других почти одинаковые: чадь, челядь, отроки холопы-хлопы-хлопцы. «С рабами они обращаются хорошо, и заботятся… – удивляется Ибн Русте, и пытается объяснить. – потому что торгуют ими». Неуклюжее объяснение. Мало кто не торговал рабами в тот век, и никто не торговал ими больше хозяев каганата. Но Ибн Русте отчего-то пишет такое только о русах.
Другие к детям относились, как к рабам. Вспомните детей, которых продавали матери-хазарки.
Одни клялись – врагу, побежденному врагу! – «доколе мир стоит, доколе Солнце светит».
У других был ежегодный праздник – Йом Кипур – для освобождения от любых клятв и обещаний.
«Мертвые сраму не имут» нашего героя – и «лучше же псу живому, чем льву мертвому».
«…А на нас – обязанность хорошо относиться к вам» – и «а в городах сих народов… не оставляй в живых ни одной души».
Бескорыстие витязя – и наемная армия каганата. Князь, идущий в бой впереди дружины – и безликая власть его безымянных владык.
Поневоле вспомнишь, как Честертон говорил в своем «Вечном человеке» о вражде Рима и Карфагена. Главу, посвященную этому противостоянию, он назвал «Схватка Богов и бесов». Лучше него не скажешь, и я не прошу прощения за обширную цитату, а прошу – за то, что не могу привести главу целиком. Она стоит многих исторических трудов, стоит, наверное, и этой книги; жаль, что историки не учат ее – скольких ученых нелепиц и академических благоглупостей избегли бы они!
«Нам вечно твердят, что люди воюют из материальных соображений. Но человек не умирает из материальных соображений, никто не умирает за плату. Не было платных мучеников. Призрак «чистой», «реалистической» политики невероятен и нелеп… Почему бы война не начиналась, то, что ее поддерживает, коренится глубоко в душе. Близкий к смерти человек стоит лицом к лицу с вечностью. Если даже им движет страх, страх должен быть прост, как смерть.
Люди сражаются особенно яростно, когда противник – старый враг, вечный незнакомец, когда в полном смысле этих слов они «не выносят его духа»… Если я скажу, что это религиозная война, вы начнете возмущаться и толковать о сектантской нетерпимости. Что же, скажу иначе: это разница между жизнью и смертью, между тьмой и дневным светом. Такую разницу человек не забудет на пороге смерти, ибо это спор о значении жизни.
В такой войне сталкиваются два мира, как сказали бы сейчас, две атмосферы. Что для одних воздух, для других – отрава. Никого не убедишь оставить чуму в покое.
Врагу, а не сопернику отказывались подчиниться римляне. Не о хороших дорогах вспоминали они и не о деловом порядке, а о презрительных, наглых усмешках. И ненавидели дух ненависти, владевший Карфагеном».
Возможно, я не убедил еще читателя, что в приведенной цитате можно с чистой совестью заменить римлян на русов, Карфаген – на Хазарию. Что ж, приведу еще одно доказательство. Оно косвенное, как многое в этой книге. Что ж поделать, если, как и патера Брауна, «все то, что «не является доказательством», как раз меня и убеждает» («Странное преступление Джона Боулнойза»).
В Хазарии должны были скопиться неимоверные сокровища. Вдумайтесь – страна два века была посредником, алчным мытарем в торговле Европы и Азии, подделывала арабские дирхемы, торговала людьми, вела грабительские войны. Хазария рухнула. Где же ее сокровища? Они не «всплывают» в экономике той или иной страны. Да рахдониты и не могли их вывезти – «легкий, как пардус» не дал им времени на сборы и бегство.
Победители каганата, русы Святослава, описанные Львом Диаконом, выглядят не богаче, а беднее русов Игоря, описанных Ибн Фадланом.
Так где же золото каганата? Один писатель построил на этой тайне весь сюжет многотомного романа. Но ответа не дал. Ответ, как водится, не в длинных и заумных новых романах, а в старой простенькой сказке.
У многих народов есть легенды о битве со змеем или драконом; чуть меньше легенд, в которых гад многоголов; чуть меньше – тех, где змей способен отращивать снесенные богатырем головы. Но, – поверьте на слово прочитавшему не один десяток сборников сказок, былин и преданий, – только у одного народа жены убитых змеев стараются погубить богатырей, превращаясь в роскошную, шелками и бархатом убранную постель, яблоню с золотыми яблочками, колодец родниковой воды с золотой чаркой. И у этого единственного народа, у русских, этот сюжет появляется лишь в сказках, меченных именем чуда-Юда.
Младший богатырь – Иван Крестьянский сын, Иван Быкович и т.д. – разоблачает козни змеих, изрубив постель, яблоню и колодец.
Враг. Не противник, не соперник – именно Враг.
Враг, чьи ноздри ранит само твое дыхание, твоя жизнь («Фу-фу-фу, русским духом пахнет!»).
Его ключевая вода – яд для тебя.
Плоды его садов – отрава.
Роскошь его жилищ – погибель.
Воплощенная скверна, от любых следов которой мир надо очищать огнем и железом.
Помните, у Ибн Хаукаля: «если что и оставили – так только лист на лозе»?
Сколько древней, не остывшей за тысячелетие, непримиримой ненависти – «ненависти к аду и делам его», как выразился все тот же Честертон, – сохранила эта сказка! Вот оно, русское «esse delendam»!
Кому-то может показаться чересчур натянутым, чересчур романтичным такое рассуждение. Что ж, мы охотно верим в «Аннибалову клятву» или знаменитое присловье Катона, но поверить в то, что и наши предки были людьми, многим не под силу. Напомню пример из другой, более близкой к нам эпохи.
В XVI-XVII веках Белая и Малая Русь были землями Польско-Литовского государства, Речи Посполитой. Спесивые шляхтичи желали жить роскошно, но обеспечивать средства для этой роскоши не умели и не желали. Вместо этого они отдавали землю, с деревнями хлопов-крепостных, «на откуп», то есть в аренду иудейским купцам и ростовщикам. Как хозяйствовали на арендованной земле достойные преемники рахдонитов, хорошо описал Гоголь в «Тарасе Бульбе»:
«Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно обозначил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не осталось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось и оставалась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство».
Таких «Янкелей» были десятки и сотни. Отсылаю читателя к работам Костомарова; там это описано подробнее и научней. Не буду говорить о черном, довлевшем над откупщиками, подозрении, подозрении воистину карфагенском, отдававшем залитыми детской кровью алтарями Молоха. Скажу о другом, несомненном. Арендаторы додумались до того, до чего в свое время не додумались рахдониты. А именно – они взяли на откуп церкви. Поставьте себя на место хлопов. Представьте: чтобы помолиться в церкви, окрестить дитя, обвенчаться, отпеть и похоронить покойника, чтобы сделать все эти вещи, для христианина естественные, как солнечный свет и необходимые, как воздух – вы должны заплатить иноверцу. Да не просто иноверцу – потомку Иуды, потомку тех, кто кричал: «Кровь Его на нас и на детях наших!» (Мф. 27:25)! А поскольку денег у вас нет – их вытянул тот же иноверец – то ваш малыш может умереть некрещеным (представьте детскую смертность в описанных Гоголем условиях!), и попадет в ад или превратится в мелкую нечисть; вы с любимой останетесь жить во грехе и погубите душу; ваш старый отец будет зарыт неотпетым на неосвященной земле, как самоубийца, как павший скот!
Вполне естественно, что в годы Колиивщины или Хмельничщины гнев повстанцев-гайдамаков тяжелее и страшнее всего обрушивался на откупщиков. Сочувствовать ли жертвам собственной алчности, дело, читатель, ваше. Я затеял все это отступление для другого.
Гайдамаки, конечно, были страшные, дикие люди, почти звери, хуже – бандиты. Они охотно грабили панские усадьбы-фольварки и купеческие караваны. Но, вламываясь в дома откупщиков, они не брали себе ничего. Грабители и душегубы брезговали добром «врагов бога». Все имущество ломали, сваливали во дворе в кучи, и сжигали.
Может быть, сходство русов Святослава и гайдамаков не исчерпывалось усами, чубом на бритой голове и серьгой в ухе? И – сами-то вы, читатель, не побрезговали бы на их месте? Может, сестру вашей бабки продали за эти монеты? Может, эта шуба – из соболей, купленных у вашего деда-купца на фальшивые деньги; те деньги, за которые его сварили в масле в немецком городе? Может, этим, расшитым золотом поясом, расплатились с наемником за вспоротые животы беременных славянок, за пойманных на копье малышей?..
Помните норманнское «мы не станем носить в кошельках мертвых друзей!»?
Слишком тяжелым было хазарское золото. Тяжелым, как восемь поколений убитых или сгинувших в рабстве сородичей.
Об участи рахдонитов долго говорить не стоит. Просто поблагодарим предков за чистоплотность. Они не стали смаковать кровавые детали – не захватнической войны, справедливой мести! – в десятках «книг», «псалмов» и «пророчеств». Остался лишь космически страшный образ в былине «Федор Тырянин» – образ вражеской крови, чуть не поглотившей богатыря.
Расступалася Мать Сыра Земля
Как на все четыре стороны.
Пожирала в себя кровь жидовскую,
Жидовскую, басурманскую,
царя иудейского.
Погибли, впрочем, не все хазары – Святослав был милосердней ветхозаветных героев. Кто-то, как мы помним из Ибн Хаукаля, бежал, чтоб потом вернуться под власть русов. Кто-то так и остался – в Хорезме, в Крыму. Кое-кто попал в плен. Мы можем уверенно говорить об одной такой пленнице. Ее Святослав подарил матери; вскоре хазарка стала любимой рабыней, «милостницей» Ольги и ее ключницей, завхозом, говоря на современный лад. Звали везучую рабыню Малкой.
Были, однако, и те, чья участь была еще менее завидна, чем у бывших владык каганата. Я о славянских наемниках армии каган-бека. Об их судьбе не сохранилось прямых сообщений. Но догадаться легко – она, думается, вполне подобна судьбе греческих наемников, воевавших в персидском войске против Александра Македонского. После победы великодушный Александр отпустил по домам пленных персов, кое-кого даже взял на службу, пленных же греческих наемников поголовно казнил. В Болгарии мы увидим, как Святослав обходился с предателями. Вряд ли он был мягче во время хазарского похода. Так что, повторяю, завидовать судьбе славян-наемников я бы особенно не стал. И скорбеть о ней – тоже.
Чудо-Юдо погибло. Рухнуло царство воплощенной скверны, почти на тысячу лет отодвинулось ее воцарение. Ученые считают сказку про бой с чудо-Юдом на Калиновом мосту следом обрядов посвящения. Что ж, пусть так. Посвящением, испытанием была для юной Руси схватка с чудовищным каганатом. Мы сумели пройти через него.
Благодаря Святославу.
СЕРЕДИНА ЗЕМЛИ МОЕЙ
10. СЫНЫ СВЕТА, ЖИТЕЛИ ТЬМЫ
Пусть ляжет на уста молчания обет.
Зажжем светильники и вознесем молитвы.
Мы знаем – близится мистический рассвет:
Мы собрались на мессу Бога битвы.
Пусть ночь темна и траурна палитра,
Но скрыть ли сумеркам божественный Завет?
Неся причастье закланных комет,
На Хара Березайт восходит светлый Митра.
С.Яшин «Литургия Митры»
1. Путешествие топарха
Склоняли выю греки и хазары
Перед мечом с насечкой черт и рез.
А.Широпаев “Русь”
Прихотливы бывают пути исторических источников. Окажись под рукой топарха – губернатора Климатов, крымских владений Византии, лист чистой бумаги, то есть, конечно, пергамента…
Но вот не оказалось. И черновик важного документа оказался начертан на чистых страницах подвернувшейся под руку книжки. Благодаря чему и уцелел, избежав обычной участи черновиков. Чистовой вариант, надо думать, сгинул после взятия турками Константинополя. Завоеватели много дней тогда топили городские бани императорским архивом и книгами дворцовой библиотеки. Остается лишь сожалеть об уникальных источниках, навсегда утраченных для науки.
Не стану задерживаться на спорах историков вокруг этого документа, названного условно «Запиской греческого топарха». Их, как всегда, немало. А узнали мы из самой «Записки» вот что…
Жил-был топарх. Жил не тужил, управлял богатыми землями, да радовался, что столица далеко. А значит, он, топарх, вроде как сам себе хозяин. Но однажды сильно об этом пожалел.
Напали на земли по соседству с топарховыми Климатами злые варвары. То есть раньше они были не злые. Раньше они проявляли «справедливость» и «законность»; и «города и народы добровольно к ним присоединялись». «Теперь же все нарушилось: они проявили несправедливость… в отношении к подданным, вместо того, чтобы заботиться о благе подвластных городов и к собственной выгоде управлять ими в добром порядке, они положили поработить и разорить их». Города эти «под предлогом нарушенной клятвы сделались добычей насилия и меча».
Знакомо, правда, читатель? Точно то же мог бы написать сосед Бердаа… если бы Бердаа соседил с владениями ромеев. Но уж очень похоже на русов! И эта – былая – обязательность, и забота о подданных; и свирепая кара за «нарушенную клятву».
Тут топарх начинает путаться. Ясно одно – он столкнулся с одним из отрядов варваров, и столкнулся на уже разоренной ими земле. Впечатление складывается, что топарх решил под шумок прирезать к имперским владениям разоренную варварами землю – и наткнулся на них самих. Потерпев поражение в первой стычке, топарх спешно отступил за стены разрушенного города. А наутро вновь выступил на врага, справедливо полагая, что на руинах чужой крепости долго не просидишь. Было у него – сотня всадников и втрое больше пеших лучников и пращников. Только явить свою удаль в битве войску топарха не пришлось – варвары за ночь куда-то ушли.
Топарх остался укреплять стены города и строить башню, но на душе у него было более чем неспокойно. Он понимал, что бросил вызов страшной силе. Ведь только в соседних с его Климатами землях было опустошено 10 городов и 500 деревень. Карателям была «недоступна пощада». Поэтому топарх послал гонцов к своим «советникам» из местной знати. Как часто бывает в глухих провинциях, слово местных магнатов и плантаторов звучало не тише указов из далекой столицы. И сейчас совету предстояло решить ни много, ни мало, вопрос о дальнейшей судьбе края. О подданстве.
Имперский чиновник, понятно, призывал обратиться за помощью в Константинополь. Местная же знать, «или потому, что будто бы никогда не пользовались императорскими милостями, и не заботились о том, чтобы освоиться с цивилизованной жизнью, а прежде всего стремились к независимости, или потому, что были соседями царствующего к северу от Дуная, который могуч большим войском и гордится силой в боях… так или иначе решили заключить с ними (варварами – Л.П.) мирный договор и предаться ему («царствующему на север от Дуная – Л.П.), и сообща пришли к заключению, что и я должен сделать то же самое».
И отправился приневоленный «советниками» топарх в неблизкий и опасный путь «по вражеской территории», мириться с теми, кого столь неосторожно задел. Настолько опасным представлялся путь, что чиновник богоспасаемой православной державы прибег к астрологическим изысканиям, проще говоря, гадал по звездам. Сатурн оказался в Водолее.
Я не поклонник и не знаток астрологии; мне неведом смысл этой подробности. Те мои знакомые, которые в ней смыслят, уверяли меня, что положение такое очень благоприятно («Сатурн в своем доме»), в особенности для договоров, установления границ и тому подобной дипломатии. Что ж, возможно, так оно и есть, если только толкование этой позиции не изменилось за тысячу с лишним лет. Топарха она, очевидно, если и не ободрила, то укрепила в принятом решении. Порадовал результат топарховых изысканий и историков. Книжка, страницы которой использовал он под черновик, Х века. Особенности почерка «Записки» говорят, что писали ее не позже начала следующего, XI столетия. Найти же на этом отрезке время этой астрологической позиции оказалось проще простого. Это 964-967 годы, либо 993-996. Последние отпадают. В конце Х века рядом с Крымскими владениями Византии не было никаких ранее «справедливых» и могучих варваров, рассвирепевших на своих данников из-за «нарушенной клятвы»; да и «к северу от Дуная» тогда не было «могучих большим войском и гордящихся силой в боях» правителей. Левченко, тот самый, что обнаружил посольский статус Ольги во время ее Царьградской поездки, предположил было, что речь о непомерно знаменитом сыне нашего героя. Но в 90-е годы Х века он никак не мог отогнать от границ бывших вассалов своего отца и деда. О «силе в боях» говорить не приходится: самое яркое летописное свидетельство на этот счет говорит, как он… прятался от врагов под мостом. Только попытайтесь представить на его месте Олега, Игоря или самого Святослава! Никто и не считал его при жизни не то, что великим или славным – сколь нибудь заметным воином и полководцем.
Зато слава нашего героя долетела до Византии. И именно таким – «могучим», «гордым», «сильным в бою» – рисуют его византийские хроники.
Итак, «царствующий» – это Святослав. Тогда соседние с Климатами земли – Хазария. А. Н. Сахаров предполагает, что речь идет о тех самых хазарских беженцах, вернувшихся под клятвой повиновения русам в родные места. Они, по мнению исследователя, эту клятву не сдержали, и, вполне естественно, поплатились за это. Может быть, так. Но может быть, «записка» просто отразила впечатление византийцев от разгрома Хазарии. По-древнерусски клятва и миропорядок назывались одним словом «рота». И причина истребления варварами-русами богатых городов Хазарии, коими, по мнению ромеев, следовало бы «управлять… к собственной выгоде в добром порядке», в нарушении хазарами законов миропорядка. Тогда сообщение «Записки» следует поставить в ряд с сообщениями Ибн Хаукаля и русской сказки.
Многозначителен и титул, которым награждает – в официальном документе! – топарх нашего героя. В начале книги мы говорили, с какой неохотой ромеи признавали царский титул за чужими правителями, даже христианами. Очень долго византийцы не признавали имени царя за царем болгар, за кайзером Оттоном. А тут вдруг язычник – и «царствующий»!
Но вернемся к топарху. Он проехал через некую «Черную крепость» – Маврокастрон – к «поселению» Бориону в устье Днепра. Там топарх со спутниками перезимовали. Местные жители, узнав о цели поездки, приняли чиновника очень радушно и гостеприимно. Его снабдили фуражом, припасами, проводниками. Выезжавшему топарху «рукоплескали», глядя, «как на близкого себе и возлагая большие надежды». Легко понять радость людей из неукрепленного селения на самой дороге из Руси в Крым. Война Климатов с русами сулила Бориону разрушения и гибель, мир – жизнь.
«Царствующий на север от Дуная» принял топарха милостиво, удостоил беседы. Он согласился оказать Климатам свое покровительство, оставить топарху его власть и даже не возражал против присвоения им одной из запустевших после похода русов хазарских областей. Так что для Климатов все кончилось благополучно.
Но сама ситуация, с точки зрения Константинополя, была, безусловно, нездоровой. Чтобы имперский чиновник – ладно бы еще просто вел переговоры с варварами! Но чтобы он самочинно ездил к их вождю за решением судьбы имперских владений?! Величал его «царствующим» и получал от него подтверждение титула и власти?! Этак он вскоре и вовсе решит, что его столица не на Босфоре, а там, «на север от Дуная»! Сегодня он ездит к варвару за покровительством – завтра станет отправлять ему налоги!
Опытный чиновник, топарх не мог не понимать, что его, пусть единственно верное в этих условиях, поведение, выглядит очень подозрительно. Оттого и путается в черновике доклада, яростно вычеркивает строки, никак не может определиться с порядком изложения событий («Записка» начинается возвращением топарха в Климаты и заканчивается «советом» и кратким описанием поездки к «царствующему на север от Дуная»), оттого и валит всю вину на «советников», отчаянно подчеркивая свою верность престолу. Оттого и расписывает радость и поддержку населения – не было вы истории деспотии, не ссылавшейся на «глас народа», «интересы нации», «общественное мнение». И даже свои упражнения в звездочетстве приплетает затем же: «Это не я! Я не виноват! Так решили звезды, так решила сама Судьба!».
Нет, все же это замечательно – чиновник православной империи включает в доклад отрывок из гороскопа, без пояснений и комментариев, явно рассчитывая на сведущее в звездной премудрости начальство. Когда читаешь негодующие излияния нынешних пастырей по поводу «языческого засилья суеверий и астрологии», вспоминается родина православия – богоспасаемая Византия…
Кто-то может спросить: а почему, в таком случае, топарх не попытался попросту утаить свое путешествие в Киев? Вопрос, конечно, очень наивный. Доносительство во Втором Риме процветало, если не со дня его основания, то со времен Юстиниана Великого. Того Юстиниана, что, по словам Прокопия Кесарийского, постановил отдавать всякое спорное дело на расследование донесшему первым. Единственным шансом топарха было как раз донести первым, успеть представить имперским властям свою версию событий. Иначе —двойное обвинение – в сепаратных переговорах с врагом, и в попытке их утаить. Явная измена, со всеми вытекающими…
Неизвестна дальнейшая судьба топарха. Поверили ли его оправданиям, сохранил ли он пост, свободу и жизнь? Одно несомненно: после «Записки» власти, если и пропустили мимо ушей грохот рухнувшего каганата, уже не могли оставить без внимания вышедшую к северным рубежам Восточного Рима державу.
Тем паче, что во главе империи в кои то веки стоял не бражник и не книжник, не завсегдатай кабаков или библиотек, а боевой офицер, полководец. Впрочем, новый император и извилистая дорожка, приведшая его на трон – уже совершенно другая история.
